Серебро и сталь

В зеркалах вокруг него больше никто не жил. Он забыл, как выглядит его лицо; он забыл, когда зеркала в этой комнате перестали отражать отсутствие и начали отражать клубящуюся тьму, алчную, но безглазую, не умеющую вылепить ни черт лица, ни пальцев рук, способную смотреть только чужими глазами. Тьма была единственным свидетелем его одиночества — и всё же не её он искал, неотрывно вглядываясь в серебряную зеркальную глубину. Он искал там женщину в белом — женщину, которой было бы достаточно одного лишь слова или взгляда, чтобы повергнуть его во прах, осознавай она в полной мере власть над его сердцем; он искал женщину, которая отражалась рядом с его пустотой и рядом с его тьмой; он искал — и не находил женщину, которую навеки запомнил несчастной: со скорбным изгибом губ, с мучительным изломом бровей, с глазами, полными слёз. Это из-за него она плакала в последний раз, снимая и со звоном роняя под ноги золото, украшавшее её тонкие запястья, тонкие пальцы, тонкую шею. «Я скучала по тебе», — звучало ложное эхо её печального голоса из глади отполированного стекла, ртутно-зыбкой, нестабильной. И: «Что ты сделал?.. Скажи мне… Скажи!» Она носила белое, выбирала золото и бирюзу; она звала его по выбранному имени; она любила его — или он хотел, чтобы она любила. «…что мы сделали?..» — прошептала она тогда, опускаясь перед ним на колени и обхватывая руками свои вздрагивающие плечи. В зеркалах вокруг него давно никого не осталось, но когда в их глади впервые за множество веков проступило чьё-то лицо, он сразу его узнал. Он не видел своего лица бесчисленные эоны лет, но именно таким когда-то было его отражение; почти таким — без смутно узнаваемой скорби в опущенных углах рта, без холодной ненависти в сухих глазах. Изогнутый клинок прошёл сквозь мёртвый уголь его сердца, сталь проскрежетала по краям рёбер, крестовина меча упёрлась в грудину, проламывая кость, — и тьма, которой он являлся, подняла руки, чтобы обнять сына.