Любить и не жаловаться

— Сиди тихо и никуда не суйся, да? — ехидно шепчет Жан. Пьер готов рычать: от усталости, от раздражения на Жана, но в первую очередь, конечно, от злости на себя. Хотя шхуна, угнанная у пиратов, и спрятана на Северной стоянке, толку от этого теперь никакого: вздумай они пытать, чтобы это вызнать, Пьер непременно проговорится, особенно если возьмутся не за него, а за Жана. И зачем Жан вообще полез за ним в форт? — Ну вот и сидел бы, — ядовито отвечает Пьер. — Ты-то знал, что здесь пираты. День был тяжёлым, у Пьера аж ноги подламываются, хорошо бы поспать — тем более выделили им не худший угол в доме, ещё и Тэлбот укрыл своим камзолом. Но сон не идёт; может быть, потому, что с возвращением в форт неприятности вовсе не закончились, и теперь Пьера потряхивает, а стоит закрыть глаза — он видит мёртвых пиратов на дне залива. Как тут спать? — Я хотел тебя предупредить. — Жан, устроив голову на его плече, виновато смотрит снизу вверх. — Весь день караулил у форта, а когда понял, что не успеваю перехватить… Ну, я не мог просто уйти и оставить тебя одного! «И теперь мы тут вдвоём, вот счастье-то», — вздыхает Пьер. И приглаживает его растрепавшиеся волосы. Жан очарователен в своей трогательной ребячьей любви, и Пьер, конечно, любит его в ответ — может, не так крепко, как следовало бы любить семью, но любовь всегда давалась ему нелегко, в отличие от иных сильных чувств, вроде гнева и зависти. И даже когда он злится на проделки Жана, даже когда еле сдерживает желание оттаскать его за уши, — любовь всё равно теплится где-то в солнечном сплетении. И как он признался Тэлботу и ни за что не признается самому Жану: он не хотел бы себе иного брата, пусть самого тихого и послушного, безропотно оставшегося присматривать за матушкой и трактиром, — нет, нет, спасибо, не нужно. Конечно, первый ночной разговор на палубе не стал единственным, и слово за слово сложилась традиция: если днём и по вечерам историями делился Тэлбот, то ночью наставала очередь Пьера его развлекать. Пьер мог рассказать не так много, в основном про людей, что захаживали в трактир или останавливались там, да про брата с сестрой: жизнь его была не слишком интересной (зато безопасной!). Но Тэлбот слушал с любопытством, порой даже забывая про трубку; может быть, скучал по спокойным временам, которых давно не знал — если вообще знал хоть когда-то. После истории о том, как Жан полночи просидел на дереве, потому что застрял и не смел позвать на помощь, чтобы родители не узнали, что он вместо сна сбегает из дома и исследует бухту, Тэлбот, отсмеявшись, признался: «Вообще, у меня тоже есть младший брат». «О, — воскликнул Пьер, — значит, вы меня понимаете!» А он качнул головой: «Боюсь, это скорее он понимает тебя»; и Пьер смерил его таким же строгим взглядом, какой обычно доставался провинившемуся Жану, и Тэлбот снова рассмеялся: «Да, он так же смотрел, когда в очередной раз спасал меня от виселицы». Сейчас, вспоминая об этих вечерах, Пьер чувствует, как покалывает щёки. О, до чего наивен он был, до чего глуп. — Прости, что не окликнул тебя, — покаянно шепчет Жан, всё это время, видать, думавший о случившемся. — Я побоялся, что пираты услышат, но надо было, конечно, закричать, и тогда мы бы убежали… — Что было, то было, — устало успокаивает Пьер. — Всё, давай спать: завтра будет непростой день. Жан умоляюще заглядывает в глаза и чуть не скулит: — Завтра нас убьют, да? — Ну что за глупости, — морщится Пьер, хотя сердце у него, конечно, не на месте, — да кому нужно… — Я убью вас немедленно, если не заткнётесь, — хрипло обещает Тэлбот, — и тогда за завтрашний день переживать не придётся. Как ни странно, это не пугает Жана до слёз, чего Пьер, признаться, ожидал. Наоборот — фыркнув, он забивается под бок и, поёрзав, послушно засыпает; и Пьер, слишком уставший, чтобы и дальше переживать, наконец отключается тоже. Ему не снятся ни мёртвые пираты, ни сокровища, ни родной трактир — ничего.

***

Просыпается Пьер не от шума голосов или шагов — от запаха табака: в доме пусто, лишь Тэлбот, оперевшись на бочку, курит и разглядывает их с Жаном. Под глазами у него глубокие синие тени, в цвет камзола; может быть, он так и не заснул ночью, а может быть, он уже много ночей не спит. При мысли об этом Пьер чувствует мимолётное злорадство — и Тэлбот, словно уловив, ухмыляется: — Если повезёт, сегодня нас не убьют. «Можешь радоваться моим неприятностям, — чудится в его словах, — но помни, что сейчас мы в одной лодке, так что радость твоя будет недолгой». — Надеюсь, что повезёт, — серьёзно отвечает Пьер. И будит Жана: хорошо бы привести себя в порядок и поесть, прежде чем их потащат на поиски сокровищ. Тем более, как успел шепнуть Жан, сокровища уже выкопаны (именно поэтому пиратам и отдали карту), а значит, прогулка им предстоит весёлая, и лучше переживать её опрятными и на сытый желудок. Но у провидения на этот счёт оказываются свои планы. Когда Пьер и Жан завтракают жареной свининой (Пьер машинально придвигает брату лучшие куски), в дом врывается один из пиратов, Гарри. — Капитан, сэр, к острову приближается корабль! — сообщает он, шумно дыша. — Мы полагаем, он собирается бросить якорь! Пьер замирает: корабль! Может быть, их уже хватились и отправили помощь? С другой стороны, кажется, помощь им не то чтобы нужна, а если пираты захватят судно… Нет, мало времени прошло, чтобы спасения ждать. Но кого же тогда сюда принесло? — Ну так пойдите и узнайте, что ему нужно! — ворчит Тэлбот. — Всему-то вас учить! — Томми и Чарли уже отправились, сэр, а я пришёл доложить вам: мы решили, что стоит поставить в известность сразу, не дожидаясь подробностей. Тэлбот, хмыкнув, смотрит на Гарри одобрительно: — А вы не так глупы, как я думал. Раз уж пришёл, стой тогда на часах: будешь и дальше докладывать, если увидишь что-то подозрительное. — И провожает его напряжённым взглядом. Волнение лишает даже намёков на аппетит, так что, оставив еду Жану, Пьер наблюдает, как Тэлбот сосредоточенно набивает и раскуривает трубку. Вид у него мрачный, и неудивительно, что, заметив взгляд Пьера, он вновь ухмыляется: — А вы ведь знаете, почему нам отдали карту, да? Только ни за что не скажете, не вспомните, как добр я к вам был… — Густой дым собирается под потолком, неохотно утекая наружу. — Ну и не надо, не говорите, я бы на вашем месте не сказал: доверять вообще никому нельзя. — Вам страшно? — спрашивает Жан, ничуть не напуганный ворчанием, и Тэлбот добродушно смеётся: — Страшно мне было, когда ногу разворотило так, что её отре́зать пришлось, и то не когда отреза́ли, а когда думал, что от потери крови умру. А сейчас — волнительно слегка. «Он врёт», — понимает Пьер, ведь дрожит рука, сжимающая трубку, и уголок губ кривится в нервной улыбке. Может быть, это и правда не страх, но — едва ли лёгкое волнение. А у Жана, ничего этого не замечающего, вспыхивают глаза. — Расскажите про ногу! — Жан! — одёргивает Пьер, а Тэлбот наигранно удивляется: — А я не рассказывал? Ну ладно, всё равно ждём пока, так отчего бы… — Покосившись в сторону двери, он на мгновение прикусывает кончик трубки и начинает: — В общем, случилось это лет эдак много назад, в одном бою… Тэлбот успевает рассказать до конца — до того, как долго учился управляться с костылём, «но хочешь жить — умей вертеться», — прежде чем дверь приоткрывается и в дом заглядывает явно удивлённый, если не смущённый, Гарри. — Капитан, человек с корабля… Он хочет вас видеть, и он… называет себя вашим братом, сэр, Ричардом Тэлботом. Брат? Неужели тот самый? А Пьер, признаться, думал, что Тэлбот мог и приврать, втираясь в доверие. — У вас есть брат? — едва не подпрыгивает Жан. — И он тоже пират, да? — О нет, он хуже, — кривится Тэлбот. Машет Гарри: — Ну пусть приходит сюда, я к нему не поползу! — и, цокнув языком, восхищённо прибавляет: — Ах он мелкий засранец! Пьер тяжело вздыхает: несложно догадаться, какое слово на ближайшие дни станет у Жана любимым.

***

— Ах ты мелкий засранец! — Я тоже рад тебя видеть, — сухо кивает невысокий рыжий мужчина, гладко выбритый, в опрятной дорожной одежде, — видимо, и впрямь тот самый Ричард Тэлбот. А затем, несмотря на разницу в росте, ловит своего брата за ухо, выкручивает его, заставляя поморщиться, и шипит: — Я бы много хорошего тебе сказал, но не буду при детях, так что радуйся, что прилетит тебе, когда я уже остыну! А теперь, будь добр, познакомь нас. — О, я радуюсь, — ворчит Тэлбот, потирая освобождённое ухо. И, вздохнув, изображает поклон: — Мой брат, Ричард Тэлбот, архиепископ Дублина, прошу любить… и не жаловаться. Жан, потянув Пьера за рукав, громко шепчет: — Я хочу быть таким, когда вырасту! «Ну, не пиратом, — думает Пьер, — и на том спасибо». — А эти милые дети — Пьер и Жан Кошоны, мои заложники; это чтобы ты не решил, что я начал брать детей в пираты. — Но ты начал брать детей в заложники! Джон Тэлбот необычайно проворно отскакивает в сторону, не позволяя поймать себя за второе ухо, и заверяет: — У меня не было выбора! И если ты успокоишься, я всё объясню! — Тебе придётся объяснить, даже если я не успокоюсь, — ядовито улыбается Ричард Тэлбот. Но всё же проходит в глубь дома, пожимает руки Пьеру и Жану («Для вас — просто Ричард») и, по-хозяйски облокотившись на бочку, велит: — Давай, рассказывай. Цыкнув на сопровождавших Ричарда пиратов — те немедленно исчезают за дверью, — Джон Тэлбот, неловко поглаживая бороду, начинает рассказ с того дня, как они узнали, у кого хранится карта. А Пьер, слушая вполуха, думает: лишь бы архиепископ не оказался таким же жадным, как брат, и не конфисковал все сокровища на нужды Церкви. Он, в конце концов, рассчитывал что-нибудь матушке привезти.