не сон, не отрада и меньше всего благодать

N(ulla)

Страна Англес, Старая Англия, Земля Ангелов — так называли этот край. Это была последняя свободная земля людей, окружённая морем и густыми туманами, защищённая зачарованными камнями и колдовскими плетениями, с могуществом которых был вынужден считаться даже он. Он не мог взять эту женщину силой — и признал своё поражение, предлагая ей право самой решать свою судьбу. — Я пересёк пустыни и моря, только чтобы увидеть тебя, драгоценная моя госпожа, — Священный Прародитель склонился перед той, кого избрало его чёрное сердце, протягивая ей мертвенно-бледную руку. — Я ждал тебя бесконечно долгие эоны лет. Весь мир будет твоим, если ты захочешь. — Мне не нужен весь мир, — ответила ему Мина Прекрасная и вложила тонкие белые пальцы в его раскрытую ладонь.

I

Среди иззубренных утёсов и скал, свернувшихся в кольцо подобно спящему дракону, в лесистой долине возвышался замок. Замок стоял на границе обитаемого мира, почти на краю света, и чёрный гранит его высоких гладких стен отражал то, чем он был по своей сути — неприступной крепостью, надёжным укрытием. Тонкие башни вонзались в бледные горные небеса, и клочья облаков повисали на остриях шпилей, как флаги. Ворота из дуба и воронёной стали сторожил герб — золотой крылатый змей с рубиновыми глазами. Под сенью его крыльев скрывался целый мир: замкнутый сам на себя, сплетённый из густых сумеречных теней, из снов, которые приходят в самую тёмную часть ночи, из воспоминаний, теряющих силу на рассвете. Время в замке словно бы текло иначе, чем во внешнем мире, — тянулось, как смола, минута за минутой, застывая в янтарных наплывах. Сияющие полуденные часы длились целую вечность. Долгие закаты расцвечивали чёрный гранит алыми, золотыми и лиловыми всполохами почти до ведьмина часа. Тьма заливала долину совсем ненадолго — и отступала, как отлив, оставляя за собой перламутровые и жемчужные краски утренней зари, рождающей новый длинный день. В чёрном замке жили трое. Священный Прародитель, чья воля когда-то сдвигала горы и усмиряла океаны, вела за собой победоносные армии и по его замыслу перекраивала большой мир, ныне сосредоточился на мире крошечном, как музыкальная шкатулка. Он построил этот замок — с уединёнными личными покоями, просторными залами, воздушными галереями, извилистыми переходами. Он вырастил вокруг замка вечнозелёные, не знающие увядания сады, полные дивных ярких цветов и плодовых деревьев не по сезону, населённые механическими птицами. Он заполнил замок изящной мебелью, книгами, сокровищами и безделушками. Он зажёг в небе искусственное солнце и накрыл целую область хрустальным куполом, как тайной завесой, непроницаемой для любого незваного гостя. Компактный погодный контроллер обеспечил этим землям бесконечное лето. Целая тьма механизмов незримо обслуживала замок, сохраняя в нём неизменный порядок. И всё ради них — ради его семьи. Ради Мины, драгоценной Мины, Мины Прекрасной, ослепительно красивой в белом шёлке, атласе, бархате, — лёгким шагом ступающей по камню и мехам, срывающей тонкими пальцами карминово-красные розы без шипов и чёрные ирисы, читающей сонеты о любви, написанные давно обратившимися в прах поэтами эпохи человеческого господства. Ради мальчика, названного именем забытого царя, мальчика, которого Мина сначала качала в колыбели под пологом из паутины и лунного света, позже — держала на руках, а ещё позже — водила за руку по замку, показывая ему чудеса и красоты их шкатулочного мира. Их сын рос в представлении, что мир вокруг совершенен и незыблем. В те дни Ди был счастлив, насколько может быть счастливо дитя-полукровка в мире, где людей и Аристократов накрепко соединили узы ненависти и зависимости. С рождения он нёс в себе тяжесть бесчисленных веков вечной жизни и мучительную лёгкость краткого смертного бытия — и не ощущал их до поры. Отец, всемогущий бессмертный владыка, всегда казался погружённым в размышления; великий учёный и воин, он не был добрым, но был внимательным, готовым поддержать в любом начинании и научить любому делу: чтению и письму, верховой езде, фехтованию, охоте, постижению тайн земли и неба. Мать, прекраснейшая из смертных женщин, благородная и ласковая, расчёсывала ему волосы, рассказывала ему сказки перед сном, пела ему баллады о рыцарях и их дамах, восхищалась его талантами и успехами, затевала с ним весёлую возню, когда он становился слишком серьёзным из-за редких и оттого особенно обидных неудач. Ди любил их обоих, безусловно, одинаково сильно, но всё же по-разному. Любовью нежной, болезненной и жгучей — мать. Любовью странной, пронизанной восхищением и трепетом — отца. Но в этой его безусловной любви уже вызревало, готовясь прорасти, горькое семя осознания — хрупкости, несовершенства, неправильности всего.

II

Священный Прародитель скрыл свою семью от всего сущего в мире: от судорог и корчей возрождающейся на ядерных пустошах цивилизации, от своих потомков, почитающих его как бога, от интриг и секретов кровавого двора самых знатных Аристократов, от самого времени с его неумолимо занесённой косой — в замке почти не было часов и календарей. — Почему мы живём здесь совсем одни? — Ди нажал клавишу, извлекая из клавесина высокий и тонкий звук. За высокими стрельчатыми окнами аквамариновой гостиной, любимой гостиной его матери, ярко горел закат, бросая розоватые отблески на белые розы в антикварных фарфоровых вазах, тонких, как выскобленные ветром раковины на морском берегу. — Потому что твой отец волнуется о нас, милый, — Мина погладила его по щеке и поцеловала в то же место, которого коснулись её прохладные пальцы. — Здесь мы в безопасности. Если ты соберёшь разбросанные ноты, я сыграю тебе что-нибудь. Будь Ди постарше, он уклонился бы и упрямо спросил бы снова, настаивая: «Почему?» — ведь Мина ответила не то, о чём он спрашивал. Но он был ещё ребёнком, и его легко отвлекла материнская ласка. — Вы мои сокровища, а сокровища своего сердца следует беречь, — отец, чуть наклонив голову, вошёл в гостиную. — Драгоценная моя, сегодня небо будет ясным, и я покажу новое созвездие, открытое в твою честь. Оглядываясь назад, Ди так и не нашёл ответа на вопрос: чем на самом деле была любовь его отца — убежищем или усыпальницей.

III

Вдали от большого мира не существовало условностей. Ди знал, что есть Аристократы, бессмертные Дети Ночи, и есть люди, созданные, чтобы жить при дневном свете. Его отец был Аристократом. Его мать была человеком. Они любили друг друга, и так появился он. Дампир, взявший лучшее от обоих. Некому было рассказать Ди, что в глазах обоих народов связь его родителей считалась омерзительно противоестественной, а сам он — ублюдочным отродьем, каких душат в колыбели. Об этом он узнает позже.

IV

В замке Ди окружало чаще неживое: камень, дерево, картины и книги, механизмы, созданные по давно утерянным или недавно открытым технологиям. Лошади пахли нагретым металлом и машинным маслом. В садах пели заводные механические птицы. Деревья и цветы росли по заданным программам. Даже воздух на территории замка в какой-то момент стал казаться ему сухим и стерильным, как повязка на рассаженной ладони или разбитом колене, — и он начал искать свободы. Никто не удерживал Ди в замке и не запрещал ему покидать пределы чёрных гранитных стен. За воротами на земле, подвластной Священному Прародителю, не нашлось бы опасности, способной причинить вред ему, быстрому и ловкому, и поэтому ребёнком он часто совершал вылазки в окрестные леса. Он пил воду из ручьёв, собирал лещину и ежевику, сплетал для матери гирлянды из невзрачных диких лесных цветов, слушал настоящих птиц, распутывал звериные следы, ведущие к логовищам и водопоям, — и возвращался в замок с паутиной и листьями в волосах, с запахом чащобы на одежде, вызеленной мхом и папоротником, с полными карманами незатейливых находок и подарков. Мина никогда не покидала замка, даже если Ди звал её с собой; она вплетала в волосы принесённые им цветы, поровну делила с ним орехи и ягоды — и улыбалась, слушая его рассказы, но отвечала тысячей отговорок на просьбу пойти с ним в следующий раз. Она не закончила вышивание гобелена с популярным библейским сюжетом; она не дочитала поэму со странным названием, повествующую о сошествии в ад; она не успела срезать букет и собрать композицию с цветами и перьями для гостиной… «Там же нет ничего страшного, мама!» — убеждал её Ди. Это было не совсем правдой: в лесах он сталкивался и со страшными вещами. В один из дней он, следуя вдоль русла звонкого ручья, почти скрытого в подлеске среди трав и листьев, дошёл до оврага и наткнулся на мёртвое животное: спускаясь, оступился на неровной кромке склона, поскользнулся на мокрой траве и кубарем слетел на дно оврага. Густая сладкая вонь сразу же облепила его, он шарахнулся было назад, не поднимаясь на ноги, но увидел — и не смог отвести глаз. То, что раньше было оленем, лежало на боку, запрокинув увенчанную рогами голову. Над тушей уже потрудились мелкие падальщики вроде лис и ворон: выели глаза, губы, нос и язык, разодрали мягкую впадину горла под челюстью, в которой теперь проступали позвонки, обгрызли хрящи с ног, разгрызли самые тонкие косточки. Белыми нитками торчали сухожилия. Брюхо раздулось и лопнуло, вывалив на траву багрово-сизые извивы гниющих смердящих кишок. Кожа с морды уже начала сползать, обнажив зубы — мёртвый олень скалился, скалился хуже волка. В пустых глазницах, в ушах, в пятнистой шкуре белой живой массой бурно кишели опарыши, поедая разлагающуюся плоть. Это было отвратительно… и в то же время притягивало внимание. Ди встал, сглотнул вязкую слюну и попятился. Он пятился до тех пор, пока не наткнулся на кого-то, отпрянул, вскрикнув, и с трудом, но удержался на ногах. — Я ощутил, что ты испугался, сын, — отец смотрел на него сверху вниз, с беспокойством и заботой. Высокий и бледный, весь в чёрном и красном, среди лесной зелени он вдруг показался Ди чуждым призраком, и Ди тряхнул головой, чтобы избавиться от этого впечатления. — Хотя в этой долине вам с матерью ничто не угрожает, я был обязан проверить. — Не испугался, — Ди дёрнул плечом, сжал губы и потёр лицо рукавом, поморщился: одежда успела пропахнуть разложением. — Просто… Он не сумел бы объяснить, наверное, что именно увидел и почувствовал: ему доводилось смотреть на охотничью добычу и освежёванную дичь, но в тех случаях всё ощущалось иначе. Не так… бессмысленно. Плоть оленя не стала полезной пищей, она стала… кучей гниющего мяса, падалью. Ничем. — Если бы этого оленя растерзали волки, его смерть была бы более благородна? — угадал его мысли отец, и Ди вздрогнул. — Но теперь его плоть будет поживой для насекомых и червей, а затем уйдёт в землю, напитав её. Таков естественный круговорот в природе этой Земли. — Я помню, — Ди кивнул и нахмурился. — Я читал об этом, но… — Так выглядит смерть, сын, — на его плечо легла тяжёлая рука отца, и Ди поднял взгляд, рассматривая холодный спокойный профиль бессмертного существа. — Смерть безобразна в любом обличье, даже если она естественна. Его длинный плащ волочился по траве, цепляя колючки и лепестки примятых цветов; Ди хотел спросить отца о том, что только что пришло ему в голову, но закусил губу и не спросил. Может быть, спроси он тогда — всё было бы иначе.

V

Со временем Ди понял одну вещь с ослепительной и ужасающей ясностью: его отец был в чём-то виновен перед его матерью. В трогательной заботе, которой он окружил Мину, в обожании, с которым он на неё смотрел, в нежности, с которой он её касался, в неизменной предупредительности, с которой он реагировал на малейшие желания и порывы её души, в словах и делах любви — таилось что-то горькое и затхлое, как скрытая гниль в сердцевине безупречного спелого плода. Несказанные слова. Непролитые слёзы. Неразрешённые вопросы. Мина часто улыбалась и часто смеялась, но никогда не плакала, Ди не помнил её плачущей. Она танцевала с отцом в бальном зале замка. Она прогуливалась в замковых садах, одна и вместе с ними. Она находила для себя сотню каждодневных дел: от сервировки стола для совместных трапез до чтения, игры на клавесине, рукоделия. Она всегда оставалась занята. Она не казалась несчастной. Она не была несчастна. Как-то она заметила, что очередной закат чересчур красный, словно кровь. «Немного тревожно, ты не находишь, дорогой?» — сказала она, отводя взгляд от окон. Священный Прародитель шевельнул бровью. «Как тебе угодно, драгоценная моя», — он поцеловал воздух над её дрогнувшими пальцами, резко выпрямился и вышел. В тот же час цвета заката за окнами сменились на розовые и нежно-лиловые, персиковые, лавандовые, безмятежные. Когда он вернулся, Мина улыбнулась и поблагодарила, но глаза её при этом блестели слишком ярко. Ди понял, что отец в чём-то виноват, случайно — по мимолётному событию. Он разбил мамино карманное зеркальце, простенькое, в потускневшей серебряной оправе с растительным орнаментом: неловко повернувшись, задел локтем и уронил с края стола. Это была недорогая вещица, и если бы Мина попросила — на следующий день у неё оказалась бы тысяча таких зеркал. «Я купила его на майской ярмарке в год, когда познакомилась с твоим отцом, ещё там… дома… в другом моём доме», — прошептала Мина, поглаживая оправу, как бабочку, кончиком пальца. И в тот момент Ди охватило жгучее чувство вины, требующее угождать и радовать — лишь бы мать забыла огорчение, которое он ей ненароком принёс.

VI

Мина отмечала его рост на внутренней стороне двери в своём будуаре: раз в год аккуратно процарапывала над его макушкой отметку острым концом шпильки и предлагала Ди сравнить, сколько дюймов до прошлогодней отметки. — Ты быстро растёшь, — сказала она, когда ему исполнилось двенадцать лет, и нежно провела рукой по его волосам, распутывая непослушные пряди. — И ты так похож на своего отца! Когда станешь взрослым, вас начнут путать, должно быть… В её голосе, затихшем до выдоха на последнем слове, почему-то звучала печаль.

VII

Она ни в чём не знала отказа. Священный Прародитель осыпал бы её драгоценностями, пожелай она, — но Мина носила изящные, почти невесомые, украшения из золота и бирюзы, аквамарина, голубых топазов: ожерелья, кольца, браслеты. Он снял бы с небес Луну ради её пустого каприза и пригоршнями бросал бы звёзды ей под ноги, — но Мина никогда, даже со смехом, не просила достать ей луну с неба. Если она и мечтала о чём-то несбыточном — это было море. Море, которое не любило Аристократов.

VIII

В восточной оранжерее, под куполом из хрустального стекла, росли чёрные орхидеи — бархатистые, источающие тяжёлый аромат. Мать редко бывала в этой части сада, но в тот день Ди застал её там. Она сидела на мраморной скамье у стеклянной стены, глядя куда-то вдаль, и забытый томик стихов лежал у неё на коленях, раскрытый, с шелестящими от слабого ветерка страницами. Среди деревьев с ветки на ветку перепрыгивали механические птицы, издавая мелодичные выверенные трели. — Мама, — позвал Ди. Она обернулась к нему — медленно, как пробуждаясь от сна. Улыбка, которой она его встретила, выглядела тоже сонной — мягкой, задумчивой, бесконечно далёкой от реальности. — Ди… Иди сюда. Сядь рядом, милый. Он послушался. Под тонкими подошвами сапог упруго пружинила вечнозелёная густая трава, и в ней блестели белые звёздочки какого-то безымянного цветка. Мина положила руку ему на плечо, и её узкая ладонь показалась ему бесплотно-лёгкой, почти неосязаемой. — Прислушайся, Ди, — зашептала она, глядя ему в глаза и продолжая улыбаться. — Птицы в нашем саду поют одно и то же, уже который год. Никогда не сбиваются. Никогда не устают. — Отец создал их такими, — растерявшись, тихо проговорил он. — Чтобы они тебя радовали. — Да, — она кивнула, и в её глазах промелькнуло что-то, от чего у Ди перехватило дыхание. — Они безупречны, они совершенны. В них нет ни единого изъяна. Как и во всём здесь. Она отвернулась, книга соскользнула с её коленей на землю, и, поднимая её, Ди увидел в стеклянной стене оранжереи отражение матери — не женщину, а бледное эфемерное видение, едва видимые очертания силуэта на фоне яркой зелени. — Иногда, — проговорила она почти беззвучно, так что он едва расслышал, наклонившись к ней, — иногда мне снится… Ди ждал, что мать продолжит, но она замолчала, и тишина, в которой внезапно разом умолкли все птицы, стала оглушительной. К ним приближался Священный Прародитель. Его присутствие заполнило пространство, как будто он был единственной движущей силой в этом рукотворном мирке. Взгляд отца скользнул по Ди, но остановился на Мине. — Драгоценная моя, — его голос был бархатным, чарующим. — Я искал тебя. Мне удалось вывести новый сорт роз, с голубовато-зелёными лепестками. Я хотел показать. Он подошёл, взял её руку, поднёс к губам — это движение было бесшумным, бесконечно плавным, лишённым хотя бы изредка свойственной людям угловатости. — Наверное, они прекрасны, — сказала Мина, и её голос вновь приобрёл ровную мелодичную интонацию. — Я с нетерпением хочу их увидеть. Пойдём же. Она поднялась с улыбкой, но Ди заметил, как её свободная рука бессознательно разгладила складку платья, как она на миг наклонила голову, словно прислушиваясь к неслышному пению птиц. Отец же видел только её улыбку, и ему было этого достаточно. Он обвил хрупкую талию Мины рукой, притянул к себе, и они неторопливо удалились — два силуэта среди вечного искусственного лета. Ди отвернулся и сжал в руке томик сонетов, который так и не отдал матери; в груди у него ныло — тупая, смутная боль, и он не мог найти для неё названия.

IX

Когда Мине пришлось привстать на носки, чтобы сделать отметку на двери, она отступила на пару шагов, словно бы впервые увидела и не поверила своим глазам. — Надо же, как ты вырос! — изумлённо проговорила она, и в её глазах замерцали искорки, каких Ди давно не видел, искренняя, чистая радость. Она любовно растрепала ему волосы и прикрыла рот рукой, пряча смешок. — Девушки будут от тебя без ума. Похож на отца как две капли воды. Разве что глаза… Ди знал. У его отца, Аристократа, глаза были ярко-алые, светящиеся сверхъественным огнём, мрачным и пугающим, даже если он смотрел с любовью и заботой. У него самого — синие, такого тёмного оттенка, что радужку было почти не отличить от зрачка. «Должно быть, в кого-то из предков с моей стороны», — однажды, когда Ди был совсем маленьким, посмеялась мать, объяснив, что людям свойственно разнообразие. При этом разговоре присутствовал отец, и Ди потом ещё решал задачки по генетике, высчитывая вероятности наследования цвета глаз.

X

В тот год отец впервые взял его с собой в поездку в Столицу — пару раз в году Священный Прародитель покидал уединённый замок в горах, чтобы показаться своему народу на приёмах и балах, которые устраивала высшая знать Аристократов. Ди отец выдал чёрную бархатную маску, закрывающую большую часть лица, и сухо объяснил, что не стоит распространяться о себе и своём происхождении. «Ты дампир, сын», — сказал он. И рассказал, что это означает. Полукровка; середина на половину, отверженный всеми. — Мне нет дела до предрассудков моих потомков, потому что я закон и я решаю, что правильно и что нет, но для многих Аристократов твоя природа — повод для оскорблений, сын. И твоя мать тебя любит, — добавил он. — Не огорчай её историями, которые недостойны её слуха. Большой мир оказался не таким, каким Ди его представлял по книгам: мир был более… живым и грязным, сплошь сотканным из противоречий и контрастов. Густонаселённые огромные города, растущие из пепла ядерных пустынь; сверкающие жилища Аристократов и убогие домишки человеческих поселений; технологии, граничащие с магией, и примитивные суеверия; блестящие космодромы и крытые соломой лачуги; безупречно ровные хайвеи и разбитое бездорожье в пустошах. Мир был интересным, но сложным, вызывающим любопытство и отвращение одновременно. В первую очередь потому, что Ди начал узнавать то, чего предпочёл бы не знать. Аристократы относились к людям как к полезному, но тупому домашнему скоту, да и друг к другу испытывали чаще вежливое презрение, чем что-то ещё. Если Аристократ чем-то отличался от сородичей, как те же Майерлинги, к примеру, презрение переставало быть вежливым. Они пили кровь и вино, плели интриги, жаловались, сплетничали — и скучали, скучали, скучали в своей вечности. Когда Ди появился на первом приёме рядом со своим отцом, его обсуждали весь вечер. Кто он такой? Почему он в маске? Он слишком уродлив или слишком красив? Он Аристократ или смертный? Зачем он Священному Прародителю, их всемогущему божеству?.. — Общее мнение сошлось на том, что ты мой фаворит или любовник, — отец криво улыбнулся, когда они возвращались с приёма и кони-киборги легко несли их экипаж по улицам Столицы к особняку Священного Прародителя. — Теперь они возьмутся за тебя всерьёз. Учти, это был самый приличный приём из тех, что ты увидишь в этом сезоне, сын. Герцог Граве не одобряет оргий… Ди сжал губы. Всеобщее внимание пришлось ему не по душе, ему не понравилось вино и ещё больше не понравилось, как он реагировал на запах крови в бокалах гостей: у него пересыхало в горле и начинала кружиться голова. И уже совсем ему не понравилась — сплетня о Гелене, величайшем даровании среди художников-Аристократов, пропавшем пять лет назад. Пять лет назад, на двенадцатилетие Ди, отец заказывал большой парадный семейный портрет и в чёрный замок на краю света приезжал художник, бледный Аристократ с пепельными волосами… Он уехал после, этот художник, сказал отец. Должен был уехать. — О чём хочешь спросить, сын? — Священный Прародитель смотрел на него прямо и внимательно, подперев подбородок мертвенно-бледной рукой с золотым перстнем-печаткой на мизинце. Ди покачал головой: ни о чём, пустяки.

XI

Он выпил слишком много вина, и с непривычки его ощутимо мутило. Впрочем, Ди мутило не только от количества выпитого, но и от атмосферы в этом особняке, четвёртом по счёту в сезоне. Кровь и вино здесь лились рекой, и пьяны в той или иной степени были все — кроме Священного Прародителя, который весь вечер держал в руке один-единственный бокал, полный вина. Здесь танцевали под вальсы изнемогающего оркестра из музыкантов-людей, хохотали, орали, смеялись над грубыми шутками. Здесь среди гостей-Аристократов ходили смертные девушки в слишком открытых муслиновых платьях, томные и полуобморочные, с разноцветными шарфами на шеях, предлагая себя… Ди поставил свой бокал на столик, дёрнул воротник рубашки и вышел из зала в первую попавшуюся дверь, надеясь, что сумеет найти коридор, который выведет его на свежий воздух. За дверью и вправду оказался коридор — плохо освещённый тусклыми светильниками, с шёлковыми обоями на стенах и рядом дверей по одной стороне. Видимо, он ошибся и направился куда-то вглубь особняка. Можно было вернуться в зал и попытать удачу ещё раз… — Эй, красавчик! — спотыкаясь, его догоняла одна из девушек, которых он видел в зале: смуглая, с чёрными локонами, подскакивающими на плечах при каждом шаге. Шарф у неё на шее был алым. — Проводить тебя? Он же в маске, подумал Ди, почему она так уверена, что он хорош собой. Под маской он может быть страшилищем похуже тех, кто танцует в том зале… — Благодарю, я сам найду дорогу, — он чуть поклонился. — Не найдёшь, — девушка подошла к нему близко-близко, так, что он почти задохнулся от аромата её приторно-сладких цветочных духов. Она глубоко вдохнула и спросила, запрокинув голову, чтобы поймать его взгляд: — Я тебе нравлюсь? Вино было виновато или духота, Ди не знал, но он обнаружил, что рассматривает — ярёмную впадинку, рисунок тонких венок, ложбинку между грудей. Небрежно затянутый корсаж платья открывал её грудь до самых сосков — вишнёвых, окружённых тёмными ареолами… Девушка придвинулась ещё ближе, уже прижимаясь к нему. Потёрлась, погладила его ниже пояса — уверенно, с нажимом. Под густой вуалью духов от неё пахло кровью, и стало понятно, почему, когда она одной рукой стянула с шеи шарф, поворачивая голову и подставляя его взгляду два прокола над артерией — чуть подживших, с запёкшейся в них кровью и вывернутыми наружу припухшими краями. — Моё тело в обмен на один укус, — девушка облизнула губы, глядя ему в глаза, улыбаясь заученно и развратно. — Договорились? Ты же хочешь меня. Ди отшатнулся бы, если бы не стена позади. Он слышал о таком — что поцелуй Аристократа некоторым нёс невероятное блаженство и они были готовы снова и снова подставлять шею под клыки. Но он ни разу с таким не сталкивался. — Я не… Я не Аристократ, хотел сказать он. Я не пью кровь. Я не трону тебя. Он ничего не сказал, потому что девушка привстала на носки, держась за его плечи, и поцеловала его — крепко, прикусывая его губы, обводя их кончиком языка, а потом потянула его за собой в какую-то комнату. Шумело в голове, скребло в горле и зудели дёсны, девушка рвано вздохнула, когда он неловко ответил на поцелуй, и Ди внезапно осознал, что не понимает, чего ему хочется больше — уронить её на пол, растолкнуть коленом её ноги и взять прямо на ковре или вцепиться ей в шею клыками и разодрать чужой укус так, чтобы ему в рот хлынула кровь. Он застыл на месте, словно протрезвев, ощупывая языком клыки. — Иди ко мне, — девушка рухнула на софу, бесстыдно задирая юбки и раздвигая бёдра. Белья на ней не было, и он сразу увидел чёрный треугольник волос, влажную щель под ним, которую она раскрыла пальцами. — Ну же, скорее… Ди вылетел обратно в коридор и остановился, пошатываясь, цепляясь онемевшими пальцами за стену. Его вырвало — вином и жёлчью.

XII

К середине сезона Ди понял, что ему достаточно. Достаточно любопытства, внимания, слухов, сплетен, грязи и подавляемой жажды — теперь, когда случившееся наглядно продемонстрировало ему, какова его природа, больше всего на свете он хотел вернуться. Домой, в чёрный замок. Или в прошлое, где он ничего не знал ни о себе, ни о настоящем мире, его окружающем, ни о жизни. — Давай поедем домой, отец, — сказал он. — Столица уже тебе наскучила? — пожал плечами Священный Прародитель. — Что же, если ты хочешь, поедем. В этом сезоне ничего интересного больше не будет. А твоя мать, должно быть, с тоской ожидает нашего возвращения, незачем мучить её. Обратная дорога далась Ди труднее, чем путь в Столицу: сейчас он смотрел не на разнообразие жизни за окнами их кареты, а на её несправедливость. На убогие человеческие деревни под стенами великолепных замков, на людей, покорно кланяющихся Аристократам, измученных трудом и кровавой данью, живущих в страхе и ненависти. Он смотрел — и теперь видел, потому что он сам всё-таки был человеком — пусть даже только наполовину. — Почему мир так устроен? — не выдержал он на второй день путешествия. — О чём ты, сын? — Священный Прародитель оторвался от сонета, в котором выверял рифмы, и посмотрел на него несколько устало, словно Ди уже спрашивал его об этом, и не единожды. — Аристократы и люди. Всё так… — Ди дёрнул плечом. — Неправильно. Я видел, как Аристократы обращаются с людьми, — словно с животными. Даже… Даже я, хотел сказать он, вспомнив ту девушку, имени которой он так и не узнал; и он не обсуждал случившееся с отцом. — Аристократы правят. Люди подчиняются. Таков естественный порядок вещей, — отец слегка прищурился. — Я определил этот порядок. Людям был дарован мир, и они сломали его. Я всё починил и исправил. Человеческая природа завораживает, если посмотреть на неё вблизи, настолько ярко горит в них искра жизни… Но люди нуждаются в твёрдой руке, которая будет их направлять. — Значит, ты тоже считаешь их стадом! — вырвалось у Ди. Священный Прародитель отложил листки с сонетом на сиденье и опустил подбородок на сжатую в кулак руку. Долго задумчиво изучал Ди взглядом и наконец проговорил: — Ты не видел, что такое ядерная война, сын. Человечество почти истребило само себя. Под опекой Аристократии люди, может быть, и не процветают, как в старые добрые времена, но плодятся и размножаются, не пытаясь друг друга изничтожить. — А моя мать? И о ней ты думаешь как о… — Ди осёкся. Он снова вспомнил ту девушку, жалкую, униженную, почти умоляющую. — Ты пьёшь её кровь?! — Пил, — признался отец. — Всего один раз. Давно. Ты ещё не родился. Можешь сам спросить у неё, как приедем в замок. Но я попросил бы тебя воздержаться от вопросов, которые могут обеспокоить или встревожить её. В Столице о Мине Прекрасной сплетничали не меньше, чем об инкогнито Ди. Говорили, что она околдовала Священного Прародителя незабываемым вкусом своей крови, что её дивная красота — обман, что на самом деле она безобразна и приворожила его с помощью древней магии, что Священный Прародитель поклялся убивать их совместных детей, чтобы не допускать появления на свет дампиров… Нельзя доверять сплетням скучающей Аристократии. Ди — живое доказательство, что они все лгут.

XIII

Мина встретила их в воротах замка, как раньше встречала его отца — вместе с Ди, он до сих пор помнил это нетерпеливое восторженное чувство, с каким ожидал, когда же ворота замка распахнутся и Священный Прародитель вернётся к своей семье. Запряженная четвёркой вороных коней-киборгов карета въехала во двор чёрного замка. Ди открыл дверцу кареты и вдохнул знакомый суховато-стерильный воздух. Спустился с подножки. Было раннее утро, в тенях замкового двора притаилась прохлада, и Мина куталась в белую кружевную шаль — которую уронила, потянувшись обнять Ди. — Как хорошо, что вы уже вернулись, я ужасно скучала, — Мина отступила от него на шаг, словно с гордостью оглядывала его с ног до головы и собиралась воскликнуть, как он изменился. Ди не мог сказать точно, потому что не осмеливался поднять на мать взгляд: запах её смертной крови теперь тревожил его — не до приступа жажды, нет, слабо, едва ощутимо, но тревожил; ему всё же придётся поговорить об этом с отцом, в отчаянии подумал он… — Сын сказал, что Столица не идёт ни в какое сравнение с нашим тихим спокойным замком и ему в Столице скучно. Правда, сын? — Священный Прародитель смотрел прямо на него, и Ди под взглядом горящих ярко-алых глаз кивнул, чуть запоздало, потому что отец обратился к нему впервые после того разговора о месте людей в возрождённом мире. Мина отступила ещё на шаг. Её улыбка увяла; она спохватилась и заулыбалась снова — принуждённо, как пели механические птицы в замковых садах.

XIV

Она угасала — исподволь, неспешно, день за днём. Сначала её лицо потеряло краски, цветом сравнявшись с платьями, которые она носила. Затем из её взгляда ушла живая одухотворённая глубина — глаза стали безмятежными, как гладь воды в тихом лесном озере, в которой можно увидеть собственное отражение, но не то, что скрыто на дне. Она перестала смеяться и танцевать. Она больше не подходила к окнам и не выходила в сад, даже ради чудесных роз аквамаринового цвета. Забытое рукоделие покрывалось пылью в гостиных замка, и на изображающем Эдем незаконченном гобелене гранаты и яблоки словно бы пожрала серая гниль. Собранные цветочные композиции увядали в вазах. На клавесине желтели заброшенные нотные листы. В её спальне сгущались тени. Укрытая одеялами, утонувшая среди подушек, Мина и дышала так, словно каждый вдох давался ей через силу. Священный Прародитель впал в отчаяние. Всё его могущество, перед которым когда-то трепетали и склонялись целые народы, оказалось бессильно сразиться с истинным увяданием. Он мог повелевать и править, мог просчитать и сплести чары, разрывающие и меняющие ткань реальности, но он не мог вернуть тепло её ладоням. Это не означало, что он не пытался. Он перепробовал всё: медикаменты для лечения людей и Аристократов, алхимические эликсиры и колдовские зелья. Он привёз из Столицы самого известного врача среди Аристократов, всю свою бессмертную жизнь посвятившего изучению и исцелению болезней смертных и способного, по легенде, поспорить даже со Смертью. Доктор Маарсен, высокий и белый как мел от кончиков волос до кончиков когтей, осмотрел Мину, побеседовал с ней, безупречно учтиво, коснулся её руки и поклонился в ответ на слабую улыбку. «Я не врачую разбитые сердца, сир», — позже лаконично сказал он Священному Прародителю, и в его глазах, похожих на алый лёд, мелькнуло что-то вроде сочувствия. Маарсен осел грудой серого праха, когда Священный Прародитель вырвал сердце из его груди, раздавив в кулаке в кровавые брызги… Он нашёл в глуши человеческого шамана, завёрнутого в одеяния из шкур семи священных зверей и нанёсшего на своё лицо узоры красками семи священных цветов. К этому шаману съезжались скорбные телом и душой со всех концов континента. Шаман долго бил в бубен заячьей лапой и костяшками пальцев, заунывно пел, кружился в танце под перестук костей и бусин в его косах, рисовал на ладонях и ступнях Мины тайные знаки кровью и охрой. «Боги не хотят её исцеления», — в конце концов сдался он, падая ниц и касаясь лбом пола. «Боги?!» — зарычал, протягивая к нему руку, Священный Прародитель. «Ты знаешь каких-то других богов, смертный, кроме меня?» — продолжил он, и в этот раз Ди вмешался. «Оставь его, отец, пусть уходит!» — резко бросил он, его пальцы замерли в нескольких дюймах от запястья Священного Прародителя. Отец поднял на него взгляд — неверящий, будто бы даже изумлённый… После поездки в Столицу что-то между ними разладилось. Видимо, навсегда, потому что Ди не ощущал и не находил за собой вины, а его отец не выказывал порицания или разочарования, но обращался с ним неуловимо иначе… Может быть, думал Ди, мать это почувствовала и именно это окончательно сломило её, хотя он ни о чём её не спрашивал, не набрался смелости разбередить её душевные раны. Наблюдая за бесплодными попытками излечить Мину, Ди мог бы напомнить отцу, что свеча, накрытая стеклянным колпаком, защищена от ветра, но рано или поздно гаснет, потому что ей для горения не хватает кислорода. Это же простейший химический опыт — отец показывал ему подобный опыт лет десять назад. Ди мог бы напомнить, но больше не был уверен, что его услышат.

XV

По безупречно спокойному лицу Священного Прародителя, впервые за бесчисленные эоны лет, возможно, пробегали по-настоящему живые эмоции, и лицо его искажалось, словно трескалась фарфоровая маска, распадаясь на острые осколки. Больше, чем боль. Больше, чем ужас. Он смотрел на конец света, на крушение мира, воплощённого в женщине. Он смотрел — и кровавые слёзы собирались в уголках его глаз.

XVI

Ди сидел у изголовья кровати, держа руку матери в своей. За окнами её спальни сиял новый бесконечный день посреди вечного лета. Где-то там, в замковых лабораториях, Священный Прародитель всё искал способ исцелить то, что на самом деле нельзя было исцелить. Мина спрашивала о нём, когда Ди пришёл утром, но снова погрузилась в сон-беспамятство прежде, чем он успел ответить… Рука, которую Ди держал, была лёгкой и холодной, бессильно расслабленной, а дыхание Мины стало таким тихим, что он изредка наклонялся, чтобы уловить его. Чтобы понять — она всё ещё здесь, она всё ещё с ним. — Прости меня, Ди, — неожиданно прошептала Мина, открывая глаза. — Прости меня за то, что я дала тебе жизнь. Я так любила твоего отца… Я хотела бы ещё хоть раз увидеть море — как оно разбивается о камни, почувствовать солёные брызги на лице… Там солнце и чайки… Там… Она смотрела прямо на Ди, светло и спокойно улыбаясь, но больше его не видела: она возвращалась домой. А потом она умерла, и его отец сошёл с ума.

XVII

Впоследствии Ди не единожды задавался несколькими вопросами. Был ли Священный Прародитель, его отец, безумен задолго до того, как Мина Прекрасная покинула этот мир, и если он действительно уже был безумен — как удалось ему каким-то образом на время обуздать, приручить своё безумие, чтобы сложить все дары мира и себя самого к ногам этой женщины. Не носил ли сам Ди семена подобного безумия, унаследованного по крови, глубоко-глубоко внутри, под слоями здравого рассудка и рационального мышления. А если это не было безумием — чем же оно, тёмное и проклятое, всё-таки было.

XVIII

Должно быть, он сразу почувствовал — пустоту, отсутствие. Священный Прародитель постоял на пороге спальни Мины и медленно шагнул вперёд. Полы его плаща, чёрного, с алым подбоем, прошелестели по полу. Он не бросился к её постели, не упал на колени, не зарыдал, не начал проклинать судьбу — сделай он что угодно из этого, возможно, Ди сумел бы его простить. Но его отец неторопливо подошёл, остановился и долго смотрел на лицо Мины — безмятежно спокойное, с голубоватыми тенями от ресниц над скулами. Потом протянул руку и коснулся её щеки бесконечно нежным, почти благоговейным жестом, как если бы прикасался к святыне. Его пальцы замерли на мгновение. — Нет, — произнёс он тихо, и Ди подобрался, словно давно ждал, что такое случится. В голосе его отца звучало не отрицание случившегося, а приговор мирозданию, осмелившемуся отнять у него самое дорогое. Отголосок заклятья, способного обратить реки времён вспять. Отец отнял руку, сжал пальцы в кулак. На мизинце ярко блеснули рубины на морде дракона в перстне-печатке, и так же ярко блеснули его глаза на мертвенно-бледном лице. — Нет, — повторил он уже твёрже, и неизбывная предвечная тьма говорила его голосом. — Этого не может быть. Этого не будет. Я всё починю. Всё исправлю. Он повернулся и вышел, не взглянув на сына. Ди остался наедине с тишиной, с пустотой, с тяжестью мёртвой руки в своей, с отсутствием жизни.

XIX

Не было траура, и не было похорон. Отец вернулся и забрал тело, оставив Ди только простую память — вещи, которые хранили отпечаток её присутствия, её тихого вздоха, её ласкового взгляда. Серебряная щётка для волос на туалетном столике, загнутый уголок страницы в томике стихов и закладка из шёлковой ленты, оброненная шпилька на полу, топазовое ожерелье, свисающее из открытой шкатулки с драгоценностями, хрустальное зеркало, в котором, возможно, всё ещё жило её отражение. Мина словно вышла ненадолго, чтобы вернуться, и Ди мог бы ждать здесь её возвращения, целую вечность, но он прикрыл глаза, погружаясь в тихую темноту на изнанке век, где так спокойно, позволяя себе несколько мгновений слабости, и усилием воли вынырнул обратно, поднялся на ноги. «Прости, мама. Я не понимаю, чего он хочет, что он задумал, но я его остановлю. Я люблю тебя. Я никогда тебя не возненавижу». У него снова ныло в груди, возле сердца, но теперь он знал, какое имя дать этой боли — горе, простое и ясное горе; оно саднило, как свежая рана, но оно было чистым — и останется чистым, надеялся он.

XX

Ди нашёл отца в лаборатории-мастерской на нижних уровнях замка — не сразу, конечно, сначала ему пришлось зайти в оружейную, а после он долго бродил по переходам, в которых побывал слишком давно, чтобы точно запомнить дорогу. Двери с кодовыми замками пропустили его, открываясь так, будто были не заперты. В лаборатории-мастерской было холодно и тихо; из-под тяжёлого гобелена в дальнем конце зала, изображавшего древо познания с плодами из рубинов и изумрудов, по полу тянуло сквозняком. Отец стоял перед массивным столом из чёрного дерева. Сброшенные бумаги, чертежи, кристаллы минералов, инструменты из кости, стали и серебра, незавершённые модели изобретений рассыпались по каменным плитам пола, отвергнутые и ненужные. На столе лежала Мина. Священный Прародитель смотрел на свои руки — мертвенно-бледные, с узкими кистями и длинными пальцами, способные одним движением вырвать сердце у огнедышащего дракона. Они были пусты. — Ты всё-таки пришёл, — заслышав шаги, проговорил он, не оборачиваясь. — Я предполагал, что ты догадаешься. Ты её сын, ты тоже её любил. — Что ты намерен делать, отец? — Ди с трудом взял под контроль собственный голос. — Что?! Священный Прародитель обернулся. Его глаза не сияли обычным ярко-алым огнём, а тускло мерцали каким-то больным внутренним отблеском, словно угли под толстым слоем пепла. Он чуть приподнял брови, увидев Ди. — Ты пришёл сюда с оружием, сын? — Я пришёл прекратить то, что ты собираешься сделать. — То есть ты даже не выслушаешь меня? Ди на мгновение отвёл от него взгляд, посмотрев на тонкий профиль матери, такой безмятежно спокойный в её вечном сне, и его молчание отец, видимо, воспринял как приглашение рассказать. Священный Прародитель заговорил, поначалу медленно, подбирая слова, затем — всё увереннее и быстрее: — Только представь, сын… Технологии, которыми владеют Аристократы… Она вернётся к нам. Её можно вернуть, любым способом, который нам доступен. Можно написать точный алгоритм работы для голограммы. Можно создать идеального гиноида, наделив его той же внешностью и памятью. Можно обмануть само время, извлечь мозг и сердце, заморозить, а затем вырастить из клеток совершенную копию тела, наделив его воссозданной личностью, только лучшей — без боли, без тоски, без смертной уязвимости! — Ты говоришь, что любил её, — глухо проговорил Ди и стиснул зубы. — Я люблю её. Ди сглотнул; его тошнило, как будто он уже увидел мать вскрытой и разъятой на части на анатомическом столе, и во рту у него резались клыки, царапая язык. Не жажда, с которой он свыкся, — нет, ярость поднималась изнутри, искажая тело и рассудок. — Мир не механизм, который ты мог бы починить или исправить, отец, — невнятно произнёс он: клыки мешали. — Оставь её в покое. Отпусти её. Дай ей свободу. Если ты хочешь что-то сделать с ней, тебе придётся сначала убить меня. — Я не могу тебя убить, сын, — Священный Прародитель улыбнулся ему, немного снисходительно, но как искренне любящий отец. — Ты мой единственный успех. Совершенное творение. Лучшее, что я когда-либо создал. — Тогда умрёшь ты! — рыкнул Ди, поднимая меч и бросаясь вперёд, метя отцу прямо в его чёрное, чёрное сердце. Он взял хороший клинок, плавно изогнутый, прочный и лёгкий, отлично сбалансированный. Он много упражнялся с подобными. Он учился владеть мечом у самого Священного Прародителя. Он… Отец встретил его меч открытой ладонью, без усилия переломил клинок двумя пальцами почти у рукояти, перехватил обломок и вспорол Ди от пояса до груди, вгоняя сталь ему в сердце — из-под низа, чтобы было больнее. Ди рефлекторно вдохнул и начал захлёбываться кровью. Колени подогнулись, он опустился на плиты пола, залитые алой влагой из его собственных жил, и понял, что умирает — здесь, сейчас, неизбежно. — Я же сказал: ты будешь жить, Ди, — раздался над ним голос отца. И тьма объяла его.

XXI

Времени во тьме не было, оно прекратило существовать с последним ударом сердца, и он не мог сказать, прошли минуты, часы, дни или месяцы до того мгновения, когда он почувствовал во тьме присутствие. «Отвратительно, с каким только беспорядком мне ни доводилось иметь дело, но это просто из ряда вон!» — проскрипел чей-то голос, и он впервые за бесконечность безвременья ощутил своё тело — левую руку. Пальцы дрогнули, сжались в кулак. «Ай, осторожнее! Это вообще-то ужасно невежливо — тыкать кому-то ногтями в лицо», — отозвался всё тот же голос, сварливо, но как-то придушенно. Его сердце тоже дрогнуло, помедлило, словно решая, не остаться ли безмолвным, и снова забилось, ровно, размеренно, только споткнувшись пару раз.

XXII

На коня-киборга он наткнулся случайно, у полуразрушенного форпоста, обозначавшего границу населённых земель. Рядом с погасшим костром были разбросаны останки всадника, ставшего трапезой для чего-то голодного, зубастого и очень крупного: обглоданные добела грудная клетка с позвоночником да большие берцовые кости, клочья волос и одежды — вот и всё, что осталось от бедолаги, рискнувшего, очевидно, в одиночку пуститься в ночной переход по Фронтиру. — Дай-ка мне глянуть, — сморщенное личико Левой Руки втянуло ноздрями воздух над полузатёртыми ветром следами, похожими на кошачьи — если бывают кошки размером с коня. — Да, да… Махайрод. Генетически модифицированный. Давно, к тому же вряд ли вернётся, ему этой добычи было на один укус. Но ночевать здесь я бы не советовал. Впрочем, что бы я ни говорил, ты всё равно сделаешь по-своему. Киборгизированная лошадь у коновязи стояла, низко опустив голову, её органические мускулы, сросшиеся со стальным каркасом, подрагивали от усталости и голода. Старая модель, к тому же изрядно заезженная. Ди опустил на землю седло и седельные сумки, которые последнюю сотню миль перехода по бесплодным пустошам нёс на спине, и подошёл к лошади. Погладил её по морде. Накормил питательными капсулами из своих запасов, отвёл к роднику за форпостом, чтобы напоить, оседлал и взнуздал. И двинулся дальше, по начавшейся наезженной дороге, которая должна была привести его к поселению. Поселением оказалась кучка глинобитных домиков у высохшего русла реки, сгрудившихся под прикрытием высокого частокола, увешанного звериными черепами. Солнце недавно скрылось за горизонтом, в поселении уже загорелись огни. Над закрытыми воротами ярко пылали смоляные факелы, роняя искры, и на сторожевой башне виднелись фигуры двух стражников, вооружённых копьями. — Стой! Кто идёт?! — наперебой заорали они, тыкая копьями в его сторону. Ди подъехал ближе, натянул поводья, заставив лошадь под ним устало присесть на задние ноги, и поднял голову, чтобы широкие поля шляпы не закрывали его лицо от света факелов. Он не произнёс ни слова, его внешность говорила сама за себя. — Я тебя знаю! — один из стражников, молодой, с искажённым от страха лицом, выступил вперёд и угрожающе качнул копьём. — Я о тебе слышал. Ты тот дампир! Проваливай отсюда! Ди моргнул, по-прежнему молча. — Извините, господин, — вмешался второй стражник, постарше. Он копьём не размахивал, держал ровно. — Но ехали бы вы подобру-поздорову дальше. У нас свободная земля, мы не привечаем Аристократов и их отродий. Ди смотрел на них ещё пару мгновений. Потом перевёл взгляд на частокол, за которым в своих крошечных домах наверняка дрожали от ужаса люди. Такие же, как женщина, которая была его матерью, такие же смертные, хрупкие, обречённые… Испуганные. Готовые ненавидеть. — Да-а, надо было нам остаться на ночёвку у того форпоста, там хотя бы крыша над головой есть… — уныло пробормотал Левая Рука. Ди сжал руку в кулак, заставляя паразита умолкнуть, и мягко тронул поводья. Конь-киборг повернул направо, подкованные стальные копыта зазвенели о камни сухого речного русла. Так ничего и не сказав, Ди поехал прочь, в объезд поселения, в ночную тьму пустошей Фронтира.

XXIII

Вдоль северных предгорий тянулась целая цепочка шахтёрских городков: уголь, руды, серебро — добыча не была богатой, но и бедствовать не приходилось. Ди проехал всю цепочку из конца в конец, собирая новости и нигде не задерживаясь надолго, и планировал повернуть обратно, когда в последнем городке, в Милтауне, в полутёмном салуне к нему подсел хмурый усач лет сорока в пропылённой шахтёрской робе. — Заказать тебе выпивки, приятель? — откашлявшись, сказал он. — Я не пью, — промолвил Ди, сжимая левую руку в кулак. — Если у тебя ко мне дело, говори. — Наш старый барон, вон в той стороне его проклятый замок, хочет мою жену. Она у меня до сих пор красавица, моя Марисса, краше всех в городе, — усач ненадолго просветлел лицом, но сразу же снова нахмурился. — Сколько ты возьмёшь, чтобы избавить нас от этого похотливого пса? — Моя ставка — три тысячи даласов в день. Ты столько соберёшь, только если весь город поможет. Они не захотят помочь. — Ух ты, — крякнул усач и почесал в затылке. — Придётся мне искать кого-то другого на эту работу… Я могу предложить только три сотни в день, четырёхразовую кормёжку и комнату. — Идёт, — Ди выложил на стойку монеты за свой стакан воды и поднялся. «Мир не механизм, который можно починить или исправить», — сказал он когда-то, сбиться со счёту сколько тысяч дней назад. Его мнение не изменилось. Мир изменился. Ничего не починить и ничего не исправить, никогда, ни при каких условиях, но это не повод бездействовать, оставляя будущее случаю. Он — Ди. Он — охотник на вампиров. Он делает работу, за которую ему платят.