Третий (и четвертый) лишний

Рейс задержали на два часа. Два часа Петр сидел в кресле у выхода на посадку. Он писал Илье, что задержка, что все в порядке, что не волнуйся. Илья писал в ответ, что не волнуется, но Гуменник знал эту интонацию — короткие сообщения, отсутствие смайликов, слишком быстрые ответы. Илья нервничал. Илья всегда нервничал, когда что-то шло не по плану. Самолет все-таки вылетел. Петр не мог спать — смотрел в иллюминатор на облака и думал о том, что через несколько часов он увидит Илью. Настоящего. Живого. Не картинку на экране, не голос в динамике, а человека, которого можно тронуть, обнять, вдохнуть его запах. Он вышел из зоны прилета с красными глазами — не от усталости, хотя спал последние сутки урывками. Просто в голове крутилась одна мысль, которая никак не хотела успокаиваться: «Сейчас». И он увидел. Илья стоял у ограждения, втянув голову в плечи, руки в карманах толстовки, и смотрел прямо на выход. Когда их взгляды встретились, Петр увидел, как лицо Малинина изменилось — напряжение ушло, глаза стали мягче, а губы дрогнули в улыбке, которую Гуменник знал наизусть. Ту самую, которая появлялась только для него. Петр забыл, как дышать. Он шел к нему по стеклянному коридору, и каждый шаг давался с трудом, потому что ноги не слушались. Вокруг были люди, тележки с багажом, объявления на английском, но Петр ничего не слышал. Только стук собственного сердца. Они встретились у выхода. Илья шагнул навстречу и его руки обхватили Гуменника за плечи, прижимая, удерживая, и Петр уткнулся носом в его шею, вдохнул — и мир перестал вращаться. — Ты здесь, — прошептал Малинин ему в волосы. Голос сел. — Здесь, — ответил Петр. — Я здесь. В машине они молчали. Петр смотрел на профиль Ильи, освещенный огнями встречных машин. Скулы стали острее — видимо, опять не ел, когда нервничал. Под глазами тени. Но губы все те же, и родинка над ключицей, выглядывающая из-за ворота толстовки, все там же. Малинин вел одной рукой. Вторую они сцепили на подлокотнике между сиденьями — пальцы переплелись, сжались. Илья водил большим пальцем по костяшкам Петра, и от этого простого движения у обоих перехватывало горло. Гуменник не мог оторвать взгляда от их рук. Он считал каждое касание, боясь, что это сон. Что сейчас прозвенит будильник, и он снова окажется в своей квартире, один, и будет смотреть в потолок, вспоминая, как Илья гладил его руку. — Это реальность, — сказал Илья, словно прочитав его мысли. — Откуда ты знаешь, о чем я думаю? — Потому что я думаю о том же.

***

Дом Ильи оказался теплым. Не отоплением — хотя и им тоже, — а чем-то неуловимым: светом, запахами, вещами. Гуменник переступил порог и замер. В коридоре пахло деревом, кофе и чем-то сладким — возможно, каким-то ароматизатором, который Илья купил, чтобы в доме пахло «уютно», как он говорил по видео. На вешалке висела толстовка Малинина, которую Петр узнал — серая, с капюшоном, в которой Илья ходил на тренировки. На полу стояли его кроссовки, которые он вечно скидывал, не завязывая шнурки. Сумка упала на пол где-то у порога. Гуменник развернулся, и они столкнулись. Поцелуй начался медленно. Губы скользнули по губам, пробуя, вспоминая. Но уже через секунду все рухнуло. Петр запустил пальцы в волосы Ильи, притягивая его ближе, и поцелуй стал жестче, глубже. Малинин ответил тем же — языком прошелся по нижней губе Петра, проник внутрь, и Гуменник застонал прямо в рот, чувствуя, как все внутри плавится. Они целовались взахлеб. Небрежно, жадно, болезненно. Петр прижимал Илью к стене, и тот не сопротивлялся, только тянул его за одежду, пытаясь снять с него куртку, свитер, все, что мешало касаться кожи. — Я считал дни, — прошептал Гуменник, отрываясь от его губ, чтобы прикусить мочку уха. Пальцы тряслись, когда он расстегивал пуговицу на джинсах Ильи. — Каждую ночь я представлял, как просто дотронусь до тебя. — Дотрагивайся, — выдохнул Малинин, запрокидывая голову, открывая шею для поцелуев. — Я весь твой. Давай, компенсируй все. Поцелуи не прекращались, пока они перемещались из прихожей в гостиную. Петр стянул с Ильи толстовку, не разрывая контакта, и тот ответил тем же, сдирая с Гуменника футболку. Они на секунду отстранились, чтобы перевести дыхание, и Петр замер, глядя на Малинина — полураздетого, с взъерошенными волосами, с влажными губами, с твердым членом, упирающимся в ткань джинсов. — Ты такой красивый. — Ты говорил это уже сотню раз, — усмехнулся Илья, притягивая его обратно. — И скажу еще тысячу. Руки скользили по спинам, по поясницам, по груди — везде, куда только могли дотянуться после месяцев тоски по настоящему теплу. Петр не мог насытиться — он гладил плечи Малинина, его ключицы, спину, вжимался в него так сильно, будто хотел стать частью его тела. — Я хочу тебя, — прошептал Гуменник, прикусывая мочку уха Ильи. — Сейчас. Здесь. Илья застонал, прижимая его к себе еще крепче. — Тогда чего мы ждем? Они переместились на диван. Петр откинулся на подушки, а Малинин навис над ним, покрывая поцелуями шею, ключицы, спускаясь все ниже. Гуменник на секунду замер, ловя кайф от прикосновения к разгоряченной коже. Илья уже расстегивал его ремень, тяжело дыша, когда Петр краем глаза заметил движение. Он повернул голову и застыл. На спинке кресла, стоящего ровно напротив дивана, сидели две кошки. Миу Миу и Мисти. И смотрели. Петр замер. Кровь отлила от лица, а потом прилила обратно. — Илья. — М? — Илья, поглощенный процессом, не сразу отреагировал. Он как раз стягивал с Петра джинсы и явно не собирался останавливаться. — Илья. — Гуменник перехватил его руки. — Твои кошки. Они смотрят. Малинин поднял голову, проследил за взглядом Петра и… расплылся в улыбке. — А, это. Не обращай внимания. — Не обращать внимания? Они на нас смотрят. В упор. — Они просто кошки, Петь. Им все равно. — Им не все равно. У них такой взгляд, будто они диссертацию пишут по нашим действиям… Илья хмыкнул, провел ладонью по груди Петра, пытаясь вернуть его в прежнее состояние. — Забей. Давай продолжим. — Я не могу «забить», — Гуменник уперся ладонями ему в грудь, пытаясь сохранить дистанцию. — Я чувствую себя неподобающе. — Петь… — Убери их, — голос Петра звучал тверже, хотя внутри все кипело от смеси смущения и раздражения. — Пожалуйста. — Что? — Илья приподнялся на локтях, недоуменно моргая. — Прямо сейчас? — Да. Пожалуйста. — Гуменник чувствовал, как смущение медленно превращается в злость. — Я не могу расслабиться, когда на меня смотрит четыре глаза из темноты. Я прилетел через океан, мы не виделись почти полгода, а твои кошки ведут себя как дуэньи. — Петь, это просто глупо, — Малинин все еще улыбался, пытаясь погладить его по спине, успокоить. Ему было весело от того, как эмоционально Петр реагирует. Это было так по-петровски уморительно. — Илья! — Гуменник повысил голос, и в нем прозвучало то самое рычание, которое появлялось, когда он выходил на лед и был готов бороться за каждую десятую балла. — Я серьезно. Илья посмотрел в его глаза и понял, что спорить бесполезно. И не нужно. Потому что Петр был здесь, живой, горячий, и это было важнее любых кошачьих разборок. — Ладно-ладно, — сдался Малинин, подаваясь вперед и целуя Петра в уголок губ. — Сейчас, моя королева, все уладим. Он поднялся с дивана, поправил сползшие штаны и направился к креслу. Миу Миу окинула его царственным взглядом, всем своим видом показывая, что она здесь главная и никуда не собирается. — Девочки, — сказал Илья, стараясь говорить твердо, но в голосе все равно проскальзывали смешливые нотки. — Идите в другую комнату. Кошки не удостоила его даже взглядом. — Я сейчас серьезно, — Малинин наклонился и подхватил их под пушистые животы. Он вышел в коридор, поставил на пол обеих кошек и закрыл дверь. — Доволен? Петр сидел на диване, растрепанный, полураздетый. Но в глазах уже не было злости — только нетерпение и жар. — Более чем, — выдохнул он, протягивая руку и притягивая Илью обратно на диван. Они снова столкнулись в поцелуе, и на этот раз никто не мешал. Малинин навалился на Петра всем телом, прижимая его к подушкам, и ласки стали настойчивее. Гуменник разводил ноги, обхватывая ими талию Ильи, чувствуя, как твердый член упирается ему в пах. — Я так хочу тебя, — прошептал Илья, спускаясь губами по шее Петра, покусывая, оставляя следы. — Ты даже не представляешь. — Представляю, — Гуменник запустил пальцы в его волосы, сжимая, притягивая ближе. — Я тоже. Малинин провел языком по ключицам, спускаясь к груди. Петр запрокинул голову, пальцами впиваясь в диванные подушки, чувствуя, как горячий рот находит сосок, обводит, посасывает. Он выгнулся дугой, когда Илья прикусил — не сильно, но чувствительно. — Илья… — простонал Гуменник. Малинин усмехнулся, чувствуя его реакцию, и переместился ко второму соску, уделяя ему не меньше внимания. Петр извивался под ним, хватая ртом воздух, теряя связь с реальностью. И в этот самый момент тишину квартиры разорвал душераздирающий вой. Миу Миу и Мисти, не сумев смириться с изгнанием, устроили настоящий концерт. Требовательное «мяу» чередовалось с громким, обиженным воем. А потом начался скрежет — когти царапали деревянную дверь с такой настойчивостью, будто кошки пытались прорыть тоннель. Петр замер. Его брови медленно сошлись к переносице. Лицо приняло то самое выражение, которое Илья видел на соревнованиях, когда судьи занижали оценки, — смесь праведного гнева, глубокого разочарования и готовности разорвать источник несправедливости. — Нет, — прошептал Гуменник, глядя в потолок. — Этого не может быть. Вой за дверью усилился. Мисти, судя по звукам, уже не просто скреблась, а в прямом смысле билась в дверь всем телом. Петр медленно поднял голову, утыкаясь лбом в плечо Ильи, и глухо, с чувством глубокого экзистенциального страдания, произнес: — Я убью их. И когтеточку, которая не справляется со своей задачей. И дверь. И себя заодно. Илья уже трясся от сдерживаемого хохота. Он закусил губу, пытаясь не рассмеяться в голос, но плечи его дрожали, и Петр чувствовал эту дрожь всем телом. — Петь, они просто ревнуют, — выдавил Малинин сквозь смех. — Они не привыкли, что я… что мы… Илья не выдержал — расхохотался в голос, запрокинув голову. Петр смотрел на него, и злость медленно таяла, потому что Илья смеялся. Потому что он был здесь. Потому что даже этот абсурд — с кошками, с войной за дверью — был частью их жизни, частью их общей, настоящей жизни, которую они так долго ждали. — Ты чего улыбаешься? — спросил Малинин, заметив, как уголки губ Петра дрогнули. — Ничего, — проворчал Гуменник, но в голосе уже не было раздражения. — Просто ты смешно выглядишь, когда смеешься голым на диване, пока твои кошки пытаются взломать дверь. — Не мои. Наши. Теперь наши. Петр закатил глаза, но внутри стало тепло. — Ладно, — он решительно встал с дивана, протянул руку Илье. — Вставай. — Куда? — В другую комнату. Ту, где нет кошачьих мисок, лежанок и прочих атрибутов пушистого владычества. Малинин послушно поднялся, и Петр, игнорируя кошачий ор, который к этому моменту достиг крещендо, повел его по коридору в дальнюю комнату — ту, где стоял рабочий стол Ильи, лежали ноутбук, какие-то бумаги, и, главное, не было кошек. Гуменник захлопнул за собой дверь и только после этого выдохнул. — Если они начнут ломиться сюда, — сказал он мрачно, — я вынесу их на лестничную клетку. — Не вынесешь, — улыбнулся Илья, подходя ближе. — Ты их любишь. — Сейчас — нет. — А меня? Петр посмотрел на него. Малинин стоял посреди комнаты, полураздетый, растрепанный, с раскрасневшимися губами и глазами, в которых горело что-то такое, от чего у Гуменника внутри все переворачивалось. — Тебя — да, — выдохнул Петр, делая шаг навстречу. — Тебя — очень. — Ты такой, — прошептал Малинин. — Такой весь. Я соскучился. — Я тоже, — выдохнул Петр, и все раздражение ушло, оставив только жар, только желание, только Илью. Поцелуй был уже не тем, что на диване. Там была игривость, смех, попытки вернуть ускользающую атмосферу. Здесь все рухнуло. Здесь Илья целовал так, будто хотел выпить его целиком — жестко, глубоко, с напором, от которого у Гуменника подогнулись колени. Язык проник в рот, скользнул по небу. Петр застонал прямо в поцелуй — низко, чувствуя, как член мгновенно наливается кровью, упираясь в бедро Малинину. Илья оторвался от его губ, чтобы пройтись зубами по челюсти, спуститься к шее. Петр запрокинул голову, почувствовав горячее дыхание на коже, прикусывающие, влажные поцелуи, от которых по позвоночнику бежали мурашки. — Наконец-то, — прохрипел Гуменник, выгибаясь навстречу. Илья отстранился ровно настолько, чтобы стащить с Петра остатки одежды. Он провел ладонью по внутренней стороне его бедра, и Гуменник вздрогнул, потому что прикосновение было почти невесомым, контрастируя с той грубостью, что была секунду назад. — Красивый, — выдохнул Малинин, поднимаясь. — Мой. Он стянул с себя собственные боксеры одним движением, и Петр на секунду зажмурился, увидев его член — полностью возбужденный, твердый, с набухшей головкой. От предвкушения у него свело низ живота. Пульсирующая головка, чуть влажная, темно-розовая на фоне напряженной кожи, выглядела так, будто Илья был на грани уже несколько часов. Гуменник сглотнул, чувствуя, как в паху становится почти болезненно тесно. Они столкнулись снова — голыми, разгоряченными, вжатыми друг в друга так сильно, что между телами не оставалось воздуха. Петр чувствовал каждый сантиметр Ильи: твердую мышцу груди, прижатую к его груди; напряженный пресс, трущийся о его живот; член, который скользнул между его бедер, оставляя влажную дорожку. Головка скользнула по внутренней стороне бедра, почти коснулась яичек, и Петр вздрогнул от этого скольжения — мокрого, горячего, обещающего. Малинин прижался теснее, и их члены оказались зажаты между их животами — два твердых, пульсирующих ствола, трущихся друг о друга с каждым движением. Гуменник чувствовал, как головка Ильи упирается ему в низ живота, оставляя липкий след, как его собственная головка натыкается на напряженные мышцы пресса Ильи, и от этого трения воздух выходил из легких со стоном. — Хочу тебя, — прошептал Малинин ему в губы, и в этом шепоте было столько же нежности, сколько и животной потребности. Его руки скользнули по ягодицам Петра, сжали, раздвинули, пальцы прошлись по ложбинке, задев вход, и Гуменник дернулся, потому что даже это легкое касание отозвалось разрядом в позвоночнике. — Хочу быть в тебе. — Да, — Петр запустил пальцы в его волосы, притягивая к себе. — Давай. Пожалуйста. Они переместились к кровати — не разрывая контакта, путая шаги, спотыкаясь о сброшенную одежду. Илья толкнул Гуменника на матрас, и тот упал на спину, пружины скрипнули под весом двух тел. Петр раскинулся на простынях, глядя снизу вверх — волосы разметались по подушке, грудь тяжело вздымалась, член лежал на животе, пульсируя в такт сердцу, из головки медленно сочилась прозрачная капля, стекая по стволу. Малинин навис над ним, рассматривая его жадно, с голодом, от которого Петру стало жарко. Это пьянило. Илья провел пальцами по его груди — медленно, от ключиц до сосков, заставив их затвердеть, — и Гуменник выгнулся, ловя ртом воздух. Малинин накрыл его тело своим, и Петр почувствовал вес — твердый, горячий, настоящий. Каждый сантиметр соприкосновения отзывался электричеством. Гуменника колотило от одного только веса Ильи на себе. Их члены снова оказались прижаты друг к другу — влажные головки скользнули, встретились, разошлись, и от этого трения у Петра потемнело в глазах. Грудь Ильи терлась о его соски, заставляя их становиться еще тверже, и каждое движение отдавалось пульсацией в паху. Малинин начал спускаться. Он целовал его шею — медленно, с прикусами, оставляя темные следы, которые потом будут видны, и Гуменник не мог заставить себя возражать. Наоборот — он запрокинул голову, подставляясь, желая. Он целовал ключицы, впадинку между ними, затем грудь. Провел языком вокруг соска, дунул — и Петр выгнулся дугой, вцепившись в его плечи, ногтями впиваясь в кожу. Илья усмехнулся, чувствуя реакцию, и уделил внимание второму соску — лизал, покусывал, посасывал, пока Гуменник не начал извиваться под ним, хватая ртом воздух, сжимая бедрами его талию. — Илья, пожалуйста… — простонал Петр, не в силах больше терпеть эту медленную пытку. Его член пульсировал, упираясь в живот, капли смазки растекались по коже, и каждое движение Малинина, каждый выдох на разгоряченную кожу приближал его к грани. Но Илья не спешил. Он целовал живот — каждую мышцу, спускаясь все ниже, оставляя влажную дорожку. Пальцами гладил внутреннюю сторону бедер, раздвигая их шире, и Гуменник послушался, открываясь, подставляясь. А потом горячий рот наконец коснулся его члена. Илья взял его в рот — сразу глубоко, без предупреждения, и Петр застонал. Он вцепился в волосы Малинина, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижать сильнее. Илья умел это делать. Знал каждую точку, каждый стон, каждую дрожь. Он двигался ритмично. Погружался до основания, чувствуя, как головка упирается в небо, — и Гуменник выгибался, пальцами сжимая простыни. Выходил почти полностью, играя языком по головке, обводя чувствительный край, проникая в щель, собирая капли предэякулята, — и Петр вздрагивал, бедра начинали дрожать. Снова погружался, и Гуменник чувствовал, как член скользит по языку, по небу, упирается в горло, и это ощущение — влажное, горячее, всеобъемлющее — стирало все мысли. Петр смотрел на него сверху. На растрепанную макушку. На скулы, которые ходили ходуном. На влажные губы, обхватывающие его член, растянутые, блестящие от слюны. На то, как мышцы шеи Ильи напрягались и расслаблялись в такт движениям. Малинин поднял глаза — встретился с ним взглядом, не прерываясь, — и в этих глазах было что-то, от чего Петра накрыло новой волной жара. — Илья, я сейчас… — выдохнул он, пытаясь предупредить, дернул его за волосы, чтобы отстранить. Но Илья только ускорился, застонал вокруг него, и от вибрации Гуменника накрыло. Он кончил, выгибаясь на кровати, сжимая бедрами голову Ильи, чувствуя, как тот принимает все, не останавливаясь, пока последние спазмы не затихли. Сперма выходила толчками, горячая, густая, и Малинин глотал, не отрываясь, пока Петр не обмяк, обессиленный, тяжело дыша. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как тело превращается в желе. Ноги дрожали, пальцы рук онемели от того, как сильно он сжимал простыни. Сердце колотилось где-то в горле, и он слышал этот стук в ушах. Малинин поднялся. Петр услышал, как тот вытер губы — тыльной стороной ладони, наверное, — и почувствовал, как матрас прогнулся под его весом. Илья навис над ним, и Гуменник открыл глаза. — Это было только начало, — прошептал Малинин, целуя Петра в уголок губ, и Гуменник почувствовал вкус собственной спермы — солоноватый, терпкий, смешанный со вкусом Ильи. — Я знаю, — выдохнул Петр. Он уже чувствовал, как член снова начинает наливаться, потому что вид Ильи сверху — с влажными губами, расширенными зрачками, с твердым членом, упирающимся ему в живот, из головки которого уже сочилась прозрачная капля, готовая упасть на кожу Петра, — заводил быстрее любого стимулятора. Малинин потянулся к тумбочке, нащупал смазку. Его руки дрожали — настолько он сам был на пределе, сдерживая себя, пока дарил удовольствие Гуменнику. Петр заметил эту дрожь, и внутри что-то сжалось от нежности. — Иди сюда, — позвал он. — Я готов. Илья выдавил смазку на пальцы, и Петр вздрогнул от холода, когда первый палец коснулся входа. Но холод быстро сменился теплом — Малинин вводил палец медленно, чувствительно, давая привыкнуть, и Гуменник расслабился, принимая. — Расслабься, — прошептал Илья, и Петр послушался, выдыхая, позволяя мышцам раскрыться. Малинин добавил второй палец, растягивая, раздвигая. Петр чувствовал, как пальцы скользят внутри, смазанные, уверенные, как они разминают стенки, подготавливая. А потом Илья нашел то самое место. — Там… — прошептал Гуменник, выгибаясь, когда пальцы надавили на простату. — Еще. Илья массировал ее круговыми движениями, и Петр сжимал простыни, ловил ртом воздух, чувствуя, как волны удовольствия накатывают одна за другой. Каждое прикосновение отзывалось пульсацией в члене, который снова был полностью твердым, упираясь в живот. Пальцы Малинина скользили внутри, растягивая, и Гуменник слышал влажные звуки — неприличные, громкие, от которых кровь приливала к лицу. Илья добавил третий палец, растягивая шире, готовя. Петр уже не мог соображать — только стонал, повторял имя Ильи, умолял. — Хватит, — выдохнул он, когда растяжения стало достаточно. — Хватит, я готов. Малинин убрал пальцы, и Петр сжался вокруг ничего, и это ощущение было невыносимым. Но пустота заполнилась сразу же — головка члена уперлась в расслабленное отверстие, влажная, горячая, пульсирующая. Илья надавил. Медленно. Не торопясь. Головка вошла — и Гуменник замер, чувствуя, как мышцы растягиваются, принимая ее. Ощущение было одновременно болезненным и сладким. Малинин тоже замер, давая привыкнуть. Они смотрели друг на друга — в полумраке, в отраженном свете торшера, глаза в глаза. Петр видел, как напряжены мышцы Ильи, как он сдерживает себя, чтобы не войти резко, не сделать больно. Пот выступил на лбу Малинина, скатываясь по виску. — Люблю тебя, — прошептал Илья. — Докажи, — выдохнул Петр, и в его голосе было и вызов, и мольба одновременно. Малинин вошел до конца. Одним глубоким, плавным движением. Гуменник вскрикнул — громко, не сдерживаясь, — выгнулся, обхватил Илью ногами за талию, пятками вдавливая в поясницу, притягивая ближе, глубже. Он чувствовал, как член заполняет его полностью, как пульсирует внутри, как мышцы сжимаются вокруг него, не отпуская. Илья уткнулся лицом в его шею, тяжело дыша. Петр чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое, — чувствовал, как член дергается внутри него в такт сердцебиению. — Двигайся, — прошептал Гуменник в его волосы. — Пожалуйста, двигайся. Илья начал медленно. Длинные, глубокие толчки, при которых он выходил почти полностью — так что только головка оставалась внутри, — и снова погружался до основания. Петр чувствовал каждое движение. Как головка скользит по внутренним стенкам, собирая смазку. Как расширяется в самом узком месте, заставляя мышцы растягиваться еще сильнее. — Быстрее, — попросил Петр, и Малинин послушался. Ритм ускорился. Уже не было места медленной чувственности — только животная потребность, только хриплые стоны, только звук влажных ударов, когда тела сталкивались снова и снова. Кровать скрипела в такт движениям, изголовье билось о стену. Гуменник вцепился в спину Ильи, царапая ногтями, оставляя красные полосы. Малинин застонал от боли и удовольствия, входя еще жестче, еще глубже. — Да… — Петр потерял связную речь, только повторял этот слог, подстраиваясь под ритм, встречая каждый толчок движением бедер. Его член был зажат между их животами, терся о пресс Ильи с каждым движением, и это трение добавляло еще один слой удовольствия. Малинин приподнялся, меняя угол. Он взял Петра за бедра, приподнял, входя под другим наклоном, — и Гуменника накрыло. Член Ильи ударил точно в простату, раз за разом, и по телу Петра прошла судорога. Он кончил, не прикасаясь к себе. Это было не похоже на первый раз. Медленная, глубокая волна, которая поднималась откуда-то из позвоночника, распространялась по всему телу, заставляя его выгибаться, кричать, сжиматься вокруг Ильи с такой силой, что тот не выдержал. Малинин вошел в последний раз, до отказа, и кончил следом. Глубоко, с хриплым стоном, уткнувшись лицом в шею Петра. Гуменник чувствовал, как горячая волна разливается внутри — толчками, с каждым сокращением мышц, — как член Ильи пульсирует, изливаясь, как их тела содрогаются в унисон. Сердце колотилось где-то в горле. Петр смотрел в потолок, чувствуя, как по телу разливается тягучее, полное удовлетворение — от кончиков пальцев до макушки. Каждая клетка тела гудела, напоминая, что она живая, что она чувствует, что она наконец-то получила то, чего ждала месяцами. — Я забыл, как это… — прошептал Петр, и голос его сел до неузнаваемости. — Как это офигенно. Илья хрипло рассмеялся, приподнимаясь на локтях, чтобы посмотреть на него. В глазах у него было что-то теплое, мягкое, такое, что Гуменник видел только здесь, только в эти моменты. — Напомнить? — Обязательно, — Петр улыбнулся, провел пальцами по его спине, оставляя дорожку на влажной коже. — Но сначала дай отдышаться. И воды попить. Я, кажется, забыл, как дышать. Илья перекатился на бок, выходя из Гуменника, и оба поморщились от потери — Петр почувствовал, как горячая жидкость вытекает, стекая по внутренней стороне бедра. Но через секунду Малинин уже притянул Петра к себе, укутывая в объятия, прижимая спиной к груди, обхватывая руками. — Ты как? — тихо спросил Илья, гладя его по животу, по груди, без цели, просто касаясь. Пальцы скользнули по ключицам, по шее, по влажным волосам. — Лучше не бывает, — честно ответил Петр. — Даже с учетом эпопеи с кошками. — Стоило того? — Каждой секунды. — Гуменник повернул голову, ловя губы Ильи для поцелуя. Они целовались медленно, лениво, уже без прежней спешки. Пальцы Малинина блуждали по телу Петра — по ребрам, по животу, по внутренней стороне бедер, — и Гуменник чувствовал, как под этими прикосновениями снова просыпается желание. Не то острое, животное, а тягучее, глубокое, обещающее. Потому что он был там, где должен быть. В руках того, кого любил.

***

Петр проснулся от того, что кто-то дышал ему в плечо. Он открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потолок был незнакомым — светлым, с деревянными балками. Не его питерская квартира. А потом он почувствовал тяжесть на груди. Чью-то руку, обнимающую его поперек тела. Чье-то тепло сзади, прижимающееся к спине. Чье-то ровное дыхание, щекочущее лопатку. Илья. Петр улыбнулся, не открывая глаз. Все правильно. Он в доме Ильи. В Америке. Он осторожно перевернулся, чтобы не разбудить Малинина. Тот спал на животе, раскинувшись, лицом в подушку, и Гуменник смотрел на него — на рассыпавшиеся по спине волосы, на родинки на лопатках. Петр протянул руку и провел пальцами по его спине — легко, едва касаясь. Петр обнял его, прижимая к себе, и закрыл глаза. Можно было поспать еще немного. Никуда не торопиться. Никуда не лететь. И тут он услышал звук. Скребущий. Настойчивый. От двери. — Нет, — прошептал Гуменник, закатывая глаза. — Только не сейчас. За дверью послышалось требовательное мяуканье. Потом второе. Потом — дуэт. Петр почувствовал, как Илья зашевелился, просыпаясь. — Что это? — сонно пробормотал он. — Твои кошки, — мрачно сказал Петр. — Наши кошки. Которые не дают нам спать. Малинин приоткрыл один глаз, посмотрел на дверь, потом на Петра. — Привыкай, — улыбнулся он, притягивая Гуменника к себе. — Ты теперь часть стаи. Из-за двери донесся особенно громкий вопль Мисти. Петр вздохнул, спрятал лицо в волосах Ильи и подумал, что, пожалуй, он готов к этому. К кошкам-шпионам. К войне за дверью. К смеху Ильи и его объятиям. Ко всему.