girls power

1

      — Романтике здесь не место, — гласило самое главное правило, записанное в крови. Там, где были чувства, была и слабость… приглашающая к отсутствию контроля.       Риддл повторяла это каждый раз, когда сердце позволяло себе биться быстрее положенного, будто певучая пташка, неугомонно хлопающая крыльями в золотой клетке. Она знала это так же чётко, как и то, что нельзя пить лимонад с мёдом после восьми вечера. Жизнь никогда не принадлежала ей самой, она была сложным проектом отца.       Стояла вся прямо, с расставленными плечами и приподнятым подбородком настолько, чтобы не выглядеть вызывающе. Губы, тронутые алой помадой, казались почти агрессивным пятном на бледном лице. Насыщенный цвет ложился плотно в центре и мягко растушевывался к краям, словно она привыкла кусать их до крови в моменты тревоги, превращая нервозность в безупречный макияж. Пышные волосы едва касались плеч — тот ещё вечный хаос, который она каждое утро приручала, заставляя лежать волосок к волоску под тяжестью короны. Во взгляде застыла ледяная собранность, от которой младшекурсники невольно замолкали быстрее, чем успевали придумать оправдание. Даже когда внутри у самой всё сжималось в болезненный узел, она оставалась пугающе аккуратной, как послушная фарфоровая кукла.       Риддл смотрела в зеркало и видела не девушку, а результат многолетней дрессировки.       Риддл Роузхартс — староста Хартслабьюла, образцовая ученица и безупречная дочь. Та, что знала наизусть не только все правила, но и те, которые вросли под кожу. В Колледже Ночного Ворона её строгость стала законом, а слова — приговором. Губы произносили «Голову с плеч!» без дрожи, она держала общежитие в идеальном порядке так же, как когда-то держала в порядке саму себя.       Отец с детства учил её, идеальную леди, другому. Особенно если эта леди носила фамилию Роузхартс. Слишком хорошо она помнила его голос — ровный, холодный. В этом и заключалась худшая часть: от крика можно было бы вздрогнуть, закрыться, переждать настигшую бурю. Зачастую тон ложился поверх слоем дисциплины, невидимой рукой, поправляющей не осанку — саму душу.       Ошибки? Недопустимы. Эмоции? Для тех, кому нечего терять. Романтика? Ей здесь не место.       И потому Риддл давно научилась существовать так, чтобы никто и никогда не увидел, как сильно ей всё ещё хотелось чего-то иного. Чего-то… до смешного простого и оттого почти недостижимого. Тепла, рядом с которым не нужно заслуживать право свободно дышать.       Наверное, именно поэтому присутствие подруги детства ощущалось опасным. Даже если Риддл предпочитала не давать этому чувству имени.       Каждый раз, когда Трейси оказывалась слишком близко, под ребрами оседало тяжелое, тянущее «что-то». Риддл до дрожи боялась такого состояния: рядом с ней становилось легче дышать, легче молчать, легче не быть безупречной. И вопреки всем отцовским запретам, хотелось одного — так по-детски не возвращаться к порочному кругу.       Вот только о каком желании может идти речь, когда правила напоминали о себе каждый день?       «Да и эти первогодки…», — они будто совсем не проявляли уважение к здешним правилам! К старосте, в конце концов. Она же старается для них, неблагодарных…       Скольких ещё постигнет наказание Червонной Королевы?       Солнце давно село за горизонт. Собственный кабинет показался маленьким, пальцы поневоле стали стучать по столу, мысли лихорадочно кружились вокруг семнадцатилетней девушки, которая даже не обратила внимание на деликатный стук, а после — на появление высокой фигуры, да голос. Ни-че-го.       — Риддл? — вырвало из странного транса кое-что до досадного естественное.       Чужая рука едва ощутимо коснулась её щеки, поправляя выбившуюся алую прядь. От мимолетного, почти невесомого жеста Риддл вздрогнула, вскидывая изумлённо-трогательный взгляд на нарушительницу её задумчивости. Увидев, кто именно стоял перед ней, та самая, запертая в груди птица затрепетала крыльями, болезненно ударяясь о прутья клетки. Серебристые большие глаза стали ярче обычного. Немного помедлив и сглотнув вставший в горле ком, Риддл силой воли вернула спокойное лицо. Она перевела взгляд на стол, вспомнив про вечернюю чашку травяного чая, которую Трейси приносила в такой час.       Кивнув в знак благодарности, Риддл с привычной сдержанностью отпила из чашки и умиротворенно прикрыла глаза, выстраивая стену. Она чувствовала, её заместительница перед уходом помедлила, собираясь сказать напоследок что-то, однако… нет.       — Хм? Что-то ещё? — всё ещё ощущая присутствие, отозвалась Риддл и уставилась вопросительно.       — Нет… Не важно, — одарили её лукавой улыбкой, пока янтарные глаза напротив блеснули странной горечью. Трейси, как обычно, ушла прочь.       В тишине опустевшего кабинета повисло тяжелое, давящее предчувствие. Она неотрывно смотрела на закрывшуюся дверь. Перед внутренним взором застыла краткая улыбка, пропитанная обреченной тоской, от которой по спине пробежался холодок. Различные чувства вспыхнули внутри с пугающей силой. Стоит ли говорить, что Риддл едва возненавидела оказанный жест? Пусть и нуждалась в нём больше, чем позволила себе признать.       «Романтике. Здесь. Не место», — повторила она, почувствовав, как под строгим изгибом губ что-то задрожало.       Рука с такой силой сжала чашку, что тонкий фарфор жалобно скрипнул. Испуг перед слабостью переплавился в спасительную ярость. На Трейси с её многозначительным взглядом. На остальных студентов, которые явно отказывались подчиняться порядку.       На… саму себя.       Злость, заботливо вскормленная за бессонную ночь, к утру застыла холодным бешенством. И когда на следующий день кто-то из первогодок вновь ненарочно нарушил хотя бы одно правило… Им оставалось только молиться, в то время как щелчок ошейника был особенно безжалостным.       Вязкие чёрные капли особенно сильно расползлись по алому камню, пачкая изнутри.

2

      С каждым днём всё становилось будто хуже, а правила всё абсурднее.       В глубине души Риддл правда-правда не хотела… перегибать. Так хотела отведать принесённый в качестве извинений рыжей первогодкой каштановый пирог — в конце концов, та бессовестно съела тот кусок клубничного! Но нет. Сам поступок шёл вразрез с установленными правилами, касаемыми дня нерождения. Всё пошло наперекосяк.       И хуже всего было то, что она это понимала.       Понимала слишком ясно, слишком остро, почти с унизительной отчётливостью. Стоило только скользнуть по золотисто-коричневой корочке, по крему, как охватило её почти детское желание — просто попробовать, наплевав на правило. Если бы только…       В ту же секунду пальцы болезненно сжались. Как она вообще посмела захотеть?       Мысли рассыпались, как игральные карты. Шуме голосов, мелькание красных роз, непонимание... Всё нарочно испытывало на прочность натянутую до предела нить, на которой держалось самообладание.       Они ничего не понимали. Не понимали, что правила существуют не для красоты. Просто иначе тут нельзя. Стоит позволить кромешную слабость, и за ней полезет остальное: ошибка за ошибкой, трещина за трещиной, наказание за…       — Немыслимо! — взорвалась она прежде, чем кто-либо успел вставить слово. Это было даже к лучшему.       Последовало серьёзно нарушенное правило номер пятьсот шестьдесят два из восьми ста десяти, испорченное день нерожденья, выгнанные вон некоторые личности… Пусть лучше подумают, что староста Хартслабьюла не в духе. Пусть увидят в ней только алую тираншу с убийственным взглядом и короной, сидящей без изъяна.       Только глупцы станут подчиняться настолько странным правилам? Вот как?!       В висках неприятно застучало.       Если уж она способна соблюдать правила, почему же остальные позволяют себе такую роскошь, как непослушание?

3

      Рыжая первогодка, и без того успевшая испытать терпение не один раз, осмелилась вызвать её на дуэль. Риддл, конечно же, вызов приняла.       Птица в золотой клетке уже слишком долго билась крыльями о прутья, чтобы теперь кто-то смел заметить кровь на перьях.       Даже пятисекундная победа не принесла облегчения. Риддл стояла всё так же прямо и высокомерно, критикуя воспитание детей и одаривая насмешкой — за что, впрочем, сразу получила по лицу и «нотации».       Они совсем ничего о ней не знают!       Вокруг больше не наблюдалось ни уважения, ни страха в привычной форме. Это был проснувшийся бунт, усыпанный злобными взглядами и выкриками. Хартслабьюл разом увидел не старосту, а что-то неправильное. Слишком жестокое, дотошное… жалкое? Даже та девушка без магии, вставшая на защиту, кое-что нет-нет да развидела.       В груди болезненно дёрнулось. Щелкнуло. Магия, до того текущая по жилам, стала густой. Вместо силы по телу растекалась губительная тьма. Капли проступили изнутри, загрязняя всё, до чего могли дотянуться.       — Наказаны будут все! — сорвалось с губ хрипло. — Голову с плеч!       Лица расплывались, голоса наслаивались друг на друга, становясь невыносимой помехой, собственный смех отдавал безумием. Перед глазами мельтешили правила, собственные дрожащие пальцы, рука у щеки…       Лишь на миг память рванулась совсем в другую сторону. Туда, где солнце было мягче, рядом были две девочки — одна с вечно-хитрой улыбкой и кошачьей лёгкостью, другая же спокойная и с запахом выпечки. Туда, где можно было не отвечать без запинки, где можно было просто… быть.       Она до сих пор помнила свой первый клубничный пирог, который без памяти полюбила.       Яркий, почти сияющий на белой тарелке. Помнила, как долго смотрела на него, не решаясь опробовать. Как Трейси пододвинула тарелку ближе с этим своим невозможным спокойствием. Как Ченья болтала что-то сбивчивое и весёлое рядом. Как первый вкус сладости на языке оказался почти невыносимым… не из-за запретного сахара, а из-за внезапного, оглушающего ощущения счастья. Слишком простого, человеческого, недолговечного, позабывшего о времени.       После… был отец. Его рука, стиснувшая плечо слишком крепко. Его запрет. Его холод и приговор, после которого исчезли и прогулки, и смех, и подруги детства, и сам вкус того проклятого пирога, навсегда ставшего чем-то большим, чем просто десерт.       Птица в клетке забилась так сильно, что, казалось, вот-вот разорвёт себе грудь.       Боль стала совсем невыносимой. Риддл сорвалась. Магия хлынула наружу уродливой, чёрной волной. Корона больше не держалась как символ достоинства — она давила, резала, врастала, как чужая воля, которую долго носили. Всё захлебнулось в темноте, в крике, в запоздалом бунте против клетки, где она сама долгие годы запирала себя всё крепче.       Пришлось друзьям — и, как ни странно, даже директрисе Кроули, — вмешаться и спасти ситуацию… саму Риддл, что походила на монстра.        Только на самом дне тьмы, когда после внушительного удара осталась выжженная боль — память поразила окончательно. Тем, что отец отобрал так легко, словно речь шла не о детстве, маленьком счастье, праве быть человеком — всего лишь о ненужной прихоти. Внутренняя Риддл судорожно вдохнула, задыхаясь.       «Скажи, отец… каким правилам нужно следовать, чтобы эта боль прошла?»       И сама того не ведая, она свой путь нашла, руку в надежде протянув. Сквозь чернила и страх прошла, тепло чужих пальцев сомкнув.

4

      После лазарета тишина собственной комнаты показалась почти оглушающей.       Риддл лежала поверх покрывала, не потрудившись как следует укрыться, и тупо смотрела в потолок. События чередовались между собой: сорвавшийся крик, чернильная тьма, испуганные лица, облегчение… и затем слёзы, такие горячие, детские. Она разрыдалась перед всеми как маленькая девочка. Так отчаянно, что внутри надломилось старое, державшееся на треклятой гордости. И параллельно она ещё извинялась.       Слова до сих пор жгли изнутри, поскольку были уязвимой правдой. Вспомнился требовательный голос Эйс, отчего сейчас Риддл почти раздражённо отмахнулась от подушки взглядом и едва нахмурилась.       «Посмотрим… Новый день нерожденья. Новый пирог. Своими руками. Без помощи Трейси», — на таких условиях они были… квиты?       Странно, но это не казалось очередным приговором, а скорее неловкой возможностью хоть что-то исправить.       По крайней мере, Риддл обнадёжили в лазарете, сказав, что плохое позади. Ей нужно просто отдохнуть, не перенапрягаться. Дать себе время.       Время. Будто она вообще умела обращаться с чем-то настолько хрупким и бесценным…       Риддл медленно прикрыла глаза. Веки до сих пор неприятно саднило от влаги, кожа под ними казалась натянутой, чувствительной. Помада давно стёрлась — наверняка, ещё тогда, когда она, захлёбываясь собственными признаниями, вытирала лицо дрожащими руками, — и сейчас это… совсем не волновало. Не было ни сил, ни желания собирать себя в образ. Корона лежала на тумбе чуть поодаль, волосы растрепались по подушке куда свободнее обычного. И странным образом это ощущалось правильнее любой выверенной собранности.       Только одно не давало покоя — янтарные глаза.       Изменившийся взгляд Риддл чувствовала на себе почти всё время после извинений: тихий, внимательный, без жалости. В нём было не только сдержанное спокойствие заместительницы, но и что-то иное, трепетное.       От этого птица в золотой клетке снова беспокойно билась крыльями, хоть прутья не казались такими незыблемыми, как раньше. Не от страха теперь. От осознания.       Риддл плавно перевела ладонь к груди, успокаивая нелепое трепыхание простым нажимом пальцев. Нет, чувство никуда не исчезло. Оно ощущалось отчётливее, и далеко не как случайная слабость или сбой в дисциплине.       «А как…», — стук в дверь она, как и в прошлый раз, почти пропустила мимо сознания. Зато на голос отреагировала сразу.       — Риддл? — раздалось мягко, осторожно. Так, будто боялись спугнуть подругу сильнее, чем она была. Сердце предательски дрогнуло.       — Входи, — отозвалась Риддл тише обычного и тут же поразилась, как легко это прозвучало.       Дверь приоткрылась почти бесшумно, в комнату вошла Трейси и принесла с собой запах… молочного чая? Разумеется, как тут не учесть сказанное на эмоциях? Хотя после всего случившегося могла бы и не утруждаться подобной мелочью…       Риддл приподнялась на локтях чуть поспешнее, чем следовало, и неловко отвела взгляд. Почему-то именно сейчас, с покрасневшими глазами, без помады и холодной маски, она чувствовала себя перед ней куда более раздетой, чем в любой из тех минут, когда плакала на глазах у всех друзей.       — Я подумала… тебе стоит выпить что-нибудь тёплое, — произнесла Трейси, подойдя ближе. — Если, конечно, ты не против.       Не против? Риддл едва не усмехнулась от этой формулировки. Ох, та и правда не знала, что одно её присутствие давно рушит выстроенный порядок лучше любой дуэли.       — С… спасибо, — сказала Риддл вместо этого. И это «спасибо» прозвучало так робко, что щеки потеплели.       Трейси, кажется, заметила. Но, к счастью или сожалению, не подала виду, поставив чашку на столик. И села рядом, оставив между столько пространства, сколько требовала деликатность.       Риддл взяла чашку обеими руками. Фарфор приятно грел ладони, молочный чай пах мягко, правильно… Именно от этого к горлу вдруг подступил неуместный ком. Простой, естественный жест заботы оказался куда страшнее громких слов.       — Ты… смотришь на меня иначе, — вырвалось у неё прежде, чем она успела остановить саму себя.       — А, ты это заметила, — отозвалась та негромко.       Риддл опустила глаза. На поверхности дрогнуло отражение — бледное лицо, растрёпанные алые волосы, усталые, но живые глаза.       Птица под рёбрами метнулась ещё раз, не в ужасе — в почти невыносимом смущении.       — После всего, что ты видела… — начала Риддл. Слова стали тяжёлыми, каждое приходилось вытаскивать из горла руками. — Я думала, тебе будет… неприятно?       — Риддл, — перебила Трейси так тихо, что внутри стало одновременно теплее и страшнее. — Я больше испугалась, что могу тебя потерять.       Чашка в руках едва заметно дрогнула. Этого было достаточно, чтобы щеки Риддл вспыхнули пуще прежнего. Она не нашла в себе сил ни отвернуться, ни спрятаться, ни оборвать разговор. Позволила себе очередную улыбку, маленькую, хрупкую, не вымученную.       Хотелось сказать многое…       Что именно её голос вытянул из темноты, что прикосновение её пальцев до сих пор будто хранилось на ладони, что никакая романтика, оказывается, не спрашивала разрешения у правил, что рядом с ней тяжесть чужой короны становилась меньше.       Что чувства были с самого начала. Это просто Риддл всю жизнь называла их чем угодно, кроме любви.       — Я… — Риддл запнулась, чувствуя, как чашка в руках становится тяжелой. — Я не знаю, как это правильно называется. Меня не учили именам для таких… чувств.       Она осторожно поставила чай на столик, освобождая руки, которые теперь мелко дрожали. Янтарный взгляд не отпускал, тёплый и терпеливый, совсем не похожий на холодное ожидание ошибки. В нём не было ни насмешки, ни снисхождения — только та самая тихая, страшная для Риддл нежность, от которой хотелось одновременно отвернуться и прижаться ближе.       — Когда ты вот так рядом, — выдохнула наконец. — Мне становится… легче дышать.       Птица под рёбрами метнулась в последний раз. Уже не о прутья, а прямиком в раскрытую ладонь.       — Мне всегда казалось, что это слабость, — продолжала она, нервно сжав край покрывала. — То, как… — сглотнула и договорила. — Какой невозможно красивой ты становишься, когда смотришь только на меня.       Трейси не ответила сразу. Только смотрела, долго, внимательно так. Словно Риддл наконец позволила увидеть то, что слишком долго прятала даже от себя. Ладонь медленно поднялась и, давая время отстраниться, осторожно коснулась щеки напротив. Там, где ещё недавно были следы слёз.       — Тебе и не нужно знать название, — тихо сказала Трейси. — Мне вот достаточно того, что это — ты.       И вот тогда что-то внутри Риддл окончательно сдалось. Нарушить дистанцию. Позволить себе слабость чувства.       «Голову с плеч», — пронеслось в мыслях старым, почти стершимся эхом, но на сей раз оно прозвучало не как приговор. Как долгожданная свобода от оков собственных.       Риддл медленно, пробуя лед на прочность, накрыла чужую руку своей. Она ждала, что сейчас всё рухнет, однако… В ответ Трейси всего-то мягко переплела их пальцы, сжимая ладонь.       — Правило номер восемьсот одиннадцать, — прошептала Риддл, придвигаясь ближе и чувствуя, как птица в груди наконец-то складывает крылья и… поёт. — Оно гласит: никогда не отпускай мою руку. Особенно в такие моменты.       И опустила голову ей на плечо без прежней паники, позволяя себе вдохнуть этот запах глубже, щекам гореть, сердцу — стучать слишком быстро, а чувствам — существовать без приговора. Где-то совсем близко чужая щека едва заметно коснулась её волос, и от невинного жеста по телу разлилось тихое счастье.       В комнате вновь воцарилась тишина, но теперь она была наполнена не оглушающей пустотой. В столь маленьком мире, пахнущем клубничными пирогами и запоздалым прощением, романтика нашла своё место.       Как и Риддл, которая наконец обрела своё.