бьёт — значит любит

Пете было двадцать лет, когда он впервые поехал в Америку тренироваться у Рафаэля Владимировича. Вечер, кухня и тишина. Лишь он и отец, друг напротив друга. — Сын, ты знаешь, что Бог дал каждому талант, который мы должны развивать. И я не препятствие к этому. Лишь хочу спросить у тебя: готов ли ты сам? Твоя душа и тело готовы к этому испытанию? Его мягкий, добрый голос, окутывал теплом. В мире не было более светлого и святого человека, чем его отец и Петя никогда не врал ему. Крестик под его одеждой грел его, защищал. — Да, — уверенно ответил он. Отец лишь улыбнулся.

***

Петя высчитывал свою течку с математической точностью: она была каждые сто пятьдесят семь дней. Срок нормальный, как раз такой, чтобы он мог жить и не думать об этом, как о роке судьбы. Если ты знаешь, что и когда будет, нет смысла переживать и паниковать. Когда он приехал в Америку, оставалось целых сто два дня до следующей течки. Визит длится три недели, двадцать один день. У него был огромный запас, если честно. И он был спокоен и готов. Так он сам считал. Дни шли, минула неделя. Рафаэль Владимирович стал работать с ним над риттбергером — сказал, что это его сильная сторона и её нужно развивать, если дано. Раз уж дано, никуда не денешься. В один из дней, он вышел на перерыв с катка, чтобы перекусить чем-нибудь. Зашёл в общую раздевалку: так тут было устроено, что была большая общая раздевалка и много маленьких. Часто фигуристам нужно было только переобуться в начале дня, так что смысла ютиться по маленьким — нет. В общей раздевалке сидели малыши, дети десяти-двенадцати лет, которые пришли сюда после школы. Они смотрели все в один телефон и громко ругались на английском языке, пока одна девочка не прикрикнула помолчать и стукнула мальчика по голове пакетом, потому что ей ничего не слышно. «Илья, ты первый в мире кто это сделал. И ты являешься альфой. Как считаешь, твой вторичный пол сыграл здесь роль?»

«Наверное да. Я имею ввиду, что особенности организма совсем другие, но это не всегда значит, что они только положительные. Некоторые вещи могут и мешать»

«Да, понимаю. Но все же, альфы более выносливые и сильные физически.»

«Это правда, однако это не значит, что любой альфа запрыгает четверной аксель. Это было трудно и долго, я дошёл до этого, потому что много работал. Например, часто говорят, что омеги слабее, но это не так. У них свои плюсы: боль они выносят легче, чем альфы.»

Предплечье кольнуло — призрачно, психосоматически. Петя посмотрел на свою руку, на еле видный рваный шрам полукругом с одной стороны, и с другой поглубже. Он провел по нему пальцем и вспомнил, как было больно. Это должно было стать травмой для него, если вспомнить, какая реакция была у взрослых. Вероника Анатольевна была в ужасе — её взгляд метался по медицинскому кабинету, она все время висела на линии и говорила с его мамой, не смотря на Петю, а родители… Ильи были такими тихими и мрачными, почти не шевелились. Его отец смотрел в одну точку с сжатой челюстью, словно статуя, а мама смотрела на то, как медсестра стяжками закрывала укус на его руке. В её глазах была пустота. Она рылась в сумке, ища обезболивающее, но там не оказалось ни одной таблетки. Она никого не слышала, не останавливалась. В конце концов она высыпала все из сумки с грохотом на стол и дрожащими руками, искала дальше. Её остановил муж, мягкой ладонью прислонившись к плечу. — Мне не больно, правда, — сказал он тогда матери Ильи, пытаясь её успокоить. Самого Илью Петя больше никогда не видел. Только через экран. Может, так было лучше.

***

Шла третья неделя. В этот день на катке была суматоха — не ясно, чем вызвана. Петя это не особо-то и замечал, может, если бы в него не врезались раза два куда-то бегающие люди, он и не заметил бы. Тогда он думал только о том, что когда приедет в Питер, будет зачет по физике в университете. Писал что-то в перерывах, думал, а потом еще думал. Маловато он думал. Когда пришло время выходить на лед, стало понятно — что-то явно не так. Слишком много людей для восьми утра на катке. Он прошел мимо Рафаэля Владимировича, рядом с которым стояла миниатюрная женщина и щупленький мужчина. Петя подошел ближе, все думая о физике. Конспекты, конспекты…а потом, когда коротко поздоровался с Рафаэлем Владимировичем, узнал этих людей. Родители Ильи Малинина. Сегодня они были гораздо счастливее. Оно и понятно — говорили про телевиденье. Ясно, почему тут так шумно. Значило ли это, что Илья тоже здесь? Эта мысль голову вскружила — прошло три года с тех пор, как они последний раз видели друг друга. Они не друзья, не приятели, чтобы скучать или считать время со встречи, у них и встречи не могло и быть. Но был один случай, который немного неловко вспоминать. Наверное, если можно было, лучше обойтись без встреч. Петя решил не светиться, перед родителями и перед, потенциально, Ильей. Оптимальным решением было сразу уехать на каток, раскататься там. Точно, надо же было накатать короткую с новыми прыжками. Скоро просмотр — Рафаэль Владимирович будет оценивать, как встали прыжки в его программу. Надо связки подучить. Потому что не хотелось облегчать контент после такой работы. Набрав скорости, на повороте, Петя почувствовал взгляд. Не увидел, не понял — он ощутил его на коже, как ожог, словно его хлопнули со всей силой меж лопаток. Он развернул лишь голову в движение, даже не задумался ни на секунду скрыть того, что заметил — реакция была незамедлительной. Это инстинкт, потребность ответить, посмотреть, встретиться. И искать долго не пришлось. Через метры, в темноте он столкнулся взглядами с тем, кого узнал еще до поворота головы. Его взгляд был знакомым, жгучим — это был Илья Малинин. У бортика, около него собралась куча детей, и он со скрещенными руками, отвернул от них голову полностью, чтобы пострелять глазами по катку и попасть в него. Повзрослел, первое, что подумалось Пете. Уже не мальчик, нет, юноша. Выше, сильнее, стоял у катка не как мальчик, которому за счастье кататься, а как тот, кому должны коньки целовать, за то, что он выходит на лед. Волосы отросли, челюсть заострилась, глаза блестели, как лезвие. Илья осмотрел его с ног до головы, внимательно, быстро и снова стрельнул глазами в глаза. Петя отвел взгляд — в его голове становилось подозрительно пусто. Петя зашел на прыжок, на тройной риттбергер, чисто выехал, хорошо оттолкнулся, а потом… Ветер донес до него легкий, еле ощутимый запах — кедр и шалфей. Это не духи, нет. Слабый запах, еле выбившийся сквозь блокаторы. Так пахло от его укуса тогда, целую неделю. Этот запах никто, кроме него не чувствовал и Пете казалось, что ему почудилось, но сейчас…сейчас он понял, откуда запах. По наитию, он глубже вдохнул — зачем-то? — как будто у него были сомнения. Запах альфы. Живот скрутило. Снова ожог на коже, теперь на его руке. Петя посмотрел туда, в темноту у бортика. Взгляд Ильи таранил повязку на правом предплечье. Он знал, что там — его авторский шрам. Даже через столько метров, Петя заметил как он сдержался, чтобы не улыбнуться — щеки уже подскочили, но он остановил их, укусил щеку изнутри, увел взгляд к детям и взял подписывать блокноты цветными ручками, улыбаясь им по-доброму, солнечному даже. Петя поднял руку и оглядел ткань — черная, не просвечивала. А глаза пробили его до костей, лучше, чем зубы в тот день. — Гуменник. А-ну-ка, подъедь сюда, — позвал его Рафаэль Владимирович спокойно, по-доброму. Петя послушно подъехал, внюхался и ничего не ощутил. Тут было пусто, стерильно, абсолютно ничего. — Илья чуть раньше вернулся со сборов. Спросил у меня, не против ли другие спортсмены, что он здесь, — и посмотрел. Долго, с напором. Да, понятно. Тут, на катке, все знали Илью, кроме него. Это официальная версия, конечно. О том, что случилось той ночью, не знал никто лишний. — Нет, — коротко ответил Петя. Проснулась его упрямая сторона — та, которая осталась в спорте после всех уговоров, которая пошла учиться на техническую специальность. Та, которая выбрала не подчиняться, а бороться. Та, которая не отвела взгляд от Ильи, зная, что он альфа и зная, что это не типичное его вторичному полу поведение — смотреть так долго и пристально в глаза альфе. На следующей день, Петя столкнулся с Ильей в проходе на каток. Ну как столкнулся — Илья стоял у дверей раздевалки, просто так и торчал в телефоне, а Петя хотел просто протиснуться, но отступился, а Илья тут же поймал его. Что-то у него сегодня плохо с координацией. Они все еще были разного роста. Петя был высоким, широкими для омеги плечами, но все же…тонким. Когда Петя столкнулся с Ильей, он врезался в упругие, мягкие мышцы, в жаркое тело, которое схватило его руками и удержало на месте, пальцы вдавливали его кожу. Может Илья не хотел его отпускать? Нельзя было им так стоять. Петя знал, но ничего не сказал — лишь сглотнул лишнюю слюну и уставился на него. В этих цепких пальцах была сила, которой он хотел подчиняться. Он не хотел даже говорить. Он хотел только склонить шею, послушно. Чтобы заслужить внимание. Одобрение. И ему пришлось с собой бороться, замереть и не двигаться. Из-за разницы в росте голова Ильи была так рядом с его шеей, что сам бы Петя посчитал эту картину соблазнением — он её ещё и не прикрыл ничем, был в своей обычной футболке. Привык, что на катке нет альф в его время. Он чувствовал кожей, что Илья источает жар и смотрит на его шею. Илья наконец отпустил его, явно заставив себя — резко отстранился на два шага назад, чуть не стукаясь об стену. Он зажевал губу и ушёл вперёд. Дверь раздевалки открылась, вышла девушка которая сначала посмотрела на Петю, потом в спину Ильи и побежала, окликая его. Она была омегой, в чёрной водолазке с высоким горлом. Обычно голой шеей альф не удивить. Но, видимо, не Илью. Надо будет что-то с высоким горлом носить. В воздухе остался запах Ильи. Приятный запах.

***

— Петр, подъедь, — подозвал после тренировочного проката Рафаэль Владимирович. Лицо у него сквозило каким-то беспокойством. Он что-то записывал в своем блокноте, черной ручкой. — На сегодня все, отдыхай, — посмотрел он ему прямо в глаза и напугал его. — Почему? Я еще могу кататься, — ответил Петя, хмурясь. — Отдыхай. Сегодня прокат, ты готов, — туманно ответил он ему, улыбнулся своей доброй улыбкой. Дальше он спорить не стал — отдых так отдых. Тем более что с утра у него тянуло бедра, непонятно чем вчера он занимался, что болели именно они. Может превращался? Прокат был дежурным, просто посмотреть на результат и обкатать костюм, удобно в нем или нет. Поэтому он не переживал и решил, что пока будет ждать своей очереди, порешает задачки по физике в раздевалке. Там было тихо, никого, потому что все сейчас раскатывались к своим прокатам и ему ничего не мешало. Пока он не учуял знакомый запах. С Ильей они редко пересекались, но слишком это было знаковый запах в его жизни, чтобы можно было перепутать. Да и как? У всех остальный блокаторы полностью стирали запах и только его оставался. Было невозможно не…нюхать его. Подсознательно, он, наверное, уже настроился искать его — может, чтобы следить за угрозой? Стоп. Как так получилось, что именно его запах он чувствует? Сквозь блокаторы? Не было и шанса, что Рафаэль Владимирович пустит на каток человека, который не принимает все выписанные препараты — здесь с дисциплиной было строго. Значит не мог Илья не принимать их. Но как вышло, что запах чувствуется через них? Он задумался, над учебником, жуя карандаш. В этот момент дверь раздевалки открылась, Петя чуть не задохнулся — там стоял Илья Малинин и болтал с какой-то девушкой. Петя вскинул взгляд исподлобья, они встретились взглядом и сразу же разбежались — словно ошпаренные. Сердце Пети гулко забилось — он испугался. Приготовился к чему-то, его тело напряглось чтобы…бежать? Карандаш выпал из рук и покатился по полу. Но сердце не перестало биться. Запах из легкого шлейфа превратился в окутывающее облако, которое заполнило всю раздевалку и не осталось ни одного угла, где не пахло бы Ильей — тяжелым кедровым запахом, который немножко смягчал шалфей. Петя нагрелся, словно в комнате не было кислорода, будто он сидел в печке. Костюм — нежно голубой, с перышками — к нему прилип, душил, учебник на коленях оказался вмиг очень тяжелым, а скамейка, на которой он сидел — неудобной. Что это с ним творилось? Неужели альфы могут вот так на него влиять? Кости чуть ломило, слова в книге плыли: он слышал только голос Ильи. Уже взрослый, не такой, каким он просил его помочь в ту ночь, а такой, которым он говорил девушке, что если ей холодно, он может её согреть. А она ему отвечала улыбкой, полностью очарованная им. Голова шла кругом — что-то было явно не так. Может давление упало? Петя решил, подумал лучше выйти подышать воздухом. Когда Илья выйдет, так сразу. Не хотелось лишний раз чувствовать на себе его взгляд — слишком это…просто слишком. Дверь открылась, голоса шли-шли и Петя только выдохнул, как понял — вышла только девушка. Илья остался. Он подошёл к нему, загородил свет. — У тебя все нормально? Ни привета, ни ответа. Спустя три года, как Илья чуть было не покалечил его жизнь, это первое что Петя слышит. Что-то слишком легко Илье удается задевать его. Петя поднимает взгляд — смотрит снизу вверх. Хлопает глазами, не нарочно. Облизывает губы, тоже не нарочно. Выдыхает. Смотрит на руки Ильи. Опять ему в глаза. — Да. Илья ему не верит — оно и видно, он хмыкает и это посылает настолько сильную дрожь по телу Пети, что он еле удерживается, чтобы этого не было видно — зато было слышно, как по кафелю коротко скрипнула скамейка. — Ладно. Холодное, равнодушное слово. Программу Петя откатал плохо — он все витал, витал и витал. Всё слетело, но хуже было другое — весь его прокат, рядом с Рафаэлем Владимировичем отсидел Илья. Они о чем-то перешептывались. Почему он никак не мог собраться — он же не новичок в спорте, но было сложно не думать о том, что за каждым его движением следят. Нет, следит один конкретный человек, чей запах все еще сидел в его носу. Илья сидел, скучал и косился на Рафаэля, широко раскинув ноги и взглядом Петя посмотрела на… Он вспыхнул от самого себя же. Куда он смотрел? Илья младше него, ему совсем недавно исполнилось восемнадцать лет. Петя себе такое поведение не разрешал, но сейчас…он не мог себя держать на цепи. Он подъехал к тренерской скамье, стараясь игнорировать жесткий запах Ильи, который будто атаковал его. — Петь, совсем не твой прокат, — сказал Рафаэль Владимирович, сжимая челюсть и хмурясь, — Ты хочешь прыгать этот риттбергер или нет? А он не знал. Сейчас он вообще не хотел ничего, кроме как исчезнуть с места. Петя смотрел в пол, не имея никаких сил поднять глаза. Ему было стыдно, что так вышло, потому что… Что? Илья виноват в этом? Нет. Петя поднял глаза, посмотрел на своего тренера и боковым зрением увидел, что Илья смотрит. Он следит за ним. Это был дурман — его взгляд, как веревка на шее, которую он не хотел снимать. Его внимание было таким тяжелым, но он содрогался внутри, сжимался в спазме только от мысли, что он смотрит на него. Во рту снова собралась слюна, он тяжело дыша, сглотнул её и в этот момент запах вспыхнул, что голова закружилась. Захотелось открыть рот, чтобы проглотить его внутрь. — Хочу, — ответил он вытирая пот со лба. — Тогда собирай ноги, — сказал Илья, вставая со скамьи, — Разъезжаются сильно. Илью позвали сзади, с трибун и он перепрыгнув через скамью, ушел к своим знакомым с катка — громко смеяться и веселиться. Петя вспыхнул, его щеки покраснели — Илья следил за его прокатом, а не просто смотрел. Все остальное потеряло смысл. Рафаэль Владимирович усадил его на скамью, долго с ним говорил. Но глаза у Пети были стеклянные — он крутил в голове, как свою любимую пластинку мысль, что Илья смотрел на него. И хотелось еще. Собрать ноги… Все стало ясно, когда жар собрался в животе — течка. Без предупреждения, просто с места. Вне цикла. Ладно, если смотреть на это с теории, сейчас — предтечка. То, что перед ней. У него должен немного поменяться запах, но через блокаторы этого не должно унюхивается. И чувствительность выше обычного. Петя зашел в главную раздевалку, свернул в маленькую и тут же обмяк, скатится по стене на пол — даже дверь не закрыл. Костюм лип к нему, было очень жарко для катка, где огромная залитое льдом пространство. Раньше было не так, нет. Он никогда не…попадал в такие ситуации. Предтечка не так ощущалась, совсем не так. Сил хватило только расстегнуть молнию. Он сидел на полу. Вспоминал запах, который окутывал Илью — как по нему можно было понять, что с ним. Такое настоящее, искреннее общение — сразу чувствовать. И не думать. Вообще. Он зажмурился, ресницы намокли — как же он устал. Как же хотел простого — чтобы Илья пришел и сделал с ним что-нибудь, не важно что. Он дал бы разрешение сделать все, что он захочет с ним прямо сейчас. Иначе он расплачется и ляжет на пол хныкать, как маленький ребенок. Пока его тяжёлый взгляд лежал он думал, как бы побыстрее уйти, но только отдалившись, хотел снова быть вместе. Дверь в раздевалку приоткрылась. Там стоял Илья. Но Петя не открыл глаза — боялся, его дыхание перехватило и сердце стало таким тяжелым, что сейчас, кажется, провалиться сквозь землю, прямо в ад. Да, где ему самое место. За все свои мысли. — От тебя пахнет, — сказал Илья, ничего не уточняя. Но Петя понял. — От тебя тоже, — ответил Петя, тихо-тихо, хрипящим голосом. — Я на блокаторах, — возражая сказал Илья. — Я тоже. И вот тут Петя открыл глаза. Илья захлопнул дверь, отрезая от мира. Петя посмотрел на Илью с надломом и влагой в глазах, с искусанной губой и растрепанными волосами, сверху вниз, сидя на полу у стены. И они поняли одну важную вещь — у них не было шанса остаться равнодушными к друг другу, не просто так Илья пришел к нему в номер, три года назад в Талине — причина была проста. Они были совместимы. Это физическое, животное, не то, чем легко управлять. Если омега создан для альфы, а альфа для омеги, то их рано или поздно притянет, даже против их воли. Илья заметался, бегая глазами, когда до него дошло осознание всего. Он посмотрел на закрытую дверь, не веря что сделал это. В его голове не было мыслей, когда он захлопнул её — так было просто надо. Правильно. Чтобы быть вдвоем. Нет, подумал он про себя. Он не мог тут остаться, ему нужно было уходить, срочно. Он должен был, как минимум, пожалеть свою мать, которая поседела на половину головы в ту ночь, когда её сын чуть не попал под уголовное дело. У Пети схватило живот острой болью и он зажмурился, прикусил губу и взмолился, посмотрел на Илью с пола, жалко, как брошенка. Илья замер на месте, ноги словно приросли к полу, он должен был уйти, срочно, но не мог. Он не мог бросить его здесь. — Помоги, — со стоном боли вырвалось из Пети. Петя все еще сидел на полу, он смотрел на Илью — закинул голову, вытянул шею и прикрыл глаза. Он не понимал, чего просит. Просил просто Илью, не важно что он сделает. Кого еще просить помочь? Однажды они стали с ним связаны, когда Петя помог ему. И ему казалось, что это правильно — попросить Илью. Даже зная, что он альфа. Тем более, что он альфа. — Я могу сделать больно, — сказал Илья напряженно, сжимая руки в кулаки. — Пожалуйста сделай, — хныча попросил Петя. И это стало последней каплей для Ильи. Илья подскочил к нему и вытянул за горло по стене и вдарил в нее так, что Петя стукнулся затылком и в глазах посыпались звездочки. Петя закатил глаза от наслаждения — да, вот что ему нужно. Чтобы Илья делал с ним, что захочет. А Илья не верил тому, что делает, не верил что не убежал за дверь, не позвал медсестру, а стоит и вжимает омегу в течке к стене. — Знаешь, что я сделал в тот день, когда ты ушел? Петя промычал, голову склонил ближе к руке Ильи, закрытыми глазами — будто искал наощупь его ладонь, щекой, как ласковый кот. Какая-то его часть, та, что еще умела думать, похолодела от этого. Вспомнить об этом самому — одно, а слышать как Илья об том говорит — совсем другое. Он открыл глаза, встретился с горечью в чужом взгляде. Руки Ильи дрожали. — Я зарылся носом в твои вещи. Я вцепился в них зубами, — голос Ильи был пропитан злостью, отчаянием, которые было долго законсервированы внутри еще совсем-совсем молодого альфы, — А потом я сломал запертую дверь. Чтобы найти тебя и закончить, то что начал. Петя глубоко вдохнул запах Ильи с близкого расстояния — плотный, сильный, в нем было желание. Запах заполнял его, покрывал вокруг — Петя подумал, что принадлежит Илье и всхлипнул от этой мысли. Илья снова толкнул его в стену, кожа на затылке ободралась об штукатурку и загорелась. Петя сглотнул. — Понимаешь, что я хотел с тобой сделать? Петя посмотрел ему в глаза. Его колени подкосились, и может, если Илья не держал его, он бы рухнул и ударился ими об пол. Так бы было еще лучше, он бы расстегнул ширинку и… И тут Илья резко отпускает его. — Я ухожу, — говорит Илья твердо, сжимая челюсть и отворачивая голову от Пети. Он должен защитить их обоих, должен бороться со своим животным внутри. Нельзя ему быть здесь. Все на свете против этого, все кроме… — Нет-нет-нет, — Петя вцепился в него руками, прижимаясь к его спине, голос его был отчаянным, — Останься. Пожалуйста. Его гордость была разбита на мелкие кусочки. Но он бы сто раз согласился на это. Снова и снова. Тогда Петя рухнул на колени — от физического или потому что хотел? Не знал. Но если бы мог думать, понял — это было его самое искреннее, насущное желание в целой жизни. Стоять на коленях перед Ильей. На языке появилась слюна, язык словно опух, не помещался в рот. Он облизнул губы. Илья, к своему ужасу, понял все. От начала и до конца. Петя просил помощи у него. Наверное, именно чувство вины должно было им двигать, но нет. Ни следа от неё. Он сам этого хотел. Все как в тот день — он делал ужасное, калечил, но не сожалел. Альфам сложно было говорить «нет», когда просил омега. Но сейчас…он не мог никак этому сопротивляться. Не потому что это омега, а потому что это Петя. Он следил за ним все эти годы, тайком смотрел за ним. Ему было интересно — продолжит ли он кататься с таким-то ростом? И он продолжал, крепчал, стал ещё красивее, но Илье…нельзя было подходить к нему. Он благодарил судьбу, что она разъединила их, что больше он рядом не окажется. Но у судьбы был другой план. И у него тоже. В штанах уже становилось горячо, напряженно, а Петя…вцепился в его бедра руками и умолял. Он не просил больше, он умолял. Такой обычно спокойный, холодный, непробиваемый даже, его ни с кем никогда не видели, он не подпускал к себе ни кого, а сейчас…стоял перед ним. На коленях. Просил, чтобы он взял его. Так отчаянно, так сильно — чтобы это было, как он хочет. Как же ему этому сопротивляться? — Я не буду нежным, — сказал Илья, но голос его дрогнул. — Делай, что хочешь, — прошептал низким голосом Петя. Илья развернулся, посмотрел вниз. В глазах у Пети Илья увидел полное подчинение, нездоровый блеск, а его нижняя губа отклеивать от верхней — полная, искусанная зубами. И Илья подчинился ему. Он схватил Петю за волосы, и дернул его голову. Петя, послушный, с полной отдачей, последовал, открыл свою шею покорно, облизнув губы. Илья поставил его на ноги, за волосы и вцепился губами в его рот. Он целовался грубо, кусаясь, руками искал, как бы сдернуть с Пети его костюм. Языком он прошелся по его зубам и Петя застонал ему в рот, прижимаясь сильнее всем телом, хватая его руками с силой. Тогда Петя почувствовал, что член Ильи был твердым, горячим, даже сквозь тренировочные штаны, как и его. И тогда он услышал треск — Илья разорвал по шву его новый костюм для короткой программы. А Пете было все равно. В этот момент Петя отстранился, оглядел себя, те остатки разорванной ткани на нем, что были, он хотел её стянуть с себя, но не успел. Илья развернул его к стене, а он замер, не шевелился. Потом Илья стащил штаны вместе с бельем до щиколоток — холодный воздух раздевалки ударил. Резкая пустота, одиночество, потому что далеко Илья…слишком от него далеко, не касается его. — Ты течешь, — как молотом по голове сказал он, позади него. Стыдно. Щеки Пети загорелись. Илья, кончиками пальцев, почти не касаясь, проскользил от коленки, по внутренней части бедра к его входу. Петя вздрогнул, начал дрожать и выгнулся, руками ища опоры в гладкой стене. — Раздвинь ноги, — просто и четко сказал Илья, но голос у него поменялся. В край потемнел. И Петя подчинился. Он раздвинул свои длинные, стройные ноги по сторонам и прогнулся в пояснице. Его тело само знало, что делать — он не думал, делал то, что оно хотело. А хотело оно Илью, чтобы его член оказался внутри него, по самые яйца, глубоко. Чтобы он трахал его, ломал его, лепил из него, как из пластилина все, что хотел. Чтобы сломал его, придушил, чтобы ему было больно. Чтобы укусил его и больше никогда не отпускал. Илья не церемонился, не спрашивал ни на что разрешения, он не гладил, не успокаивал — Илья брал свое, без вопросов. Он засунул в него палец медленно, но настойчиво и Петю выгнуло до хруста, он застонал в сомкнутые губы и выдохнул шумко через ноздри. Наконец-то у него внутри Илья. — Хочешь, чтобы тебя кто-то услышал? — сказал и двинулся внутри пальцем Илья. Он уже был таким мокрым, господи. Петя слышал, как хлюпал палец позади него и он двигался ему навстречу. Зуд внизу не утыкался, только нарастал — он хотел еще и еще. Жарко, внизу было жарко, он был готов. Он готов для Ильи, все что он захочет. За стенкой послышались шаги — и тогда он понял, только сейчас до него дошло где он вообще находится. Он на катке, в общественном месте, где тренирует Рафаэль Арутюнян, за дверью общая раздевалка, куда заходят люди, дети. От этой мыли в нем вспыхнул стыд, щеки загорелись от жара, но его член только сильнее напрягся, упираясь в шероховатую стену. Он заскулил. — Потише, — и вторая рука Ильи взяла его за затылок и впечатло лицом в стену. Вспотевший лоб, мокрые волосы и искусанная губы — так выглядел Гуменник, как грех во плоти. За стеной послышались голоса, рассудок Пете говорил, послушаться, молчать, но именно в этот момент палец из него выскользнул. Он недовольно заскулил, прогибаясь сильнее, будто искал позади то, что у него забрали. Илья приложил руку к его ягодице, сжал упругую, мягкую и отодвинул в сторону, что посмотреть на него там. Петя хотел обернуться, посмотреть на него, но Илья только сильнее вдавил его щекой в стену. Петя заскулил. — Пожалуйста, — влажно прошептал он в стену. — Что пожалуйста? Злость из голоса Ильи никуда не исчезла, он не нянчился с ним, не жалел, не целовал, не гладил, не успокаивал. Он держался, не давал себе такую волю, чтобы это сильнее в него ушло, не проник этот жалобный, умоляющий голос омеги, которого он почти покалечил в пятнадцать, а сейчас он голый, перед ним, гнется напополам лишь бы получить его внимание. Илья почувствовал надлом — это же не так должно быть. По согласию, в рассудке, нельзя было так. Петя будет ненавидеть его после за все. — Внутрь, — пространно ответил Гуменник, тихо-тихо. Ладно, это было не важно. Важно, что штаны у Ильи взорвутся, если он что-нибудь не сделает. Он посмотрел на Петю, на прижатого к стене, изнывающего, ноющего и просящего его член. Хотя, ему откуда знать? Илья ухмыльнулся, он припустил штаны, вытащил член и прижался к Пете сзади, шлепая им по ягодицам. Ему нравилось, что он полностью одет, а Петя почти что голышом стоял. Он не хотел менять этот уклад. — Не понимаю, — в ухо, опаляя его жаром, прошептал он Пете. Илья сам ужаснулся тому, что говорил и что делал — он знал, это была его воля, честная. Но и в ту ночь, в гостинице, это тоже была его воля. Правильно ли это? Надо ли было… — Войди в меня, пожалуйста, — и на последнем слове, все еще прижатый к стене лицом, он сорвался — слезы выплеснулись из глаз. Он втирался своим членом в стену, ища стимуляцию хоть где-то. И тогда Петя ощутил, как в него входит толстый, горячий член, как горит его вход от растяжения. Молодость в Илье не прибавляла ему терпения, чтобы долго мучить его. Зато дала исключительный голод. Когда он достиг конца, он выгнулся навстречу, не удержался и застонал — в голове разбилось, жжение внутри усилилось. Было больно и приятно одновременно, противно и сладко одновременно. Парадокс, но только когда в нем оказался член Ильи, рассудок на короткий срок появился. Он осознал, что отдался — не по-дешевке, бесплатно себя предложил. И Илья его взял. Сейчас было важно только это. Илья сжал одну ладонь на его рту, чтобы заглушит его голос и начал двигаться. Из глаз посыпались искры, Петя приоткрыл губы и языком лизнул пальцы, ощутив соленный и странный привкус. Это был его вкус. Что же он натворил? Влажные шлепки наполнили маленькую, отрезанную от мира раздевалку. Было слышно, как Петя поскуливал, кусал пальцы Ильи и выгибался, подмахивал бедрами. Илья осознал картину перед ним и понял — как только это все закончится, они оба пожалеют, что сделали это. Висящий, болтающийся костюм на Пете ходил ходуном от его толчков. Ему было приятно, хорошо, но что делало это крышесносным — видеть реакцию Пети на него. Видеть, как в его глазах не осталось ничего, ни одной из его многочисленных умных мыслей, никаких дурацких шуток, а чистые слезы и желание. То как его глаза закатывались, как он скулил. Когда Илья другой рукой сжал его за талию, впился короткими стриженными ногтями в кожу, он понял — больше не было запаха Пети. Сейчас у них был общий запах, не различимый — в нем было не понятно, где начинается он, а где — Петя. Один особенно сильный толчок и Петя задрожал, колени подкосились, он растекся по стене и начал плыть по ней вниз, но Илья прижал его, спас. Он был горячим, мокрым от пота, диким в своих толчках, которые таранили его идеально, как надо. Все конструкция тела Пети была создана для этого момента — чтобы его трахал Илья. — Кто-нибудь видел Илью? — прямо у двери, послышался тонкий голос девушки. Петя замер, не двигаясь, а Илья продолжал, медленно, мучительно, сантиметр за сантиметром. — Подожди, я сейчас-, — запнулся Петя, говоря так тихо, как мог. Илья его не слушал, он двигался дальше, страшно довольный собой. Он улыбался, носом ныряя за петино ухо и коротко поцеловал его. Нежно. Впервые. — Я не видел, — ответил какой-то юношеский голос и послышались шаги. — Но он ведь сюда шел, — грустным голосом сказал девушка и вздохнула. Петя сморгнул, по щеке покатилась еще одна слеза. Он хныкнул, лбом упираясь в стену, пожираемый стыдом, чувствуя, что его смазка стекает по бедрам вниз, но не мог остановиться. Не мог не выгибаться Илье навстречу. Он чувствовал, что внутри нарастало, он дышал чаще, спазмы внутри все сильнее и сладостнее. Что если их увидят? Его с позором выгонят отсюда. Как он посмотрит в глаза Рафаэлю Владимировичу? Маме? А своему отцу, которому обещал, что готов? Толчки снова ускорились, Петя сжался вокруг Ильи и пожалел, что Илья больше не держит его рот на замке. Пришлось закусить свою губу. Снова. В кровь. Тогда рука Ильи легла на его живот, поглаживая, чувствуя свои толчки внутри. И он тихо-тихо зарычал ему в ухо. Рука пошла вверх, оглаживая грудь. Петя промычал, но послушно все принимал. Рука ушла выше, к горлу, нащупала его крестик. Тонкая золотая цепочка, которую ему подарил на восемнадцатилетие отец. Илья пустил смешок, натянул цепочку до критического. Нащупал крестик. — Открой рот, — приказывая, сказал он. Петя приоткрыл его, высвобождая губу из плена своих зубов. Илья положил крестик на его нижнюю губу, протолкнул внутрь. А потом закрыл ему рот, когда поддел подбородок и Петя сглотнул. В очередной раз. Крест для этого не предназначен. Он освященный, из церкви, лично его отцом. Но Илья…он считал иначе. Ему нравилось толкать его все ниже и ниже в его глазах. Он этого хотел — разложиться на атомы, стать грязью, нечистым. Чтобы его наказывали каждый раз. А потом толчки возобновились, Петя понял намек хорошо — он лишь мычал, скулил, но крестик изо рта не выпускал — держал внутри, посасывал его от сумасшествия. Толчки становились рванными, его тело мокрым, блаженным, слезы текли по его щекам. На него снова накатило, потом ускользнуло. Шлепки становились сильнее, быстрее и Илья вытащил член как раз, чтобы кончая, забрызгать его поясницу. Он навалился на него, а потом… Зубы на шее Пети. На его пахучей железе. И это довело его до пика — он кончил, молча, содрогаясь и падая на стену, рот открылся в беззвучном стоне и крестик выпал оттуда. Ему заложило уши, в глазах вспыхнуло, но он не забыл, что должен был сделать. Он вытянул шею и ждал послушно, когда Илья пробьет его кожу зубами, на этот раз с его разрешения. Но Илья этого не сделал. Он отстранился от него резко, в сторону. Петя рухнул на пол, ничем не удерживаемый. Он потянулся рукой к шее, ощупал её и не нашел там…ничего. Стало так холодно. Петя сидел на полу, голый, мокрый и остывал, до него дошло — он предложил себя, а Илья отказался. Илья с ужасом смотрел на свои руки — он только что чуть снова не покалечил его.