From the abyss to the sky

Сонхён ненавидел утро понедельника. Не потому, что начиналась рабочая неделя — у них, у айдолов, не было такого понятия, как выходные. Просто по понедельникам были самые ранние вылеты. Сегодня в шесть утра они уже тусовались в здании агентства, натягивая на себя вещи, которые выбрали для них стилисты. Сонхён смотрел в огромное зеркало в коридоре и видел там чужого человека. На нём была куртка-оверсайз от бренда, который он даже не мог произнести правильно, джинсы с чужой талией и тяжёлые ботинки, в которых нога уставала уже через час. Его волосы были уложены так, чтобы выглядеть «небрежно», но на эту небрежность ушло сорок минут. — Выглядишь как голливудская звезда, — усмехнулся Конхо, выходя из примерочной. Сонхён посмотрел на него в отражении. Конхо был в похожем — та же цветовая гамма, тот же стиль. Потому что они «визуальная пара», как любили говорить на собраниях. Конхо улыбнулся ему своей обычной улыбкой, тёплой, немного сонной, потому что он никогда не был жаворонком. Сонхён почувствовал, как внутри что-то расслабляется. Всегда так. Стоило Конхо появиться рядом, как этот дурацкий костюм переставал быть таким уж ненавистным. — Ты тоже, — ответил он и даже не соврал. Конхо был красивым. Это знали все. Менеджер хлопнул в ладоши, призывая всех строиться. Мартин вышел последним, поправляя ремешок часов, Джухун жевал протеиновый батончик на ходу, Джеймс сидел в углу и с кем-то переписывался. Сонхён заметил, что Мартин выглядит уставшим. Лидер всегда выглядел уставшим в последнее время, но никогда не жаловался. Ему было восемнадцать, но казалось, что он нёс на плечах весь мир. — Машина ждёт, — коротко бросил менеджер. — И помните, в аэропорту будут фанаты. Улыбаемся, смотрим приветливо, ни в коем случае не хмуримся. Сонхён, ты сегодня особенно выспался, надеюсь? Сонхён кивнул, хотя спал он от силы четыре часа. Всю ночь они репетировали новую хореографию, потому что через две недели музыкальное шоу, и продюсер сказал, что их номер «пока что никакой». Сонхён тогда хотел сказать, что они танцуют уже восемнадцать часов подряд и у них просто нет сил, но промолчал. Как всегда. В машине он сел у окна. Конхо плюхнулся рядом, как будто иначе и быть не могло. Он всегда садился рядом. В машине, в гримёрке, в самолёте. Иногда Сонхён думал, что они действительно приклеены друг к другу, как близнецы, которых разлучат только ножницами. — Ты в порядке? — тихо спросил Конхо, когда машина тронулась. Сонхён повернул голову. Конхо смотрел на него внимательно, без обычной игривости. Он всегда замечал. Всегда. Даже когда Сонхён думал, что его лицо ничего не выражает. — Просто устал, — выдохнул он. Это было правдой, но не всей. Конхо ничего не сказал, просто придвинулся чуть ближе, так, что их плечи соприкоснулись. Сонхён закрыл глаза и позволил себе на минуту притвориться, что они просто два подростка, которые едут в аэропорт, чтобы улететь куда-нибудь на каникулы. А не на очередное выступление, где нужно будет улыбаться, танцевать, кричать в микрофон и делать вид, что всё это — его самая большая мечта. Она и была его мечтой. Раньше. Сонхён помнил тот день, когда сказал родителям, что хочет стать айдолом. Ему было четырнадцать, он смотрел выступления старших групп по телевизору и чувствовал, как сердце выскакивает из груди. Ему хотелось быть на той сцене. Хотелось петь так, чтобы зал замирал, танцевать так, чтобы у людей перехватывало дыхание. Он представлял себя в ярком свете прожекторов, с микрофоном в руке, и это ощущение было самым правильным в его жизни. Он прошёл прослушивание. Потом были годы тренировок, где он учился не только петь и танцевать, но и тому, как правильно улыбаться, как держать спину, как отвечать на вопросы, чтобы никого не обидеть. Он думал, что это часть пути. Что чем ближе он к дебюту, тем ближе к своей мечте. Они дебютировали полгода назад. Сонхён стоял на сцене, и в первый раз всё было именно так, как он себе представлял. Свет, музыка, крики — и этот кайф, когда ты отдаёшь себя целиком, когда твоё тело движется само, когда ты чувствуешь, что люди в зале дышат с тобой в унисон. А потом началось то, о чём ему никто не рассказывал. Ну, или то, что он откладывал для раздумий. Аэропорт встретил их стеной звука. Сонхён ещё из автобуса увидел толпу — человек пятьдесят, не меньше. Они стояли у входа, держали телефоны, плакаты, некоторые были с цветами. Менеджер шёл впереди, расчищая дорогу, охранники сгруппировались вокруг них. Сонхён сделал глубокий вдох и включил режим. Улыбка. Лёгкий кивок. Взгляд в камеру, но не слишком долгий, чтобы не выглядеть надменным. Рукой помахать, но не размашисто, а как-то по-дружески. Всё это было отрепетировано до автоматизма. — Сонхён! Сонхён, посмотри сюда! — Конхо, какой милый! — Ребята, вы такие красивые сегодня! Крики сливались в один непрерывный гул. Кто-то схватил его за рукав, пытаясь привлечь внимание. Сонхён не дёрнулся, только улыбнулся чуть шире, как учили. Внутри всё сжалось от этого прикосновения. Он не знал, кто это был — девушка, парень, — просто чья-то рука, которая посчитала, что имеет право его касаться. Конхо шёл рядом, почти вплотную. Сонхён чувствовал его тепло даже через эту дурацкую куртку. Они вошли в здание аэропорта, и толпа не отставала. Кто-то бежал впереди, снимая их на видео, кто-то сбоку, кто-то сзади. Это был не просто выход — это был спектакль. И всё было спланировано. Менеджеры знали, что здесь будут фанаты. Более того, они выбрали именно этот вход, потому что здесь всегда было много людей. Чтобы фотографии с ними в брендовой одежде разлетелись по интернету. Обычная реклама. Мало кто обращал внимание на этот факт. Сонхён чувствовал это лицемерие кожей. Ему хотелось остановиться, повернуться к этим людям, которые кричали, что любят его, и спросить: «Вы правда думаете, что любите? Если бы вы любили, разве вы бы меня так хватали? Разве вы бы не дали мне просто пройти?» Но он улыбался. Потому что это его работа. В самолёте они сидели в бизнес-классе — агентство не экономило на таких вещах, потому что имидж был важен. Сонхён уткнулся лбом в иллюминатор и смотрел, как за окном бегут люди в оранжевых жилетах. Конхо сел рядом, как всегда, но сначала Сонхён думал, что он заснёт. Конхо мог спать где угодно и когда угодно — это был его супергеройский талант. Но сейчас Конхо не спал. — Ты сильно напрягся там, — заметил он тихо, чтобы остальные не слышали. Сонхён не ответил. Он не хотел сейчас об этом говорить. Или вообще когда-либо. Потому что если начать говорить, то остановиться будет невозможно. Он начнёт выплёскивать всё, что накопилось за эти полгода, а это слишком много для семнадцатилетнего парня, который должен быть благодарным и счастливым. — Я просто не люблю толпу, — выдавил он. Конхо посмотрел на него с таким выражением, от которого Сонхёну стало стыдно. Потому что Конхо знал. Конхо всегда знал, когда он врёт. И этот взгляд говорил: «Я здесь. Ты можешь мне сказать». Но Сонхён не мог. Или не хотел. Он сам не понимал, что именно. — Ладно, — сказал Конхо и отвернулся к окну. Сонхён почувствовал укол в груди. Ему показалось, что Конхо обиделся. Или, может быть, устал от него. От того, что Сонхён вечно закрывается, вечно делает вид, что всё хорошо, хотя Конхо видит насквозь. Ему захотелось взять Конхо за руку, как в детстве, когда они были трейни и никто за ними не наблюдал. Сказать: «Прости. Я просто боюсь, что если начну жаловаться, ты подумаешь, что я неблагодарный». Но он промолчал. Фанатов у них было много. Особенно тех, кто «шипперил» Сонхёна и Конхо. Сначала Сонхён не понимал этого. Ну да, они друзья. Ну да, они часто вместе. Они прошли через одни и те же тренировки, делили одну комнату в общежитии, знали друг о друге всё, что можно знать. Конхо был его человеком. Его опорой. В мире, где всё было фальшивым — улыбки, интервью, даже то, как они ели перед камерами, — Конхо оставался настоящим. Но фанаты видели в их дружбе что-то другое. Они писали фанфики, рисовали арты, монтировали видео, где каждый их взгляд превращался в романтическую сцену из дорамы. Сначала это было забавно. Сонхён даже показывал Конхо некоторые видео, и они смеялись вместе. Он не был против. Но потом это стало... другим. Потому что фанаты перестали воспринимать это как игру. Они начали требовать. На фансайнах — этих мероприятиях, где айдолы сидят за столиком, а фанаты подходят по очереди, чтобы пожать руку, получить автограф и поговорить несколько секунд — всё стало особенно заметно. Сонхён помнил первый раз, когда его попросили «сделать что-нибудь милое с Конхо». Ему было шестнадцать, он только что дебютировал и был полон энтузиазма. Девушка лет двадцати подошла к их столику и сказала: «Обнимитесь, пожалуйста! Вы такие милые вместе!» Они с Конхо переглянулись и обнялись. Быстро, неловко, потому что обниматься по заказу было странно. Девушка запищала от восторга, сфотографировала их и ушла. Сонхён тогда подумал: ну, это мило. Они же друзья, почему бы и нет? Но потом таких просьб становилось всё больше. «Скажите друг другу что-нибудь ласковое». «Посмотрите друг на друга с любовью». «Сделайте селфи, как будто вы целуетесь». «Конхо, обними Сонхёна сзади». «Сонхён, прошепчи что-то на ухо Конхо». Сонхён делал это. Потому что это было частью работы. Потому что менеджеры говорили: «Фанаты это любят, дайте им то, что они хотят». Потому что если ты отказываешь, это становится проблемой. Фанаты расстраиваются, пишут гневные посты, требуют объяснений. И агентство заставляет тебя извиняться. Извиняться за то, что ты не захотел обнимать своего друга по команде. Со временем Сонхён начал ненавидеть это. Не Конхо. Никогда Конхо. Он ненавидел сам факт, что их отношения стали товаром. Что их дружба, которая была для него самой ценной вещью в этой дурацкой жизни, превратилась в спектакль для чужих людей. Он ненавидел, когда фанаты на фансайнах смотрели на них с этим странным блеском в глазах, как будто они были персонажами их любимого сериала. Они не видели, что Сонхён устал. Что у него болит спина после вчерашней репетиции. Что он не спал двое суток. Им было всё равно. Они хотели, чтобы он «играл свою роль». Однажды случилось то, что Сонхён запомнил навсегда. Это было на втором фансайне после дебюта. К ним подошла женщина — нет, девушка, но она была старше, лет двадцати пяти, что для семнадцатилетнего Сонхёна казалось огромной разницей. Она была в дорогой одежде, с идеальным макияжем, и улыбалась так, что Конхо стало не по себе ещё до того, как она открыла рот. — Конхо, — сказала она вкрадчиво, — назови меня мамочкой. Сонхён застыл. Он не сразу понял, что она имеет в виду. А когда понял, его лицо, наверное, отразило то, что он чувствовал, потому что сидящий рядом Конхо напрягся и сжал салфетку в руке под столом. Конхо повторил ее просьбу, надеясь, что ослышался. — Ну, ты же такой милый, — продолжала она, наклоняясь ближе. — Назовёшь меня мамочкой? Ну пожалуйста. Конхо нервно, но вежливо улыбнулся и выполнил просьбу. И Сонхён почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он смотрел на её улыбку и не понимал, как можно быть такой слепой. Разве она не видела, что ему семнадцать? Что он просто ребёнок, который пришёл на работу? Что это слово, которое она просила, в этом контексте было грязным и отвратительным? А Конхо ничего не сказал. Он просто улыбнулся — той самой дежурной улыбкой, которая ничего не значила и помахал ей на прощание. Она ушла довольная. После фансайна Сонхён ничего не говорил Конхо. Он просто стоял и смотрел в пол, пока менеджер как обычно что-то подсказывал. Конхо тоже ничего не сказал. Он просто взял его за руку и повёл в их комнату. Там они сели на кровать, и Сонхён наконец выдохнул. Конхо обнял его за плечи, и они так сидели в тишине. Сонхён чувствовал его дыхание, его тепло, и впервые за долгое время ему не нужно было ничего играть. Он просто был собой. Уставшим, разбитым, но настоящим. — Она не должна была так говорить, — тихо сказал Конхо. — Это было неправильно. Сонхён кивнул. Он знал, что Конхо прав. Но от этого не становилось легче. В тот вечер они заказали еду и смотрели глупое шоу по телевизору. Сонхён сидел, привалившись к плечу Конхо, и думал о том, что если бы не он, он бы, наверное, уже сломался. Не из-за тренировок, не из-за усталости. Из-за этого постоянного чувства, что ты — не человек, а вещь. Игрушка, которая должна радовать хозяина. Его группа и семья были единственными, кто никогда не смотрели на него как на игрушку. Проблема была в том, что фанаты лезли не только в их личное пространство, но и в их отношения. Сонхён заметил это не сразу. Сначала он думал, что это просто глупые просьбы, которые можно игнорировать. Но постепенно он начал замечать, как меняется его поведение рядом с Конхо перед камерами. Он начал избегать лишних прикосновений. Не потому, что не хотел, а потому, что боялся, что это снова превратят в «шипперский контент». Он перестал смеяться над шутками Конхо на сцене, потому что знал, что фанаты потом нарежут этот смех на видео и поставят медленную музыку, делая из него романтический момент. Он начал держать дистанцию, сам того не осознавая. И Конхо это чувствовал. Однажды после выступления, когда они за кулисами снимали микрофоны, Конхо спросил: — Ты злишься на меня? Сонхён замер. Он повернулся и посмотрел на Конхо. Тот стоял, опустив плечи, и в его глазах было что-то, чего Сонхён раньше не видел. Боль? Непонимание? — Что? Нет. С чего ты взял? — Ты стал более отстранённым, — пояснил Конхо тихо. — Раньше ты всегда был рядом, а теперь ты как будто... отодвигаешься. Сонхён почувствовал, как что-то внутри него рухнуло. Он не знал, что Конхо замечает. Он думал, что делает это незаметно, что это только его внутренняя борьба. — Я не отодвигаюсь от тебя, — сказал он, но голос дрогнул. — Я просто... я не хочу, чтобы наши отношения использовали. Конхо подошёл ближе. Они стояли в полутемном коридоре за сценой, и где-то далеко слышались голоса персонала. — Кого это волнует? — спросил Конхо. — Пусть используют. Пусть пишут что хотят. Я знаю, что ты для меня значишь на самом деле. Это главное. Сонхён посмотрел в его глаза. В них не было обиды. Только искренность и что-то ещё, что Сонхён не решался назвать. Что-то, что грело изнутри и пугало одновременно. — Я не хочу, чтобы они думали, что могут нами управлять, — прошептал Сонхён. — И не хочу, чтобы наша дружба была шоу. Взгляд Конхо заметно смягчился. — Наша дружба — это не шоу. Это моя жизнь. И твоя тоже. А они пусть смотрят и радуются. Если им от этого хорошо, то почему нет? Сонхён хотел сказать, что им не должно быть хорошо от того, что не принадлежит им. Что их чувства, их близость — это не контент для потребления. Но он посмотрел на Конхо и понял, что тот просто принимает мир таким, какой он есть. И не позволяет этому миру менять себя. С тех пор Сонхён перестал избегать прикосновений. На сцене он снова стоял рядом с Конхо, касался его плеча, смеялся над его шутками. Но внутри всё равно оставался осадок. Потому что он знал: каждый раз, когда он делает это, фанаты снова пишут посты, снова сходят с ума, снова строят теории. И это было похоже на то, как если бы кто-то стоял у тебя за спиной и комментировал каждое твоё движение. Он ненавидел, что его искренность стала товаром. Что когда он улыбался Конхо по-настоящему, это автоматически становилось «доказательством» для шипперов. Он больше не мог отличить: он делает это потому, что хочет, или потому, что от него ждут? Но самое страшное было в другом. Иногда, когда они сидели вдвоём в своей комнате, Сонхён ловил себя на мысли, что он действительно испытывает к Конхо что-то большее, чем просто дружбу. И он не знал, настоящее это чувство или оно выросло из того, что фанаты постоянно говорили им: «Вы пара, вы созданы друг для друга». Может быть, если бы не эти постоянные разговоры, он бы никогда не задумался об этом. А может быть, он бы понял это сам, в своё время, без чужого давления. Но теперь он не мог разобраться в себе. И это было самым большим вторжением из всех. Однажды ночью, когда в общежитии все спали, Сонхён сидел на кухне с чашкой холодного чая. Он не мог уснуть. Мысли крутились в голове, как белки в колесе. Фанаты. Конхо. Его чувства. Чувство вины. Благодарность. Злость. Он слышал, как хлопнула дверь в комнате, и через минуту на кухню вышел Конхо. В одних пижамных штанах, с растрёпанными волосами, сонный и красивый. Сонхён сжал кружку сильнее. — Опять не спишь? — спросил Конхо, подходя к холодильнику. — Ага. Конхо взял воду, сел напротив. Посмотрел на Сонхёна. Тот чувствовал этот взгляд кожей. — Что-то случилось? — спросил Конхо. Сонхён долго молчал. Он смотрел на свои руки, на свет, отражающийся от поверхности чая, на трещинку на столе, которую они когда-то сделали, когда уронили гитару. Всё вокруг было их общим. — Скажи, — начал он медленно, — тебе не кажется, что мы... что нас слишком много? Конхо нахмурился. — В каком смысле? — Ну, фанаты. Они постоянно говорят о нас. Хотят, чтобы мы делали то или это. Я иногда чувствую себя... выставленным напоказ. Как будто я не человек, а экспонат в музее. И ты тоже. Конхо поставил бутылку на стол. Его лицо стало серьёзным. — Это тебя беспокоит? — Да. И нет, — Сонхён провёл рукой по волосам. — Я не знаю. Я иногда злюсь на них. Сильно злюсь. А потом мне становится стыдно. Потому что они же нас любят. Они покупают наши альбомы, приходят на концерты. Без них нас бы не было. Но... — Но они переходят границы, — закончил Конхо. Сонхён кивнул. Ему стало легче от того, что Конхо сказал это вслух. Как будто он разрешил этим чувствам быть. — Я понимаю, —тяжело вздохнул Конхо. — Я тоже иногда злюсь. Особенно когда они лезут в аэропорту. Или когда просят сделать что-то, что мне не нравится. — И тебе не стыдно? — спросил Сонхён. Конхо покачал головой. — Нет. Потому что я понимаю: их любовь — это не про меня. Это про них. Про то, что им нужно. А я не обязан быть тем, кем они хотят меня видеть. Я могу быть благодарным и при этом иметь границы. Сонхён задумался. Он никогда не смотрел на это с такой стороны. Для него благодарность и границы всегда были взаимоисключающими понятиями. Если ты благодарен, ты должен терпеть. Если ты ставишь границы, ты неблагодарный. — Но они же нас содержат, — неуверенно сказал он. — Мы живём на их деньги. — Нет, — твёрдо возразил Конхо. — Мы живём на деньги компании. Компания получает деньги от фанатов. Но это бизнес. Мы не обязаны продавать свою душу. Мы продаём музыку, выступления, талант. Всё остальное — наше личное. Сонхён смотрел на Конхо и чувствовал, как в груди разливается тепло. От этого человека напротив. От его уверенности, от его спокойствия. От того, что он всегда знал, что сказать. По крайней мере, создавал видимость, что ничего не вышло из-под контроля. — Ты удивительный, — вдруг вырвалось у Сонхёна. Конхо слабо улыбнулся. — Нет. Я просто устал видеть, как ты мучаешься. Они помолчали. Ночная тишина обволакивала их, как одеяло. Где-то за окном проехала машина, и свет фар на секунду осветил кухню, а потом снова стало темно. — Конхо, — сказал Сонхён. — А ты... ты не боишься, что наши отношения... ну, из-за фанатов... что они станут ненастоящими? Конхо встал, подошёл к нему и сел рядом. Их колени почти касались. — Сонхён, — сказал он, и голос его был мягким, как никогда. — То, что между нами, не может стать ненастоящим. Потому что это единственное настоящее, что у меня есть. Сонхён сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел сказать что-то важное, но слова застревали. Вместо этого он просто положил голову на плечо Конхо, как делал тысячу раз раньше. Конхо обнял его за плечи, притянул ближе. И они сидели так на кухне, в темноте, зато в этом чувствовала безопасность. В силу возраста они иногда не хотели показывать слабость или какую-то мягкотелость, ведь стыдно же, но сейчас все было иначе. Сонхён ощущал себя хорошо, как прежде. На следующий день был фансайн. Сонхён сидел за столом, улыбался, раздавал автографы. Конхо был рядом, как всегда. Подходили фанаты, говорили приятные вещи, дарили письма и маленькие подарки. Сонхён старался быть вежливым и открытым. Но внутри он всё равно чувствовал напряжение. Потом подошла девушка. Молодая, может быть, его ровесница. Она держала в руках телефон и смотрела на него с этим знакомым блеском в глазах. — Сонхён, Конхо, — сказала она взволнованно. — Вы можете сделать селфи? И... и взяться за руки? Пожалуйста! Сонхён почувствовал, как внутри что-то дёрнулось. Знакомое раздражение. Он посмотрел на Конхо. Тот встретил его взгляд. Сонхён повернулся к девушке. Его улыбка стала мягче. — Извините, — сказал он спокойно. — Мы сегодня немного устали. Могу я просто дать вам автограф? Девушка на мгновение растерялась. Потом улыбнулась и кивнула. — Конечно, конечно! Простите, я не хотела вас напрягать. Сонхён подписал ей альбом, написал что-то тёплое. Когда она ушла, он выдохнул. Конхо под столом сжал его руку. Всего на секунду. Ему стало немного легче на душе Сонхён понял: он может быть благодарным и при этом не делать того, что ему неприятно. Он может любить своих фанатов и при этом сохранять свои границы. И это не делает его плохим человеком. Это делает его человеком. После фансайна они сидели в гримёрке. Мартин показывал что-то на телефоне Джухуну, Джеймс дремал в углу. Сонхён и Конхо сидели рядом, и их плечи касались. — Ты молодец, — тихо произнес Конхо. Сонхён посмотрел на него. Конхо улыбался, и, кажется, в этой улыбке было всё: гордость, нежность, что-то очень личное, что Сонхён не мог назвать словами. — Это ты меня научил, — чуть бодрее ответил он. Конхо ничего не сказал. Он просто взял телефон Сонхёна, открыл камеру и сделал селфи. Обычное, без дурацких поз, без фальши. Они просто сидели рядом, уставшие, но спокойные. Это фото Сонхён потом долго смотрел перед сном. На нём они оба были настоящими. Не теми, кого хотели видеть фанаты. Просто Ан Конхо и Ом Сонхён. Лучшие друзья, семья друг для друга и нечто большее. Сонхён сохранил фото в отдельную папку. Туда, где не было камер, не было зрителей, не было требований. Наконец, просто они. И когда он закрыл глаза, он впервые за долгое время почувствовал, что всё хорошо. И что нет той тревожности на душе. Не потому, что фанаты перестанут лезть в их жизнь. Не потому, что всё вдруг станет идеальным. А потому, что рядом с ним есть человек, который никогда не позволит ему забыть, кто он на самом деле. Это действительно важно для любого человека.