Сломанная марионетка на изношенных нитях

Практика Практика делает совершенным Ты же не хочешь снова оказаться вторым, правда? «Второй» — это синоним слова «неудачник» Я займу первое место, потому что тогда меня действительно заметят. Была уже поздняя ночь, но мне было всё равно. Раньше я обходился четырьмя часами сна ради соревнований. И в этот раз ничего не изменилось. Я достал футляр со скрипкой, проведя рукой по его глянцевой поверхности. Футляру было уже много-много лет, но он все еще был в идеальном состоянии. Я представил себя на сцене, перед погруженной в темноту аудиторией и жюри. Яркий свет, освещающий меня, подчеркивающий все мои недостатки и ошибки. Я взял скрипку, которую любил представлять себе как друга. Она была со мной достаточно долго, чтобы я мог так ее называть. Я нежно перебрал струну, восхищаясь тем, как звук разносится по всей комнате. Я медленно, нерешительно поднял смычок, чтобы прикоснуться к струне, сжав ладонь на грифе, ощущая, как тонкая струна врезается в мой палец. Боль, выдающая себя за то, на что я могу опереться, на что я могу положиться, чтобы она не покинула меня. 24 каприса Никколо Паганини — произведение, созданное, чтобы поставить в тупик даже лучших музыкантов своими пиццикато левой руки и стремительными спикато. Это не была мелодия, которую хотелось бы исполнить на конкурсе просто из-за ее сложности, но моим родителям было на это наплевать. Они хотели, чтобы я сыграл что-то, что позволило бы им выглядеть хорошо, чем они смогли бы похвастаться перед другими семьями. Как будто я был лишь трофеем, которым можно было бы хвастаться. Как будто я был лишь предметом, которым они просто владели и которым пользовались. Игра на скрипке никогда не была моим выбором, я никогда ничего не выбирал в своей жизни Я глубоко вдохнул, пригладил свои фиолетовые волосы до пояса, которые они хотели, чтобы я подстриг, и начал играть. Группа лебедей отдыхала на поверхности воды, а через мгновение взлетела. Моя рука искусно вела смычок по арпеджио, изображая взмахи крыльев, безумное ликование от полета и бегства, как у животного, не знающего забот. Мои руки скользили по скрипке в неистовых движениях, но при этом точно, и каждое трепетание было тщательно рассчитано по времени. Ноты роились вокруг меня, как птицы, отскакивая от стен, отчаянно пытаясь ускользнуть из-под моих пальцев. Затем сцена сменилась. Моя рука замерла, прежде чем начать снова. Неуверенно, но так и задумывалось. Ты чувствовал, как твое сердце висит на нити мелодии, отчаянно цепляясь за нее. Пустота под тобой пугает тебя. Как один-единственный неверный шаг может отправить тебя в пропасть и вниз по рейтингу. Но ты выпрямляешься, ты всегда это делаешь. Даже когда все становится хаотичным и беспорядочным, ты всегда выпрямляешься с той грацией, которую можно достичь только в художественной литературе. Внезапно ты погрузился в бездну. Только для того, чтобы оказаться в таинственной комнате зеркал и ужасов, ожидающих тебя. Твое отражение в панике, мечущееся туда-сюда по лабиринту, не видя выхода. Горы рушатся, пока ты там находишься. Тяжелые аккорды наполняют комнату напряженной атмосферой, прежде чем резкие ноты заставляют камни обрушиться вниз. Горы перед тобой сменились океаном, запертым в банке. Перед тобой назревала буря. Я двигал смычком туда-сюда, как статическое электричество, — затишье перед бурей, — и выплескивал все в ноты. Гнев, отчаяние, муку и скорбь. Все в те самые ноты, которые еще больше разжигают бурю. Моя левая рука начала гореть, струны начали врезаться в мои пальцы. Как клюв колибри: крошечный, острый и быстрый. Боль была невыносимой, ввергая мой мозг в состояние адреналина и паники. Я больше не был в своей спальне, той спальне, тщательно спроектированной для меня так, чтобы ни один звук не мог проникнуть за стены. В комнате, откуда не мог выйти ни один ребенок. Идеальная тюрьма и утопия, точно так же, как волны обрушивались на стеклянные стены, не имея возможности сбежать. В доме бродит призрак. Может быть, у него осталось что-то недоделанное, а может быть, он все еще находится в мире живых, чтобы преследовать своего убийцу. Пальцы складываются в узор, который никогда не заканчивается, а лишь стихает. На полу пробудилась старая скрипучая кукла. Ее нити — единственное, что удерживает ее от падения. Она начинает с неловких движений, которые быстро расцветают в нечто эфирное, но все еще сдерживаемое и контролируемое кукловодом. Как будто кто-то, рожденный для величия, но не просивший ничего подобного Была лиса, на которую охотились. Её судьба была уже предрешена, но в этот момент лиса ещё не слышала стука копыт и эха рожков позади себя. Не замечала скрипача, бесшумно подкрадывающегося к ней. Художник, танцор. Элегантный, но разбитый. Израненный и измученный, нечто, чьи возможности так и остались нереализованными. Резкие всплески прорываются сквозь плавную мелодию. Ее тело все еще танцевало, но сердце уже разбилось на бесчисленные осколки. Они осели глубоко в груди. Слишком мелкие, чтобы кто-то мог их собрать и починить. Церковь, собор из стекла. Внутри громко звучали гармонии, а прекрасные витражи ловили солнечный свет, пропуская его внутрь. Озаряя исполнителя солнечным светом. Два голоса, два духа, одна битва. Они сталкиваются, отступают, наступают в танце смерти и гордости. Один с пылающим сердцем, а другой — с сердцем, слишком разбитым, чтобы заботиться. Моя рука изгибалась вперед и назад в мелких трелях, словно насмехаясь над тобой, хитрыми скольжениями, шепчущими секреты тебе на ухо. Демон, которого ты всегда слышишь, но никогда не видишь. Была птица, пикирующая вниз, к земле. Набирая все большую и большую скорость, пока не превратилась в размытое пятно страсти и стремления. Глаза уже прикованы к добыче под ней. Мягкие фонари раскачиваются взад-вперед, они мерцают, они вспыхивают. Предлагая свет любому, кто его ищет. Моя рука болела, а кровь, оу Кровь уже просачивалась между струнами на гриф. Где она окрасила дерево в красивый каштановый цвет. Тик-так. Часовая башня спорила сама с собой. Разные ритмы сталкиваются, разбиваясь на новые гармонии и стаккато. Шестеренки за ней скрежещут мучительно при каждом натяжении, и время начинается и перезапускается снова и снова. Была свеча, одинокая и хрупкая. Одинокое мерцающее пламя, уютно устроившееся на фитиле, дрожащее. Мелодия, которая могла исчезнуть с каждым выдыхаемым вздохом. Змея скользит и извивается, пытаясь сбросить кожу. Мелодия невероятно плавная, пока не раскрывает что-то гораздо более острое под всеми этими ложными нотами. Была маленькая ласточка, летающая над водой. Ее маленькие лапки порой окунаются в воду, а крылья без усилий поднимают маленькое тельце. Смычок едва не промахивается мимо струны, скользя, как птица, по самой поверхности. Боясь окунуться слишком глубоко. На горизонте надвигалась очередная буря, напряжение сжимало сердце. Дыхание застряло в горле, как будто тебя поразил гром. Маленький паук плетет паутину с удивительной точностью. Тонкие нити сверкают в солнечном свете, пока паук готовит ловушку для своей добычи. Один-единственный промах может все испортить, поэтому он работает методично и медленно. Стараясь сплести паутину как можно лучше. Мультяшный персонаж с улыбающимися глазами и радостной улыбкой. Легко распознаваемый для всех. Ложь накапливается на поверхности, меняясь и двигаясь вместе с его лицом. Чтобы никто не мог увидеть, что скрывается под ней: опасность или что-то, разбитое этим миром. Лесной пожар — символ пылающей страсти и неумолимого жара, проносящегося по земле. Неумолимый, сжигающий всё на своём пути. Любая попытка остановить его заканчивается тем, что подливает масла в огонь, заставляя тебя остановиться и задыхаться, отчаянно пытаясь вдохнуть воздух, прежде чем тебя погребут под пеплом и дымом. Мир, все, что я построил до этого момента, трещит. Тема, мелодии — они сталкиваются, разбиваются, сражаются, горят, пожирают и танцуют. Гармонии сливаются воедино в одном последнем акте, когда я с размахом натягиваю смычок. Я открыл глаза. Была еще ночь. Я посмотрел на часы — прошло всего 57 минут, но мне казалось, что я прожил множество миров. Миров, которые я создал и уничтожил собственными руками. Мне казалось, что я прожил несколько жизней, наблюдая, как рушится и сгорает общество, а цивилизации процветают и умирают. 57 минут Этого хватило, чтобы мои пальцы начали неконтролируемо кровоточить на пол. Я сразу схватил несколько салфеток, чтобы попытаться вытереть кровь с ковра и скрипки. Я не собирался позволять своей крови запачкать ни то, ни другое. Мои пальцы часто кровоточили, когда я играл. Это была практика. Мне это было нужно, чтобы почувствовать себя настоящим. И это сработало. В тот момент я почувствовал себя настоящим. Я прошел в ванную и достал коробку с пластырями, которую приготовил на этот случай. Аккуратно обмотал ими пальцы — плотно, но не слишком туго, чтобы я все еще мог играть. Несмотря на то, что пластыри были наклеены всего несколько минут назад, кровь уже просачивалась сквозь них, и я с завороженным вниманием наблюдал, как она ползет по белым, еще не запачканным пластырям. Я вернулся, взял скрипку и смычок. И начал заново. Я поднял руку после очередного раунда. Бинты, обмотанные вокруг моей руки, теперь были испачканы в черное, пульсируя, когда я осторожно убирал скрипку, стараясь не запачкать ее кровью. Лучик солнечного света уже проник через стекло окна, освещая комнату и все в ней. Я грелся в лучах солнца, наслаждаясь теплом, прежде чем надел однотонную толстовку с капюшоном и вышел из комнаты. Глаза мои закрывались от усталости, но я заставил себя спуститься вниз, мимо всех тех маленьких комнат, которыми никто из семьи не пользуется, но которые служат демонстрацией нашего богатства. Как только я вышел на улицу и начал долгий путь к автобусной остановке, мой взгляд стал расфокусированным, а мысли унеслись куда-то в другое место. Я с нетерпением ждал встречи со своей скрипкой, уютно устроившейся в сумке, и с моими окровавленными пальцами.