Ничего ты не знаешь, Жан Кирштейн

«Ничего ты не знаешь, Жан Кирштейн». Слова Ханджи набатом стучали в голове. Ветер рвал полы пиджака, а подошвы начищенных до блеска туфель глухо терлись о брусчатку. Жан плелся по незнакомым улицам незнакомого города, но почему-то это волновало его меньше всего. Зажигались фонари. Марли оказалась не такой уж и страшной. Улицы были полны обыкновенных людей с заботами, ничем не отличавшимися от забот людей на Парадизе. Здесь было много еды, магазинчиков и узких улочек с выложенными камнем тротуарами. Загадочная Марли, таинственный внешний мир. Такой долгожданный и такой… обыденный, пусть даже вокруг много незнакомого. Жан шумно перевел дыхание. Ноги сами несли его куда-то, подальше от всех. Хотелось то ли затеряться, то ли остаться с собой наедине. Что его так вывело? Пять дней пути на корабле? Помявшийся костюм, который Жан старался носить аккуратно, да тот все равно разморщинился? Дурацкий порез на щеке, когда он пытался побриться? Жан скрежетнул зубами, засунул руки в карманы брюк и изо всех сил пнул так не вовремя подвернувшийся под ноги камень. Что такого в том, чтобы опрятно выглядеть? Чтобы хотеть опрятно выглядеть? — Если хочешь понравиться девушкам, лицо должно быть чисто выбрито, — заявил он утром. Абсолютная истина, которую он никогда не подвергал сомнению. Потому что Конни над ним смеялся. Даже ржал, как конь. Зеркало качалось, как и все вокруг на корабле, и то, как Жан, весь в пене, с полотенцем на плече и лезвием в руке, пытался поймать собственное отражение, казалось Конни страшно уморительным. — Каким это девушкам ты собираешься понравиться? — запереживал Конни. — Тебе-то что, — Жан фыркнул и начал проходиться бритвой под носом, а потом перешел на скулы. Дверь распахнулась. — Поднимайтесь на палубу! —- с громким выкриком в каюту завалилась Ханджи. От неожиданности Жан дернулся и зашипел; капнуло красным. — Ой, извини, — пробормотала Ханджи. — Хотела вам сказать, что мы уже собрались на палубе. Прибытие через двадцать минут. Жан осмотрел порез и выругался. — Ну вот, — снова заржал Конни, — остается надеяться, что марлийки будут обращать на тебя внимание хотя бы из жалости. Хлопнув себя по коленям, он сел и принялся зашнуровывать ботинки. Ханджи виновато протянула Жану платок и прищурилась: — О чем это вы? — Наш Жан собрался покорить всех девчонок своей чисто выбритой мордой, — довольно заявил Конни. — Тебе, дурачине деревенской, не понять, — бросил Жан, прикладывая платок к порезу. Щипало. Черт, лишь бы на рубашку не капнуло! Быстро оглядев себя, Жан успокоенно выдохнул. Не капнуло. Жан продолжил: — Кому понравится целоваться, когда все колется? Правильно я говорю, командующая? Скажите этому недомерку… В глазах Ханджи заплясали огоньки. Жан смотрел, как ее губы медленно растягивались в ломаной улыбке, а потом она взглянула на него, как-то по-особенному склонила голову набок и еле заметно хмыкнула. И многозначительно произнесла: — Говоришь ты, если подумать, правильно… Но ничего ты не знаешь, Жан Кирштейн. Жан остановился, задрал голову и вдохнул свежий вечерний воздух. Небо на Марли оказалось таким же, как и на Парадизе, только странное возникало ощущение, когда стен было не видать. Жан неуютно поежился. Почему его всегда хотели высмеять? Почему никто не потешался над вечно томным Эреном? Или над новой стрижкой Микасы, как капля воды походившей на стрижку того же вечно томного Эрена? Или над Леви, который стрижку и вовсе себе делал сам? Хотя над Леви-то, понятно, никто смеяться не будет. И что такого знала Ханджи, чего не знал он? К щекам Жана прилила краска. Возможно, опыта у Ханджи действительно было побольше, чем у него, и она действительно могла знать что-то… эдакое. Как он тогда отреагировал? Бросил колкое, обидное «Да что вы, командор, знаете о женщинах, если носите мужской костюм» ей прямо в лицо да вышел. Так глупо разозлился, что хотелось уколоть побольнее. Словно до этого не заглядывал украдкой в вырез ее тонкой белой рубашки. Не думал, что юбки — это хорошо, но узкие брюки — еще лучше. Вот уж действительно: он был достоин этого снисходительного взгляда, который бросила на него Ханджи. Потому что она была привлекательной молодой женщиной, а он повел себя, как козел. Жан потряс головой, возвращаясь в реальность, и обнаружил, что стоит перед витриной странного магазинчика. «Товары для плавания». Разумеется, Марли же была страной с несколькими выходами к морю… Это они, живя на острове, по какой-то иронии судьбы плавать не умели. Здесь, наверное, этому учатся с рождения. Он с интересом рассматривал витрину. Купальные костюмы, странного вида обувь — подошва да две перемычки — и какое-то подобие очков. Очки его заинтересовали. У них были странные линзы и крепления, которые, судя по всему, помогали им держаться на голове. Подобные как раз были у Ханджи, но крепления у них были тряпичные, часто перетирались. Эти же выглядели намного более прочными… Жан почесал затылок, вздохнул и зашел внутрь. Если хочешь извиниться перед девушкой, подари ей что-нибудь стоящее — еще одна истина, подвергать сомнению которую никогда не приходилось.

***

На палубе было сыро и ветрено. В лицо то и дело прилетали мелкие брызги, высыхающие на щеках мелкой солью. На щеках Микасы брызги не высыхали дольше, чем у остальных. Корабль увозил их обратно на Парадиз — настоящая ирония, ведь сейчас Жану казалось, что это место было настоящим раем, пока они не знали, что это остров и что они в этом мире не одни. Жан устало потер глаза, покрасневшие от недосыпа, провел рукой по лицу, словно умываясь, чтобы сбросить тяжесть этого дня — щетина отросла так, что уже и колоться перестала. Не помогло. Будь он Эреном, никогда бы так не поступил. Не смылся бы без предупреждения, чтобы потом его искали по всему городу, не подставил бы друзей, которых могли из-за этого засечь и арестовать. Не бросил бы ту, которая никогда не бросила бы его. — Что, Жанчик, ни одну девчонку так и не поцеловал? — стоявший рядом Конни выглядел не менее помятым и уставшим. — Только из солидарности с тобой, — беззлобно ответил Жан и увернулся от дружеского тумака. — Ладно, я спать. Впереди у них было еще несколько дней пути. Хорошо бы выспаться хотя бы на один из них. В каюте было темно и прохладно, хотя иллюминаторы не открывались: были заварены напрочь. Жан сел на койку, включил тусклую лампу и по привычке потянулся к ремням на груди, как обычно делал в конце каждого дня. Рука нашарила пустоту. Ну конечно, он же не в форме… Жан поднялся, снял пиджак, расправил на вешалке, достал из сумки нательную майку. Дотянулся было уже до пуговиц рубашки, расстегнул верхние, но что-то в сумке привлекло его внимание. А… Тот самый сверток из магазина товаров для плавания. Хотел отдать Ханджи тем же вечером, да только вот Эрен, гад, все испортил. Сейчас, что ли, сходить… Жан почесал затылок и выдохнул. Ладно. Последние дни выдались просто адскими — и если он хоть немного поднимет настроение хоть кому-то, то будет уже неплохо. По коридору Жан шел, то и дело хватаясь руками за стены: качало знатно, он уже и отвык. Осторожно постучал в каюту командующей. Та открыла — сначала осторожно вглядываясь, кто пришел, а затем распахнула полностью и прошла внутрь. Жан, не ожидавший, что его пригласят войти, стушевался. — Ну, что хотел? — она села за небольшой откидной столик и продолжила что-то записывать. Не изменяла себе даже здесь, в крошечной каюте. Лампа пакостливо подсвечивала ее изнеможение. — Коман… Э-э, Ханджи, — обратился он к ней сначала по уставу, но быстро вспомнил, что они все еще маскируются. — Я… — Да заходи уже, — махнула рукой Ханджи, и Жан все-таки переступил порог и закрыл за собой дверь. Каюта внезапно стала в несколько раз теснее. Скрипнуло перо — раз, другой, а затем Ханджи отложила его и размяла руки. На правой осталась капелька чернил. — Я хотел извиниться, — Жан решил, что тянуть не стоит. — Вот, держите. Это вам. И положил сверток на стол. Лицо Ханджи преобразилось. — Ух ты, — пробормотала она. — Ух ты! Это что, подарок? Блеснув линзами, Ханджи принялась вертеть сверток в руках. — Я на самом деле не имел в виду ничего такого. — Чего такого? — переспросила Ханджи, шурша оберточной бумагой. — Ну… — Жану стало не по себе. Прямолинейность Ханджи выбивала из седла. — Я сказал то, чего не стал бы повторять, потому что на самом деле так не считаю. — О боже! — воскликнула Ханджи и вскочила. — Это же… Это… Жан смотрел на абсолютно счастливое лицо Ханджи и понимал, что та, наверное, на него уже не очень обижена. — А ремешок какой, — ликующе приговаривала она, осматривая очки со всех сторон. — Крепкий! Ох, Жан, а вот я бы… — выпалила она и осеклась. — Что? — переспросил он, переминаясь с ноги на ногу. Все-таки каюта была очень тесной. Жан смотрел на Ханджи сверху вниз и понимал это все более явно. Ханджи зарделась. — Да… ничего такого, — и отвела взгляд. В этот момент перед Жаном стояла не командующая разведкорпусом, а молодая и привлекательная женщина, просто уставшая и вымотанная. В тонкой белой рубашке, сквозь которую — при сильном солнце — просвечивала кожа. Сейчас этого было не видно, но Жан не мог выбросить это зрелище из головы. Или не хотел. — Вы сказали, что ничего я не знаю, — проговорил Жан. — Что вы имели в виду? Ханджи тихо усмехнулась, а потом подняла голову и с каким-то вызовом посмотрела ему в глаза. Жан взгляда не отводил, Ханджи — тоже. Пряди волос, ниспадавшие ей на лицо, так и хотелось откинуть в сторону. Он чуть было не протянул руку, но тут почувствовал, как щеки осторожно касается горячая ладонь. Ханджи провела большим пальцем по его скуле, спустилась к подбородку и медленно погладила щетину, довольно хмыкнув. — Некоторым женщинам нравится чувствовать, что они целуются именно с мужчинами, — негромко сказала она. Если и существовала в этом мире абсолютная истина, которую нельзя было подвергать сомнению, — то заключалась она в том, чтобы целовать женщину, когда та на это намекает.