ни ночи, ни дня

      разливать чай, чтобы пить его с призраками. дом наказаний давно опустел, горошинки потеряли цвет, структуру, смысл — хотелось бы сказать, да язык не поворачивается. он уже давно должен был отсохнуть: аскеза необходимая, жалкая, выжигающая изнутри — только так можно уйти, только так можно ощутить неодиночество.       белый гуцин лежит в стороне — до него тянуться всю жизнь и не дотянуться никогда: руки ноют, плачут, хотят, кончики пальцев смягчились, отвыкли, забыли. озеро сине-черное, смиренное смотрит, пытается вглядеться и увидеть того, чего больше никогда не будет: рассыпалось, перестало быть, оставило.       поэт должен быть проклятым — спираль, по которой не забраться вверх, не скатиться вниз, потому что ни дна, ни крышки нет: вэнь шаньяо ли, ян сяо ли — разницы нет. оказанное доверие обжигает и любое из произнесенных имен жжется в среднем даньтяне, там где-то должно быть ядро, обращаясь к нему внутренним взором, шаньяо-сяо не видит ничего, меридианы сплелись между собой, заняли пустоту, даровали жизнь и теперь она больше конца иметь не будет никогда. кривая усмешка режет лицо — цветы бы помогли, цветы бы расцвели сквозь кожу, забрали бы других и вернули бы шаньяо-сяо, но думать, куда — страшно, противоестественно. если закрыть глаза, если не мыслить, можно сделать вид, что громкого и невысказанного нет.       точки над и не расставлены, крючки остались недописанными, неаккуратными, шаньяо-сяо смотрит в свиток и не может его понять, чего-то не хватает, что-то упущено.       он умирал сотни раз и каждая была несуразней другой, боль осталась в костях, скрылась в шрамах, воскресает в поверхностных снах. шаньяо-сяо честно думал, предполагал, был уверен, что хуже быть не может, а потом умер не он и краски сошли. неуверенным червяком пытается прогрызть вина мозг — сколько людей умерло, сколько раз он закрывал глаза? много, слишком много, но земля не сходила с орбиты, не сыпалась пылью — он всегда мог вернуться сюда в живое спокойствие, чтобы гуцин обволок игрой, сюннюй заплели косу и чай был разделен.       он может вернуться, он возвращается.        у старшего лу в глазах что-то тоже недосказанное, недослушанное, оно бы задушило, но вызывает только отвращение. он бы никогда не смог понять, а все равно уверенный траур делит с шаньяо-сяо. хочется ошкерится, скрутится в клубок, прижимая к отсутствию отсутствие, и не позволять ни призраку, ни человеку проливать свет, рассматривать это.       они должны были пройти вместе дальше, больше — не всё выучено ещё, а учить больше некому.       забавно, человек, которого он боялся жизнями, долгими, сырыми и темными, стал первым, кто смог понять и привязать.       он должен был посмеяться — тот, кто первым умрет, должен был остаться навечно осмеянным, обмытым прогорклым вином. сяо-шаньяо снова смотрит в пиалу, в ней налито до краев — тоже неуважение, тоже усмешка, наверное, укол, хоть и безболезненный — а опрокинуть не получается.       закрывая веки, перед глазами снова собирается из рассеянного серого пепла нефрит, забрызганный кровью, проваленный в мясо кулон с оленьими рогами — безвременные кандалы, — и с каждым разом открывать их становится сложнее.       он всегда будет терять тех, кто дорог, но бессовестная тетка наконец сжалилась и это — последний раз.