Убегай

      В отличие от остальных, у Мэттью действительно был выбор, да сомнительный, да ведущий в один конец, но всё-таки выбор. И в этом было его самое главное преимущество. Мама с самого детства учила его быть послушным и помогать другим, отец же ругался, уверенный, что маленькому Мэттью нужен более крепкий стержень, чтобы быть готовым столкнуться с жестокой реальностью и не сломаться, а сам Мэттью решил, что ему нужно всё и сразу, сейчас же он понимает — собственная жадность по сути спасла ему жизнь.

***

      В приюте он прослыл главным помощником, другом и просто солнышком, тот, кто, несмотря на все невзгоды, светит с каждым годом всё ярче, единственное, чего не подозревали сотрудники и сироты — его свет на самом деле призван ослеплять, потому что Мэттью никогда не был идиотом, он слишком взрослый и слишком внимательный, чтобы не замечать, как дети, что всего пару дней назад обещали писать письма и навещать старых друзей, исчезали без следа, а их место занимали новые игрушки. Но Мэттью вовсе не был напуган этим, нет, он был в ужасе, до дрожи в пальцах и ярких кругов в сжатых до боли глазах, его сердце билось чаще перед каждым визитом к врачу, «профилактические» осмотры уже давно перестали быть такими невинными в его глазах, каждая капля крови, каждый шаг на весы — во всём виделась подготовка, анализ, холодный и бессердечный, Мэттью смотрел на сотрудников и в глубине их радужек замечал то и дело мерцающий огонёк, словно предупреждение о бесчеловечной жестокости, идущей из самых тёмных уголков их гнилых душ.       Именно поэтому Мэттью начал совершенствоваться, он выводил свои представления на новый уровень, принося в жертву свой сон и ментальное состояние, а взамен получал аплодисменты и похвалу от начальников этого цирка, которые были рады впервые за столь долгое время получить сообразительного кобеля: потенциальный вожак блеющего стада, что поведёт их всех на убой с самой широкой улыбкой на лице. Мэттью соглашался на эту роль, хотя всё внутри молило прекратить этот ад и сделать хоть что-нибудь, но здравый смысл раз за разом побеждал. В какой-то момент он отчаялся, сна становилось меньше, «усыновлённых» сирот больше, а собственное сознание держалось лишь на лжи, которую Мэттью вдалбливал себе так, что обзавидовалась бы любая мисс Грейси.       Когда Мэттью наконец вознаградили за его труды, он не почувствовал радости, лишь холод от осознания, что пора, хозяева цирка были довольны, они решили оставить его при себе, использовать дальше, оставить в живых, чтобы выжать все соки. Мэттью согласился на это, потому что знал, каких усилий стоило другим учёным уговорить Харли Сойера не пускать его на фарш самым первым, он буквально чувствовал, как натягивается тонкая нить, с помощью которой ему удавалось балансировать над пропастью, и Мэттью согласился, удержав равновесие.

***

      В университет Мэттью так и не попал, в конце концов, это не было выходом, лишь новой клеткой, обманкой для тех немногих, кто возомнил себя выжившими. Он не был уверен, сотрудничают ли организации напрямую или поставляют друг другу нечто более ужасающее под покровом ночи, но он чётко понимал — войти на территорию университета всё равно что добровольно сунуть ногу в капкан, стоит обучению закончиться, и его всеми правдами и неправдами утянут обратно в ад, выкрашенный яркими цветами. Именно поэтому он сошёл с поезда на самой брошенной и затхлой станции, где практически не было людей и камер, он двигался в тени, словно преступник, и судорожно пересчитывал свои скромные накопления, часть из этого выдала компания в качестве подарка на совершеннолетие, часть с тихими смешками и подмигиваниями вручали сотрудники, те, кому он так бескорыстно, по их мнению, помогал. Мэттью не сопротивлялся, улыбался во все тридцать два и был вежлив настолько, что сводило скулы. Никто из этих людей не знал, с каким болезненно параноидальным желанием он вглядывался в часы, желая и одновременно боясь услышать, как стрелки останавливаются на двенадцати, как будто весь его план и возможная свобода по взмаху волшебной палочки обратятся в тыкву и стаю крыс, а после его свяжут и уложат на операционный стол, тогда последним воспоминанием Мэттью Хэллорда станет ухмыляющееся лицо доктора Сойера, который наконец получил своё.       Но он отбросил эти мысли, сжимая в руках свой билет, не на поезд, нет, а на волю. Мэттью забежал в полупустой вагон, словно захлопнув дверь перед носом собственного ада с таким усердием, что едва не вырвал ручку, в глазах потемнело от резкого осознания, но вонь от сигарет и чего-то тухлого ни капли не мешала ему чувствовать пьянящую радость, дышать стало легче в разы.

***

      Следующие несколько лет были проведены Мэттью в постоянном страхе, он боялся, что в какой-то момент ему позвонят в дверь и на пороге будут стоять люди со знакомыми бейджами на груди или того хуже — всё происходящее окажется сладким сном, галлюцинацией, призванной одурманить его мозг, прежде чем вырезать его и запихнуть под плюшевую оболочку. Но время шло, Мэттью рос, сменил несколько городов, работ и имён, отрезал волосы, обзавёлся щетиной и шрамом над губой, проколол уши, сделал тату, опоясывающее правое запястье, и всем вокруг говорил, что таким образом хотел запечатлить на своей коже древнюю мудрую цитату, хотя на деле смысл кривых символов был известен лишь его пьяному другу, решившему в один вечер стать тату-мастером.       В какой-то момент Мэттью осознал: его отпустили, нашли замену, может, забыли или решили сжалиться, позволив верному псу сбежать на старости лет, ему было не важно, главное — его безопасность. Даже повторяющиеся кошмары, где то и дело слышались крики тех, кто доверял ему, кто ждал его, не могли пересилить простой человеческий страх, Мэттью вырвал свою свободу зубами, неважно, что путь к этому лежал через предательство, ложь и эгоизм, Мэттью Хэллард отдал слишком много окружающим, чтобы не потребовать ничего взамен.

***

      Квартира, в которой он обитал, была небольшой, но её вполне хватало для одинокого мужчины, чья жизнь состоит из работы, друзей и случайных знакомств на одну ночь, и Мэттью любил её такой, какой она была, что, кажется, даже начал забывать, чем ему пришлось пожертвовать ради банальных человеческих радостей, он действительно расслабился, думая, что раз отпустил прошлое, то и оно решило оставить своего отпрыска в покое.       Но на столе лежит письмо, написанное корявым детским почерком, и каждая строка в нём, словно раскалённый нож, входит в самую душу, выгоняя оттуда все затаившиеся в немом страхе тени.

Найди цветок.