Моменты ясности

Минато резко останавливается и снова сильно кашляет. Та дымовая шашка, которую он принял на себя вместо Какаши, действительно сильно его задела. В груди чувствуется сдавленность, и он пытается прочистить горло, чтобы облегчить состояние. Но ничего не меняется. До Конохи ещё добрых два дня пути, у него нет времени позволять какому-то дыму взять над ним верх. — Я в порядке, — Минато поспешно отвечает Какаши, когда тот бросает на него взгляд. В руках Какаши пробегает едва заметное подергивание, его глаза слегка сужаются, и это говорит ему, что Какаши не согласен. Однако, учитывая, что он сенсей мальчика — и, следовательно, его начальник — Какаши ничего не говорит. До этого момента Минато никогда не был так благодарен за то, насколько Какаши следует правилам. — Ладно, слушай, — он снова кашляет и чувствует, как его лицо краснеет от усилия сдержать кашель, — давай разобьём лагерь на сегодня, а завтра вернёмся в два раза быстрее. Судя по внезапной напряжённости в челюсти, на лице Какаши появилось хмурое выражение. Минато чуть не рассмеялся, но вместо этого вырвался ещё один кашель.

***

Какаши хмурится. Он понимает, что не должен так сильно переживать, особенно во время миссии, но полное пренебрежение его сенсея собственным здоровьем мешает им поскорее вернуться домой. Конечно, он изо всех сил пытается подавить угрызения совести, ведь Минато принял на себя удар дымовой шашки вместо него, потому что он не был внимателен. Но это безнадёжная борьба, когда человек, который был для него почти отцом, оказался в таком бедственном положении. Беспокойство оседает глубоко внутри него, нарастая с каждым болезненным вздохом и кашлем. А глядя на то, как покраснели щёки Минато и как он, кажется, плотнее укутывается, в его мыслях проскальзывает одно слово: лихорадка. Какаши разбивает палатку; ему нужно не спать, дабы убедиться, что состояние его сенсея не ухудшится ночью. Беспокойство усиливается, поскольку Минато даже не отпускает шутку про кошмары, растянувшись внутри палатки. Какаши дает себе тридцать секунд, чтобы походить вокруг палатки и подумать о том, что из его знаний по оказанию первой помощи действительно применимо к этой ситуации. Он дает себе еще тридцать секунд, когда все, что приходит ему в голову — это «при лихорадке нужно есть». Когда ему приходит в голову, что бесполезные ледяные компрессы, приложенные к шее, подмышкам и паху, могут помочь не допустить повышения внутренней температуры до уровня, опасного для мозга, он сдается, потому что — к сожалению — в его аптечке нет ледяных компрессов. Он заглядывает в палатку. Его снова гложет чувство вины: он не смог увернуться от дымовой шашки и не смог помочь человеку, который оттолкнул его в сторону. Сердце подскакивает к горлу, когда он спешит дальше внутрь. Минато лежит неподвижно, настолько неподвижно, что образы его отца накладываются на настоящее. Он грубо встряхивает Минато за плечо дрожащими руками.

***

Минато чувствует, как маленькие руки сжимают его плечо и встряхивают его. Он хрипло вдыхает, приходя в себя. Рядом с ним раздаётся тихий вдох. Тепло распространяется от его плеча, от прикоснувшихся к нему тёплых рук, вниз, к груди, и далее вниз. Ему почти не хочется переворачиваться на спину, но он всё же делает это, скучая по тому небольшому прикосновению, которое наполнило его желанием, напоминающим ему о… — Кушина… — тихо выдыхает Минато. Когда он открывает глаза, в поле зрения попадают рыжие волосы. Кушина выглядит такой серьёзной, в её глазах читается жёсткость, которой у нее обычно нет. Он морщит лоб, поднимая руку, чтобы погладить её щёку, и открывает рот, чтобы спросить, в чём дело. Когда её синее глаза с опаской устремляются на его руку, он замирает. Не её. Его. Темно-карие глаза. Не рыжие волосы, а серебристые. — Какаши. Он пытается сдержать свой ужас. Он пытается понять, почему его тело словно прикоснулось к проводу под напряжением, гудя и покалывая. Он пытается вспомнить, где он слышал о подобном раньше. И тогда он вспоминает, и жалеет, что вспомнил. Дымовая шашка была не просто дымовой завесой. Он внезапно и горячо благодарен за то, что отравился именно он. Какаши слишком молод, слишком неопытен. — Сенсей? Его взгляд мгновенно возвращается к Какаши. Ему нужно объяснить, нужно, чтобы Какаши понял, нужно сказать всё сейчас, пока его разум ещё принадлежит ему.

***

— Я помогу, — Какаши принял решение, как только прозвучало слово гендзюцу. Он покраснел, когда Минато запнулся, произнося вторую часть названия яда — афродизиак. Он покраснел ещё сильнее, когда понял, что это, должно быть, означает, что у него стоит. — Ни в коем случае, — Минато напрягается, поднимаясь, чтобы сесть, — тебе нужно вернуться в Коноху; заверши миссию, а потом можешь вернуться с помощью, — к моменту, когда он закончил, Минато уже задыхался. Несмотря на всю его яростную приверженность правилам синоби, его первая инстинктивная реакция — остаться, отложить миссию в сторону, чтобы позаботиться о своём сенсее. Его руки сжимаются в кулаки на коленях. Похоже ли это на то, что чувствовал его отец во время своей последней миссии? Какаши сказал себе, что никогда не поступит так, как его отец. Он уже почти впал в панику, когда его гениальный ум снова заработал. — Ты находишься под воздействием неизвестного яда с гендзюцу неизвестного назначения. Поскольку у тебя уже был приступ бессвязности, твои приказы аннулированы. Твои знания о деревне, её жителях и устройстве могут стать губительными, если кто-то воспользуется тобой, пока ты без сознания. Мне нужно стоять на страже и присматривать за тобой, — Какаши делает паузу, чтобы подчеркнуть следующий момент, — чтобы защитить деревню. Какаши не добавляет, что сомневается, сможет ли он добраться до Конохи и вернуться обратно, прежде чем состояние Минато ухудшится ещё больше. Прошло всего шесть часов с тех пор, как дымовая шашка попала в него. Небольшая часть его мозга шепчет, что даже сенсей не знает, является ли это яд тем, что скорее выводит из строя, или же смертельный. Но судя по тому, что он видел до сих пор, он бы поставил на второе. Сенсей не сказал ему, как вылечить его или как хоть как-то облегчить его состояние. Значит, Какаши придется импровизировать.

***

Минато закрывает глаза и сваливается обратно на спальный мешок. Он знал, что шансы убедить Какаши уйти были минимальны, но он должен был попробовать. Какаши привёл несколько весомых аргументов, и Минато был бы склонен им поверить, если бы не знал, что их нападавшие исчезли без следа. Но они ушли, и Какаши хватается за соломинку, пытаясь отсрочить экзистенциальный кризис. Нет времени радоваться тому, что кашель прекратился, не тогда, когда он знает, что будет дальше. Еще одна волна жара пронзает его, ещё одно подергивание члена, ещё один прилив удовольствия по позвоночнику. С стоном он переворачивается, прижимая ладони к глазам. Он солгал. Он знает, что этот яд — из тех, что смертелен. Он солгал, и теперь Какаши будет наблюдать, как он погружается в безумие, одновременно становясь всё возбуждённее и возбуждённее. Боже, из всех моментов, чтобы испытать жизненное озарение. Практически в любых других обстоятельствах он, возможно, даже гордился бы решением своего ученика не покидать его. Но если он не… не утолит огонь, горящий в его венах, ему конец. А раз Какаши не хочет уходить… Нет! Он его ученик, его молодой ученик. Ни за что он не станет делать с ним ничего сексуального. Минато даже не уверен, что мальчик уже целовался! Чёрт. Может, у него еще есть время убедить Какаши оставить его, пойти и найти кого-нибудь — кого угодно — кто готов помочь. Он поворачивается, чтобы сказать это Какаши, но там стоит Кушина, с беспокойством смотрящая на него. — О, Кушина, — выдыхает он, — ты всегда знала, когда со мной что-то не так. Кушина прикасается тыльной стороной ладони к его лбу, и это приносит прохладное облегчение, о котором он и не подозревал, что ему нужно. Он поднимает руку, мягко берет её за запястье и опускает её, чтобы поцеловать.

***

Сенсей только что поцеловал мою ладонь, — озадаченно думает Какаши, а затем задаётся вопросом: — Неужели он так же смотрит на Кушину-сан? Это взгляд, наполненный такой заботой, такой любовью, что ему почти становится завидно. Почти. Сейчас явно не время размышлять над этим, ведь ему нужно думать о том, как помочь своему сенсею. Своему сенсею, который сейчас прижимается к его руке, счастливо вздыхая. Думай! Погружённый в свои мысли, он не замечает, как блестят глаза Минато, пока не становится слишком поздно. Его запястье дергают, и вдруг он лежит на земле, верхняя часть тела Минато прижимает его к земле, а нога, перекинутая через его, явно помогла перевернуть их. Он не упускает из виду, как блестят глаза Минато сейчас, почти хищно глядя на него. Ошеломлённый, он наблюдает, как Минато наклоняется ближе, и в нём нарастает нереальное ощущение, пока оно не переполняет его, словно он на самом деле не здесь, а наблюдает со стороны, извне своего тела. Наблюдает, как Минато закрывает глаза и наносит лёгкий поцелуй на его маску, прямо над его собственными губами. Его руки сжимаются в кулаки на рубашке Минато, отталкивая так сильно, как только может, прежде чем он осознает, что делает. Повернув голову, он задыхается в поисках воздуха, которого, кажется, нет, одной рукой отказываясь от тщетной попытки оттолкнуть Минато, чтобы стянуть маску с лица. — Что такое, любовь моя? — голос Минато полон беспокойства, и одна его рука нежно прижимается к его щеке. Он думает, что я Кушина, он думает, что я Кушина, — повторяет Какаши про себя, заставляя себя посмотреть Минато в глаза. Наступает пауза, и всё, что Какаши может ощутить — это влажные прикосновения большого пальца к его щеке, и его озаряет осознание того, что он испуган; чувство, которого он не испытывал со времени смерти своего отца. Он не может этого сделать. Открыв рот, чтобы объяснить это, и надеясь, что у его сенсея ещё хватит здравого смысла понять его, он на самом деле не может произнести ни слова. На языке у него застряли отказы и отторжения, но Минато всё ещё думает, что он — Кушина. И если есть что-то, что может уничтожить его сенсея, то это именно это. Поэтому он решает подавить свои чувства и внезапно притягивает Минато к себе для поцелуя — своего первого, как он осознаёт, когда у него в животе всё переворачивается. Его губы покалывают от силы поцелуя. Он отчаянно желает, чтобы он на самом деле не восхищался своим сенсеем больше, чем его навыками шиноби. Любой, у кого есть глаза, мог бы увидеть, как хорошо выглядит Минато, и кажется, что его тело решает, что ему всё равно, как оно оказалось под твёрдым, неуступчивым телом своего сенсея. Он чувствует, как у него встаёт, и прерывает поцелуй, из его глаз льются новые слёзы.

***

Минато тяжело дышит, прижав лоб к лбу Кушины и закрыв глаза. Поглаживая большими пальцами её талию и щёку, он пытается успокоить дыхание. Она ведёт себя ещё хуже, чем обычно, то горячая, то холодная, но, несмотря на это, он любит её. Напевая, он слегка целует её в губы в знак извинения за то, что его мысли улетели куда-то далеко. Когда его большой палец смахнул каплю слезы с её щёки, он резко поднял голову, нахмурив брови. Кушина выглядит грустной, по её щекам текут слёзы. Этот вид потряс его настолько, что он просто тупо смотрел то на свой мокрый палец, то на лицо Кушины. Она никогда не должна была так выглядеть, не должна была… не должна была быть напугана. Это он так сделал? Нет, она склонна злиться, кричать на него, если он сделал что-то, чего она не хотела, она бы не плакала и не молчала. Она бы не стала. Так почему же это кажется неправильным? — Сенсей? Внутри возникает инстинктивная реакция защитить, уничтожить всё, что так расстраивает Кушину. Только вот… Только вот Кушина никогда не называла его «сенсей». Кто? Кто, кто, кто?! — Всё в порядке, сенсей. Думай! Образ Кушины слишком сильно сбивает его с толку, поэтому он зажмуривает глаза, пытаясь логически разобраться в ситуации, в которой оказался. Они в своей постели… нет, это не так. Птицы, ветер… он в палатке. Почему? Скорее всего, это миссия. Он не может вспомнить ни одной миссии; есть обрывки воспоминаний, похожие на сон, но логически ничего не сходится. Невозможно, чтобы его лучший ученик не смог уклониться от очевидной дымовой шашки. Но… Если это правда… Он готовится к тому, что может увидеть, и осторожно открывает глаза. Вскрикнув, он отталкивается от Какаши дрожащей рукой. Нет, нет-нет-нет, это не может быть правдой, это не может быть правдой! Однако вес Какаши под ним ощущается вполне реально, и он срывает руку с талии Какаши так резко, что у него хрустит плечо. Это не реально, это не может быть реально, не может! Он даже не осознаёт, что говорит вслух, пока палец Какаши не тыкает ему в лоб, и в палатке не воцаряется тишина. Его внимание возвращается к ученику, к лицу, которое он никогда не видел без маски, и самоненависть наполняет его, когда он смотрит на подушку над плечом Какаши и стискивает зубы. Он увидел больше, чем имел право. Именно поэтому он хотел, чтобы Какаши ушел. Он — худший джоунин-сенсей из всех. Он даже не может защитить Какаши от самого себя! Нет такой ямы, достаточно глубокой, чтобы залезть в неё за это.

***

Какаши наблюдает, как челюсть Минато сжимается в глубокой гримасе. Без маски он чувствует себя ещё более уязвимым — униженным — но боится, что, надев её обратно, начнёт паниковать. Поэтому маска остаётся снятой. Она остается снятой, когда он протягивает руку между ними и кладет её на напряжённую челюсть Минато. Она остается снятой, когда он любуется бледностью своих пальцев на фоне слегка загорелой кожи. Она остается снятой, даже когда он краснеет под пристальным взглядом своего сенсея. Маска сползает ему на шею, когда он делает глубокий вдох и встречает взгляд своего сенсея. — Все в порядке, — его голос срывается, и он ненавидит это, ненавидит, но, прочистив горло, он пытается снова. — Всё в порядке, сенсей. Он не имеет это в виду. Он не имеет в виду ничего из этого. Он не может иметь это в виду. Проходит долгий момент, пока он с трудом сдерживает дыхание, регулируя его, вместе с пульсом, чтобы не выдать свой ужас, своё беспокойство. — Я не буду больше тебя использовать, Какаши. С этими словами Минато начинает скатываться с него, и Какаши ненавидит то, как ему кажется, что он снова может дышать, ненавидит то, как разбито его сердце от ярости, скрытой за словами его сенсея. Конечно, Минато не думает о нём так, это всего лишь мимолетная симпатия с его стороны. Боль от отказа заглушается шумом его собственных мыслей, когда он замечает, как Минато шевелится рядом с ним. Отвернувшись от него, но не набравшись сил, чтобы встать с места. Это лишь временное лекарство — способ отсрочить неизбежное. Сначала прикосновение к плечу, потом поцелуй. Гендзюцу становится всё труднее и труднее преодолеть. А это значит, что его положение будет только ухудшаться. Хотя он и напоминает себе, что должен сделать это, чтобы спасти своего сенсея, предательские слёзы всё равно льются, когда он осознает, что именно нужно сделать: Ему придётся заняться сексом со своим сенсеем. И для этого ему придется притвориться Кушиной. Или, по крайней мере, заставить Минато поверить, что он — Кушина. Глядя на верхушку палатки и пытаясь игнорировать едва заметные движения Минато рядом с ним, он начинает осознавать, в какую заварушку он вляпался. Он никогда не был близок с кем-либо — раньше никогда по-настоящему не хотел этого — и он знает, что мужчины и женщины должны выглядеть по-разному там, внизу. Как он должен это сделать? Он не может, он не может, он… Тихое стон от боли Минато прорезает его панику, и он дрожащими руками вытирает глаза. Ему придётся это сделать.

***

Почему ему так жарко? Минато срывает с себя кофту и с трудом вырывается, когда она зацепилась за руки. Он замирает, услышав рядом с собой хихиканье. — Тебе это нравится, да? — это не вопрос, не для Кушины, и она в ответ лишь тихо бормочет. Затем нежные пальцы помогают ему освободиться от кофты. Он чувствует нежный поцелуй на плече, а затем она целует его. Он проводит своими освободившимися руками по её спине, прежде чем одна из них останавливается на талии, а другая — у её шеи. — Эй, — говорит Кушина своим мягким голосом, которым она, кажется, пользуется только тогда, когда они вместе в постели. Он на мгновение останавливается, чтобы посмотреть на Кушину. Её румянец становится всё ярче, чем дольше он смотрит, а её выразительные глаза кажутся сейчас более застенчивыми, чем когда-либо. Она кусает губу, и он открывает рот, чтобы спросить её об этом, но затем его большой палец на ее талии скользит по коже. — Что на тебе надето? — спрашивает он её с растущей игривой улыбкой. — О! Эм, тебе… нравится? Это, конечно, не то платье, которое она обычно носит. Но… — Мне нравится, — наконец говорит он, бросив на неё похотливый взгляд, — так мне легче делать вот это. Без всякого предупреждения он внезапно задирает её рубашку обеими руками, позволяя своим ладоням скользить по её нежной коже. На ней нет лифчика, — думает он со стоном. Она просто позволяет ему насладиться этим, её руки дрожат, когда она держится над ним с закрытыми глазами. Ну, так не пойдёт. Так совсем не пойдет.

***

Какаши задыхается, когда его сенсей кусает его. Его член предательски дёргается, пока грудь подвергается натиску чувственных поцелуев и лизаний. Это несправедливо, — думает он, — что сенсей так хорош в этом. Ему почти хочется, чтобы это было не так. Тогда, может быть, его тело не выгибалось бы навстречу сенсею, не дрожало бы от желания, не запачкало бы штаны, ещё не успев их снять. Но вместо этого он позволяет себе быть грубо обращаемым под своим сенсеем в блаженстве после удовольствия. Отдаленно, когда Минато снова целует его, он думает, что гендзюцу, должно быть, довольно сильное, раз Минато ничего не подозревает, хотя он уже без кофты, а его штаны сейчас стягивают. — Ты уже такая мокрая, Кушина, — гулко произносит Минато ему на ухо. Какаши вздрагивает, благодарен за то, что, по крайней мере, его отвращение от того, что он слышит её имя в своём ухе, в таком тоне, интерпретируется неверно. Минато покусывает его ухо, смеясь, и он наконец освобождается от всей своей одежды. Спокойствие Какаши трещит. Ещё чуть-чуть, и всё это закончится, и он сможет забыть об этом. Руки скользят по его бокам, и он дрожит, когда они достигают его бёдер, когда они раздвигают его ноги, чтобы Минато мог проникнуть между ними. Ещё чуть-чуть. Ещё один поцелуй, на этот раз больше зубами, чем губами, и он подносит руки, чтобы ощутить грудь Минато в пародии на желание. Чужие пальцы касаются его бёдер, и дыхание застревает у него в горле. Вот и всё. Но судьба хочет, чтобы он страдал дольше, и Минато внезапно отстраняется, чтобы поцеловать его шею, грудь, ниже, пока не начинает кусать Какаши за внутреннюю часть бёдер. Спокойствие Какаши нарушается. Пальцы одной руки сжимают волосы его сенсея в карательном захвате, другая с белыми костяшками впивается в спальный мешок. Теперь он открыто задыхается в маленькой палатке — слишком маленькой, такой маленькой, что не может дышать — пока Минато оставляет засосы на внутренней стороне обоих его бёдер. — М! — Какаши сильно кусает губу, чтобы не закричать и не остановить Минато, когда тот вводит в него слегка влажный палец. Присоединяется еще один палец, и Какаши может только молить, чтобы это жжение прекратилось, растяжение почти невыносимо. Что-то более влажное, чем палец, облизывает его, и он отдергивается, морщась, когда это сдвигает пальцы, уже находящиеся внутри него. Сильная хватка за бедро тянет его обратно, и легкий смех Минато кажется насмешливым, впиваясь в его разум, как клеймо, как знак того, что он никогда не сможет сбежать. Скуля, когда язык Минато встречается с еще одним пальцем внутри него, он пытается найти внутреннюю силу. Пытается напомнить себе, что либо это, либо его сенсей умрёт. Это не облегчает ситуацию. Ещё чуть-чуть. И когда Минато наконец выжимает из него ещё один оргазм, он уже давно перешёл грань терпимости. Он тяжело дышит, и это не становится легче, когда Минато ползет на него — слишком близко, слишком близко, он не может дышать, нет-нет-нет… Стоны Минато заглушают его крики, когда он наполняется. Он испытывает ощущение наполненности, которого никогда раньше не испытывал, чувство стыда от того, что Минато-сенсей в нём, а не в Кушине. Ощущение, что после этого ничего не будет прежним. Он может только обхватить Минато, пока его тело дёргается и подёргивается в состоянии перевозбуждения. И снова он чувствует себя отстраненным от всей этой сцены. На самом деле, это не он, с членом своего сенсея в заднице. Жжение говорит об обратном. На самом деле, это не он позволяет себе подвергаться нападению и трахаться так. Решение, которое он принял ранее, говорит об обратном. На самом деле, это не его наполняют. Жар, разлившийся внутри него, говорит об обратном. На самом деле, это не он находит этот опыт приятным. Сперма, разбрызганная по его животу и животу Минато, говорит об обратном. На самом деле. это не он ломается, когда его сенсей крепко обнимает его и рыдает у него на плече. Слёзы, стекающие по его лицу, говорят об обратном.