Два месяца, две минуты, три слова

Теперь я понимаю, что такое настоящая любовь — это когда на протяжении всей жизни ты возвращаешься к одному и тому же человеку. Просто, чтобы слышать его, видеть его, чувствовать его, быть его. И наплевать на все жизненные законы: он рядом и больше ничего не надо.

неизвестно.

      Руки дрожат. Юнги буквально бежит по коридору, сверяясь с номерами на дверях. Пять. Шесть. Семь. Вот она, чертова дверь, за которой уже два месяца находится человек, сводящий его с ума.       Два месяца. Два месяца съемок, репетиций, записи альбома, ночей в студии и утраченных выходных. Он думал, что справится. Думал, что привык — они же взрослые люди, у каждого своя работа, свои обязательства.       Но сегодня, когда он стоял в танцевальном зале, а Хосок отчитывал кого-то за резкость в движениях, телефон в кармане толстовки завибрировал.       Юнги скосил глаза, понимая, что сейчас не время, что Хосок и так на взводе, что нельзя отвлекаться. Но рука уже потянулась к карману сама. Краем глаза он проверил, смотрит ли кто, и быстро достал телефон.       Чат с ней. Одно сообщение.       Он разблокировал экран.       И замер.       Сука.       Блять.       Его глаза прошлись по экрану, впитывая каждую деталь, каждую чертову деталь. Ее голая грудь. Пухлые губы, чуть приоткрытые в этой дразнящей полуулыбке. Подтянутый живот, который он так любил целовать. Темные волосы разметались по подушке, а в глазах — этот знакомый, сводящий с ума огонек.       Гребанная девчонка решила поиздеваться над ним.       Она прекрасно знала, что он все время находится под прицелом камер, под глазами парней и стаффа. Знала, что не может просто сорваться и уехать. Знала, что он будет смотреть на экран и сходить с ума, сжимая телефон в кармане, пока Хосок орет на танцоров.       Юнги хлопнул телефон об стол так резко, что стоящий рядом Чонгук вздрогнул и уставился на него с недоумением. Юнги ничего не объяснил. Просто сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном, и дотерпел до конца репетиции.       А потом рванул. Не попрощался, не объяснил, просто вылетел из здания, поймал такси и назвал адрес, который знал наизусть.       Сейчас он стоит перед дверью в квартиру номер семь и чувствует, как сердце колотится где-то в горле.       Два удара по железной двери. Гулко, требовательно.       Тишина.       Еще удар.       — Открывай, — рычит он, дергая за ручку.       И дверь поддается.       Не ожидая такого подвоха, Юнги слегка качнулся вперед, но быстро выровнял равновесие. Зашел, хлопнул дверью с такой силой, что стены, кажется, вздрогнули, и кинул сумку на пол.       — Ты где?       Тишина.       Она молчит. Играет.       Юнги усмехается, закатывая рукава толстовки до локтей, и сбрасывает кроссовки. Идет по коридору, заглядывая в каждую дверь.       — Миё-ён, — тянет он нарочито сладко, с ленцой, почти мурлыча. — Блять, ты же знаешь, что все это зря. Я все равно тебя найду.       Ванна — пусто. Кухня — пусто. Гостиная — пусто. Кабинет, в котором она работает, — пусто.       Остается только спальня.       Юнги останавливается перед закрытой дверью и скалится, чувствуя, как по телу разливается предвкушение. Он знает, что она там. Чувствует ее запах, слышит дыхание, улавливает едва слышный шорох ткани.       — Миё-ён, — зовет он в последний раз. — Я захожу.       Он толкает дверь и перешагивает порог.       В спальне ровно. Кровать застелена свежим бельем, шторы задвинуты, на тумбочке горит маленькая лампа, отбрасывая мягкий теплый свет. Никого.       Юнги медленно обводит комнату взглядом, задерживаясь на каждом углу, каждой тени. Гардеробная открыта — пусто. Под кроватью никого не спрятать.       Он делает шаг к балконной двери, и в этот момент на его глаза ложатся горячие, сухие женские ладони.       Юнги замирает на секунду — тело напрягается по привычке, готовое к защите, — но тут же расслабляется. Он узнал бы эти руки где угодно. Мягкие пальцы, чуть прохладная кожа, запах, который остается на его подушках после того, как она уходит.       — Решила поиграть? — спрашивает он, не пытаясь убрать ее ладони.       — Хотела сделать сюрприз, — шепчет она откуда-то из-за спины, и ее голос щекочет позвонки.       Юнги усмехается, накрывает ее руки своими и резко тянет вперед. Миён делает шаг, второй, и оказывается перед ним — прямо в свете лампы, прямо под его взглядом.              И он замирает.       На ней новое белье. То самое, которое он купил месяц назад, случайно наткнувшись на него в интернете. Черное кружево, тонкие бретельки, вырез между грудью, который обещает все и сразу. Он тогда посмотрел на фото и понял: на его девочке это будет выглядеть совершенно иначе. Лучше. Смертельно.       Он не ошибся.       — Блять, какая же ты… — выдыхает он, не в силах закончить фразу.       Он делает шаг вперед, притягивает ее за талию и припадает губами к шее — разгоряченной, пахнущей чем-то сладким, невозможным. Проводит языком от ключицы до мочки уха, прикусывает, чувствуя, как она вздрагивает.       — Ты специально сделала это, да? — говорит он ей в ухо, и голос его низкий, хриплый, почти звериный.       Ее тело прижимается к нему, и он чувствует ее соски даже через ткань своей дурацкой толстовки. Вставшие, твердые, они давят в грудь, и эта ткань сейчас бесит его до скрежета зубовного. Член в джинсах дергается, требуя выхода, а его руки сами скользят по ее талии, сжимают округлые бедра, впиваются пальцами в мягкую плоть.       — Скинула свою фотографию, — продолжает он, поднимая голову и касаясь носом ее носа, глядя на ее губы. Мокрые. Пухлые. Блять, наверняка сладкие. Он уже и забыл их вкус. — Зная, что я ничего не могу сделать, потому что рядом парни. Потому что камеры.       Он проводит большим пальцем по ее нижней губе, надавливает, заставляя приоткрыть рот.       — Ты же хотела, чтобы я приехал, да? Признайся.       Миён выдыхает. Господи, сейчас ей кажется, что в квартире до жути жарко. И так всегда бывает, как только Юнги       начинает смотреть на нее так. Как зверь. Как человек, который умирает с голоду.       Между ног все сжимается, становится влажно. Она переступает с ноги на ногу, пытаясь унять эту пульсацию, и тянется к его губам. Почему-то она думает, что он отодвинется — продолжит свою игру, будет мучить, спрашивать, заставлять просить. Но нет.       Она встречает только мягкие губы, которые тут же захватывают ее в горячий, мокрый поцелуй.       Его язык врывается в ее рот без предупреждения — жадный, настойчивый, голодный. Он облизывает ее, словно она — самый сладкий мед, и никак не может насытиться. Она стонет ему в губы, цепляясь руками за его плечи, впиваясь ногтями в ткань толстовки.       В голове мелькает мысль: она сама это устроила. Сама все это сделала. И сейчас, когда его язык исследует каждый сантиметр ее рта, когда его руки сжимают ее бедра так, что наверняка останутся синяки, она понимает — она хотела именно этого.       Она представляла, каким будет их секс после двух месяцев разлуки. Думала, что будет нежно. Медленно. С теплотой и долгими разговорами о том, как они скучали.       Но блять.       Видимо, она ошибалась.       И она так этому рада.       — Юнги… — всхлипывает она, отлипая от его губ и утыкаясь носом в шею. Губы ведут дорожку к уху, язык касается мочки. — Пожалуйста.       — Что, Миён? — Его тело вдруг движется вперед, заставляя ее делать шаг назад. Потом еще один. Еще. — Что ты хочешь?       — Юнги, не издевайся.       — Издеваться — это больше по твоей части, моя маленькая, — хмыкает он, и в голосе слышится эта его дьявольская усмешка.       А потом он толкает ее.       Миён ахает, падая на спину, и инстинктивно сжимает колени вместе. Кровать мягко принимает ее тело, простыни холят спину, а над ней нависает он — темный силуэт в свете лампы.       — Блять, какая же ты красивая, — выдыхает Юнги, глядя на нее сверху вниз.       Его руки тянутся к подолу толстовки, хватают ткань и стягивают ее одним резким движением, бросая куда-то себе за спину. Миёён открывает глаза и видит его — без футболки, без защиты.       Мужское, рельефное тело. Подкаченное, жилистое, с четкими линиями мышц, которые перекатываются под кожей при каждом движении. Мощные руки, которыми он сейчас упирается в кровать по обе стороны от ее головы. Грудь, которая тяжело вздымается от сбитого дыхания. Живот, твердый, а дальше — темная линия волос, уходящая за пояс джинсов.       Миён поднимает глаза и встречает его улыбку. Довольную. Хищную. Такую знакомую.       — Нравится? — спрашивает он, медленно проводя рукой по своей груди, спускаясь к животу, к ремню.       — Ты знаешь, что да, — выдыхает она, чувствуя, как между ног становится еще влажнее.       — Знаю. — Он щелкает ремнем, тянет молнию. — Но хочу услышать.       Джинсы падают на пол. Юнги остается в одних боксерах, и даже в полумраке видно, как сильно он хочет ее. Член упирается в ткань, очерчивая твердую линию, и Миёён проводит языком по пересохшим губам.       — Юнги, — зовет она, протягивая к нему руки.       Он наклоняется, позволяя ей коснуться его лица, провести пальцами по скулам, по губам, по шее.       — Скучала, моя девочка? — шептал Юнги горячо, и его голос обжигал кожу лучше любого пламени. — Скажи, ты представляла, как я трахаю тебя, пока меня не было? Ты трогала себя?       Он сидел между её раздвинутых бёдер, нависая сверху, и смотрел на неё так, будто хотел сожрать. В темноте спальни горели только его глаза — чёрные, блестящие, безумные. Миён чувствовала себя добычей, и ей это нравилось до дрожи в коленях.       Его рука прошлась по её животу — медленно, с нажимом, заставляя мышцы напрягаться в такт движению. Пальцы очертили тазовые косточки, прошлись по внутренней стороне бедра, так близко к тому месту, которое горело и пульсировало, что Миён закусила губу, чтобы не закричать.       Она опустила взгляд, следя за его рукой, а потом прикрыла глаза — слишком много, слишком ярко.       Рука неожиданно остановилась. Пропала.       А через секунду его пальцы сжали её подбородок, заставляя поднять голову. Миён открыла глаза и встретилась с его взглядом. Чёрные зрачки расширились почти на весь глаз, и в них отражались звёзды — нет, не те, что за окном. Те, что зажглись в её груди.       — Отвечай, Миён, — голос низкий, требовательный, не терпящий возражений. — Я хочу знать.       Его губы коснулись её скулы — легко, почти невесомо. А рука скользнула с подбородка на шею, пальцы сомкнулись, сжали. Совсем слабо — она могла дышать, могла говорить. Но чувствовала. Ощущала каждое прикосновение его пальцев к пульсирующей вене.       — Представляла? — повторил он, и его бедро прижалось к её, дразня, но не давая ровно ничего.       — Да, — простонала Миён, и в этом звуке было столько стыда и желания сразу, что она сама удивилась. Она чувствовала, как между ног становится мокро, как тело начинает двигаться само — мелкие, судорожные движения бёдрами, попытка найти хоть какое-то трение.       — Трогала себя? — спросил он, и в этот момент его член, твёрдый, горячий, упёрся в её промежность даже через ткань боксеров.       Миён вскрикнула, выгибаясь. Юнги зашипел сквозь зубы, чувствуя, как даже через ткань его касается её жар, её влага. Мысленно он заставил себя держаться, хотя всё внутри кричало — взять, войти, забыться.       — Отвечай, блять, — прорычал он.       — Да, Юнги, да... — выдохнула она, и слёзы выступили на глазах — от стыда, от желания, от невозможности терпеть.       — Блять, — выдохнул он сквозь зубы, и его бёдра опустились к её, член упёрся прямо в мокрое, пульсирующее лоно. Он двинулся вперёд, имитируя толчок, и ткань боксеров промокла насквозь от её соков.       Руки взялись за край стрингов — тонкой полоски кружева, которая уже давно промокла насквозь и ничего не скрывала. Юнги потянул их вниз, медленно, смакуя каждую секунду. Ткань скользила по бёдрам, по коленям, по голеням, пока не упала на пол где-то у кровати. Теперь она была полностью обнажена перед ним — без защиты, без одежды, без возможности спрятаться.       Он отстранился на секунду, просто чтобы посмотреть. Чтобы запомнить. Миён лежала перед ним, раскинувшаяся на смятых простынях, с припухшими от поцелуев губами, с разметавшимися по подушке светлыми волосами. Её грудь тяжело вздымалась, соски затвердели, между ног блестела влага в тусклом свете лампы. Она смотрела на него, и в её глазах был вызов и желание, стыд и бесстыдство одновременно.       — Ты даже не представляешь, как ты сейчас выглядишь, — выдохнул Юнги, и голос его сел до хрипоты.       — Как? — прошептала она.       — Как самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.       Он снова раздвинул её ноги — шире, насколько позволяло её тело, устраиваясь между ними. Его взгляд упал на её лоно: влажное, пульсирующее, готовое принять его. Она была мокрой настолько, что влага уже стекала по белью на простыни.       — Блять, Миён, — выдохнул он, проводя пальцами по её складкам, собирая влагу. — Ты вся течёшь. Для меня?       — Для тебя, — выдохнула она, и в этом слове было столько желания, что у него снова всё сжалось внутри.       Его руки сжали её грудь через кружево, пальцы нащупали сосок, очертили, надавили. А потом он оттянул ткань в сторону, открывая её, и его горячий язык коснулся ореола — медленно, смакуя, обводя, втягивая в рот.       Одновременно с этим — снова толчок бёдрами. Член скользнул по её влажным складкам, и она застонала громко, не в силах сдерживаться.       — Юнги, пожалуйста… — прошептала она, и в этом «пожалуйста» было всё: два месяца одиночества, бессонные ночи, пальцы между ног под одеялом, когда она закрывала глаза и представляла его.       — Ты не представляешь, что со мной было эти два грёбаных месяца, — говорил он, и голос его звучал как в бреду. Рука скользнула по её пояснице, заставляя выгнуть спину, и пальцы нашли застежку бюстгальтера.       Щелчок.       Кружево упало, и груди коснулся прохладный воздух. Кожа покрылась мурашками, а соски затвердели ещё сильнее.       — Каждое утро, — продолжил он, сжимая одну грудь и одновременно накрывая ртом другую. Сосал, тянул, прикусывал, пока сосок не распух и не начал гореть. — Каждый день. Каждую ночь. Я думал о тебе.       Он оторвался от груди, посмотрел ей в глаза.       — О том, как приезжаю и трахаю тебя так, что ты голос себе нахрен срываешь. Что ходить не можешь.       Его рука скользнула между их тел, пальцы нажали на клитор, и Миён закричала — громко, не стесняясь. А между ног был настоящий водопад, который уже невозможно было остановить.       — Юнги, — она дышала тяжело, слова вырывались вместе со стонами. — Прошу тебя. Умоляю. Пожалуйста.       — Что? — он провёл пальцами по её влажным складкам, собирая сок, и поднёс к её губам. — Трахнуть тебя?       Она кивнула, не отводя взгляда, и потянулась к нему. Поцеловала жадно, грязно, вкладывая в этот поцелуй всю свою мольбу. А её руки скользнули вниз, коснулись его члена через ткань боксеров, сжали.       И юркнули внутрь.       Её пальцы обхватили горячую плоть, и Юнги зашипел, отрываясь от её губ. Голова откинулась назад, мышцы живота напряглись, и он почувствовал, как его член дёргается в её ладони.       — Блять, — выдохнул он, и в этом слове было всё.       Миён смотрела на него снизу вверх — на его зажмуренные глаза, на приоткрытые губы, на то, как тяжело вздымается грудь. Она сжимала его член, водила рукой вверх-вниз, чувствуя, как пульсирует жилка, как головка становится влажной от капельки, выступившей на кончике.       Неожиданно её руку перехватили — резко, властно, и убрали в сторону.       — Наиграешься потом, — голос Юнги сел до хрипоты, в нём не осталось ничего от привычной мягкости. Только голый, животный голод. — А сейчас дай мне трахнуть тебя.       Миён не успела ответить. Он поднялся, одним движением стянул с себя боксеры, и она увидела его — полностью, без остатка.       Член вырвался наружу, каменно-твёрдый, с красной, налитой головкой, с выступившими венами, которые пульсировали в такт его сердцебиению. Толстый. Длинный. Такой, что у неё перехватило дыхание, а между ног сократилось в сладкой судороге.       Блять.       Она неосознанно двинулась вперёд, приподнимая бёдра, чтобы почувствовать хоть какое-нибудь движение, хоть касание, хоть намёк на то, что он войдёт. Но его руки сомкнулись на её бёдрах — жёстко, не терпя возражений, прижимая обратно к матрасу.       — Т-ш-ш, — прошептал Юнги, и этот звук прокатился по её коже, заставляя мурашки бежать по позвоночнику. Он пристроился, его член скользнул по влажным складкам, головка коснулась входа, и Миён закусила губу до крови, чтобы не закричать. — Тихо, моя девочка. Сейчас. Сейчас...       Головка вошла внутрь — самую малость, на кончик, только чтобы она почувствовала, как её тело растягивается, принимая его. Миён проскулила, вцепившись в простыни, выгибаясь навстречу.       — Пожалуйста, — выдохнула она, и это слово было мокрым, сбитым, отчаянным. — Юнги, пожалуйста...       Он поставил руки по обе стороны от её головы, нависая над ней, и поцеловал в скулу — нежно, почти ласково, полным контрастом с тем, что происходило между их телами.       А потом сделал толчок.       Весь. До конца. До основания.       Миён вскрикнула, запрокидывая голову, чувствуя, как он заполняет её, растягивает, наполняет собой. Её глаза защипало, по щекам потекли слёзы — не от боли, нет. От того, как хорошо. От того, как долго она ждала. От того, как правильно это ощущалось.       Юнги застонал — глухо, гортанно, уткнувшись лицом в её шею. Его дыхание обжигало кожу, пальцы впились в простыни рядом с её головой, сжимая ткань так сильно, что побелели костяшки.       — Сука, — выдохнул он горячо, и его голос дрожал. — Как же я скучал.       Миён всхлипнула, вцепляясь в его плечи, зарываясь ногтями в кожу. Ей нужно, чтобы он двигался. Сейчас. Немедленно. Иначе она сойдёт с ума. Если уже не сошла.       Член вышел — медленно, дразняще, оставляя внутри только головку, которая зацепилась за её вход, не желая отпускать. А потом снова вошёл. Полностью. Глубоко.       — Как хорошо... — зашептала Миён, и голос её был словно в бреду — между стонов, между всхлипов, между мокрых поцелуев, которыми он покрывал её шею. — Как хорошо...       Снова толчок. Снова стон.       Юнги поднял голову и посмотрел на неё. Из её прикрытых глаз текли слёзы, ресницы слиплись, губы припухли и дрожали. Она выглядела так, будто её разрывало изнутри — от удовольствия, от напряжения, от любви, от всего сразу.       Блять. Какая же она красивая.       Он замер на секунду, просто глядя на неё, чувствуя, как её мышцы пульсируют вокруг его члена, как влага растекается по нему, делая каждое движение скользким и тягучим. И в этот момент внутри него всё сжалось — от осознания, как сильно он её хочет. Всегда. Каждую секунду. Каждый день.       Член дёрнулся внутри неё — непроизвольно, от одной только мысли о том, как она выглядит сейчас. Они оба простонали в унисон, и этот звук разорвал тишину спальни.       — Ты чувствуешь? — спросил он хрипло, начиная двигаться. Медленно сначала — длинные, глубокие толчки, выходя почти полностью и снова погружаясь до основания. — Чувствуешь, как сильно я тебя хочу?       Она кивнула, не в силах говорить, и её ногти впились в его плечи сильнее.       Член полностью покрылся её влагой — скользкий, мокрый, блестящий в тусклом свете лампы. Каждое движение было плавным, тягучим, словно их тела созданы друг для друга. Входил легко, выходил, оставляя внутри только головку, и снова погружался до основания. Тесно. Мокро. Горячо. Так горячо, что Миён казалось, сейчас её кожа вспыхнет.       Его рот опустился на её шею — тонкую, беззащитную, открытую для него. Губы втянули кожу, оставляя влажный след, а потом зубы сомкнулись — не больно, но ощутимо, оставляя метку. Язык тут же прошёлся по укусу, зализывая, успокаивая, сводя с ума этим контрастом.       По телу Миён прошла судорога — от шеи до самых пят, заставляя мышцы сжаться вокруг него. Она застонала, запрокидывая голову, подставляясь под его губы.       Пометил. Ублюдок.       — Моя милая девочка, — шептал Юнги, и его голос был низким, хриплым, вязким как патока. Он двигал бёдрами ровно, ритмично, входя в неё снова и снова. Член скользил легко, без сопротивления — её тело принимало его, обволакивало, сжимало, будто всегда ждало только его. — Самая красивая. Такая, блять, тесная.       Он замер на секунду на самом глубоком входе, и Миён почувствовала, как пульсирует его член внутри неё, как её мышцы непроизвольно сжимаются вокруг него, не желая отпускать.       А потом он вышел.       Миён не успела возразить — её перевернули на живот, легко, почти небрежно, словно она ничего не весила. Подушка скользнула под её бёдра, приподнимая таз, и она оказалась на коленях, лицом вниз, полностью открытая перед ним.       Она моргнула, пытаясь понять, что произошло, и в этот момент он вошёл.       Снова. Глубже.       Новый угол — и Миён закричала, утыкаясь лицом в кровать, вцепившись в простыни. Блять. Этот угол буквально уносил её на небеса. Каждый толчок попадал точно в ту точку, от которой внутри всё сжималось, от которой темнело в глазах и кончики пальцев немели.       — Блять, как ты сжимаешь меня, — прорычал Юнги, и его ладонь опустилась на её ягодицу. Шлепок разорвал тишину, и Миён застонала громче, не в силах сдерживаться. — Чувствуешь? Чувствуешь, как ты сжимаешь меня? Словно не хочешь отпускать?       — Юнг-и-и, — простонала она, и её имя в её устах прозвучало как молитва. Она уткнулась лицом в кровать, пытаясь заглушить собственные стоны, но они вырывались сами, громкие, мокрые, отчаянные.       Он расслабил хватку, его руки легли на её задницу, пальцы впились в мягкую плоть, направляя, задавая ритм. Миён ахнула громче, чем следовало, и прижала ладонь к губам, пытаясь заткнуть себя. Её пальцы дрожали, дыхание сбивалось, но она старалась — хотя каждый толчок выбивал из неё новый стон.       Юнги сжал её ягодицы сильнее, крепко удерживая, и его бёдра прижимались к её с каждым движением, кожа к коже, влажно и жарко. Он входил в неё ровно, глубоко, и Миён чувствовала каждую пульсацию, каждое биение его члена внутри себя.       — Моя хорошая девочка, — протянул он, приподнимая её бёдра навстречу себе, входя ещё глубже. — А теперь потрогай себя, малышка. У меня же не десять рук.       Миён замерла, не понимая. Потрогать себя? Сейчас? Когда он внутри неё, когда каждый толчок заставляет её кричать?       — Давай, — его голос стал тише, но требовательнее. — Я хочу видеть, как ты ласкаешь себя. Хочу чувствовать, как ты кончаешь от моего члена и своих пальцев одновременно.       Её рука дрожала, когда она опустила её вниз, между ног, туда, где их тела соединялись. Пальцы коснулись клитора — влажного, набухшего, пульсирующего в такт его толчкам. Она вздрогнула, когда подушечки пальцев нажали на чувствительную точку, и тихо застонала.       — Громче, — приказал Юнги, ускоряясь. — Я хочу слышать тебя.       Она начала двигать пальцами в такт его толчкам — круговые движения, нажим, снова круговые. Внутри всё сжалось, напряжение достигло предела, и она чувствовала, как её тело начинает дрожать.       — Вот так, — шептал Юнги, и его голос был похож на пытку. — Ласкай себя для меня. Покажи, как хорошо тебе.       Миён пискнула, когда её собственные пальцы ускорились, касаясь клитора с каждым его толчком. Круговые движения, нажим, снова круговые — быстрее, быстрее, быстрее. Она была так близка к краю, так близка к этому ослепляющему удовольствию, что кончики пальцев немели, а дыхание сбивалось, превращаясь в короткие, отрывистые всхлипы.       Но Юнги не дал ей упасть.       Он снова взял контроль над её телом — резко, властно, без предупреждения. Его бёдра ускорились, толчки стали жёстче, глубже, быстрее. Он вбивался в неё с такой силой, что кровать снова заскрипела, ударяясь о стену, и Миён закричала — громко, не в силах сдержаться, не в силах заткнуться.       Шлепок.       Его ладонь опустилась на её задницу, и звук разорвал её крик. Миён заскулила, прикусывая собственную ладонь, вжимая лицо в подушку, пытаясь заглушить себя. Пальцы впились в кожу, оставляя следы, но она продолжала давить — сильнее, глубже, чтобы ни звука не вырвалось наружу.       Юнги ударил снова — легче, почти ласково, и его ладонь задержалась на её ягодице, поглаживая, массируя покрасневшую кожу.       — Блять, в тебе так тесно. Сжимаешь меня так сильно, — говорил Юнги, и голос его срывался на хрип с каждым словом. Он работал бёдрами усиленно, ритмично, и по комнате разносились влажные шлепки их тел — громкие, неприличные, сводящие с ума. — Ты чувствуешь, как сжимаешь мой член, маленькая? Ты чувствуешь это?       Миён кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Язык будто прилип к нёбу, дыхание сбилось, а в голове шумело так, что она с трудом понимала, где находится. Её пальцы вцепились в простыни, побелели костяшки, но она держалась — из последних сил, на пределе.       А потом на её ладонь легла мужская рука. Горячая, шершавая, уверенная. Пальцы Юнги накрыли её пальцы, и вместе они опустились к клитору — набухшему, влажному, пульсирующему. Он нажал, сделал круговое движение, и Миён громко застонала, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг его члена в ответ.       Блять. Она была так близко. Так близко к краю, что казалось — ещё секунда, и она сорвётся.       — Хочешь кончить, Миён? — спросил он, и в его голосе слышалась улыбка. Он знал ответ. Он чувствовал это по тому, как она дрожит, как пульсирует вокруг него, как тяжело дышит.       — Да… — выдохнула она, и это слово вышло мокрым, сбитым, жалким.       — Я не слышу, — сказал он, и его бёдра замедлились. Всего на пару секунд — но этого хватило, чтобы Миён захотелось закричать.       — Да! — закричала она, вцепившись в его руку, не давая остановиться. — Да, Юнги, пожалуйста!       — Умница, — выдохнул он и снова ускорился.       Член задвигался в ней быстро, жёстко, а его пальцы — нет, их пальцы, переплетённые вместе — продолжили кружить на набухшем клиторе. Круговые движения, нажим, снова круговые. Миён чувствовала, как внутри всё сжимается, как выделяется ещё больше смазки, делая его член скользким, мокрым, почти неприличным.       — Блять, — выругался Юнги грязно, и его влажная грудь прижалась к её спине. Она чувствовала, как бьётся его сердце — так же быстро, как её, — как его дыхание сбивается, как он теряет контроль.       Узел внизу живота начал закручиваться. Туже. Сильнее. Миён чувствовала, как он растёт, как распускается внутри, как заполняет её всю без остатка. Её стоны становились громче, чаще, отчаяннее. Она повторяла его имя как мантру, как молитву, как единственное слово, которое имело значение:       — Юнги, пожалуйста! Юнги! Юнги!       Отвечая на её мольбы, он вонзился в неё сильнее. Так сильно, что она вскрикнула, выгибаясь дугой, вжимаясь лицом в подушку.       — Ебать, малышка, — прорычал он, и его голос рокотал в груди, отдаваясь вибрацией в её спине. — Сейчас всё будет. Сейчас ты кончишь.       Он потерял прежнюю концентрацию. Его толчки стали быстрее, жёстче, но теперь — беспорядочнее. Он вбивался в неё с какой-то животной, первобытной потребностью, и Миён чувствовала, как внутри неё всё сжимается в ожидании.       — Ты кончишь так сильно, — прошептал он ей на ухо, и его голос дрожал. — Так сильно, что не сможешь пошевелиться. Ходить не сможешь.       Его пальцы — их пальцы — растирали клитор всё быстрее, и Миён чувствовала, как её тело начинает сжиматься вокруг его члена. Он казался теперь таким большим — толще, длиннее, чем был на самом деле, — и она стонала с каждым толчком, выгибаясь, пытаясь принять его глубже.       Он был неумолим. Грубое трение подушечек пальцев, оглушительные шлепки кожи о кожу, его хриплое дыхание у её уха — всё это смешалось в один сплошной, сводящий с ума хаос.       — Кончишь для меня, Миён? — прорычал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме голодного, животного желания. — Хочу, чтобы ты кончила.       Толчки стали рваными, неаккуратными, решительными. Миён сузилась до одного только ощущения — его член внутри, его пальцы на клиторе, его голос в ушах. Слово «пожалуйста» срывалось с её губ с каждым его толчком, её голос превратился в нескончаемое хныканье, и она так жаждала кончить, что кончики пальцев онемели.       Никто и никогда прежде не делал ей так приятно.       Юнги не потребовалось много времени, чтобы толкнуть её за край.       Она кончила с криком.       Звук сорвался с её губ в тот самый момент, когда он достал до того самого местечка внутри — глубоко, точно, идеально. Её тело выгнулось, сжалось, взорвалось миллионом осколков. Она билась в конвульсиях на его члене, вытягивалась в струну и одновременно пыталась свернуться клубком от интенсивности оргазма, который никак не заканчивался.       Потому что Юнги не остановился.       Он продолжал вонзаться в неё снова и снова, продлевая её удовольствие, помогая ей пройти сквозь лучший оргазм из всех, что она испытала этой ночью. Миён рыдала, стонала, вцепившись в подушку, не в силах контролировать ни своё тело, ни свои звуки.       Когда она наконец рухнула на кровать — в стонущем, рыдающем, совершенно обессиленном беспорядке, — Юнги последовал за ней, вонзившись в последний раз. А потом внезапно отстранился.       Миён ахнула от потери — резкой, почти болезненной, — и попыталась обернуться. Но его рука легла на её спину, вжимая обратно в кровать.       — Не двигайся, девочка моя, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, почти незнакомым. — Ты пиздец какая красивая сейчас.       Она оглянулась через плечо и увидела.       Юнги склонился над ней, одной рукой упираясь в кровать, другой — сжимая свой член. Мокрый, твёрдый, пульсирующий. Он дрочил быстро, ритмично, глядя на её задницу — влажную, покрасневшую от шлепков, с каплями её соков, стекающими по внутренней стороне бёдер.       — Хочу кончить прямо на эту задницу, — выдохнул он, и голос его сорвался. — Бля-я-ять.       Миён нашла в себе силы податься бёдрами назад, приподнимаясь, открывая ему лучший вид. Она хотела, чтобы он смотрел. Хотела, чтобы запомнил.       Юнги протяжно застонал, и она почувствовала на своей коже первые капли горячей спермы. Они упали на поясницу — тёплые, густые, тягучие. Потом ещё. Ещё. Его семя разлилось по её пояснице и ягодицам, стекая вниз, к влажному лону, смешиваясь с её соками.       Миён закрыла глаза и застонала от ощущения — такого интимного, такого грязного, такого правильного.       Юнги кончил с резким выдохом, и она почувствовала, как он падает на кровать прямо над ней, удерживая вес на руках, чтобы не раздавить. Тяжело дышал, прижимаясь лбом к её лопатке.       А потом его губы коснулись её уха. Нежно. Почти невесомо.       — Охринеть можно, — прошептал он, целуя её за ухом, спускаясь ниже по шее, к плечу. — Какая ты красивая, Миён.       Она улыбнулась, чувствуя, как его губы скользят по её мокрой, липкой коже, не обращая внимания на сперму и пот, на всё, что покрывало её тело.       — Ты тоже, — прошептала она, не открывая глаз. Голос её был сонным, тягучим, как патока, и от этого у Юнги внутри что-то сжалось — нежно, почти болезненно.       Он усмехнулся, переворачивая её на спину и притягивая к себе. Она была такой лёгкой в его руках, такой податливой, такой своей. Его пальцы скользнули по её животу — влажному, липкому от их совместных соков, — и он почувствовал, как её мышцы дрогнули под его прикосновением. Потом по бёдрам, по внутренней стороне, где кожа была особенно нежной, и Миён тихо вздохнула, не открывая глаз.       Его пальцы поднялись выше, к лицу, убирая слипшиеся светлые пряди со щёк. Такая красивая. Даже сейчас — уставшая, растрёпанная, с припухшими от поцелуев губами и следами его укусов на шее. Особенно сейчас.       — Я сейчас вернусь, — сказал он, наклоняясь и целуя её в кончик носа. Губы коснулись бледной кожи, и она чуть сморщилась, как котёнок, которого щекочут. — Не усни.       — Не обещаю, — пробормотала она, и уголки её губ дрогнули в слабой улыбке. Веки тяжелели с каждой секундой, дыхание становилось глубже, и Юнги понял, что у него есть минута, максимум две, прежде чем она отключится.       Он осторожно высвободился из её объятий, стараясь не делать резких движений. Её рука бессильно упала на подушку, и она что-то пробормотала неразборчивое, натягивая на себя одеяло.       Юнги встал, на секунду задержавшись, чтобы посмотреть на неё. Она свернулась калачиком, поджав колени к груди, темные волосы разметались по подушке, на бледной коже выделялись красные следы — его следы. На шее, на ключицах, на груди, которую он так и не прикрыл одеялом. На бёдрах, которые он сжимал так сильно, что, наверное, останутся синяки.       Ублюдок, подумал он о себе. Но не смог сдержать улыбки.       Он прошёл в ванную босиком, ощущая, как пол холодит ступни. Включил воду, подождал, пока она станет тёплой, и намочил полотенце. В зеркале над раковиной он увидел своё отражение — растрёпанный, с царапинами на плечах и спине, с влажными волосами, прилипшими ко лбу. Усмехнулся своим мыслям. Она пометила его не хуже, чем он её.       Он вернулся в спальню с тёплым влажным полотенцем и замер у кровати. Миён уже спала — по-настоящему, глубоко, с приоткрытым ртом и ровным дыханием. Одеяло сползло, открывая её полностью, и Юнги с минуту просто смотрел, не в силах отвести взгляд.       Осторожно, чтобы не разбудить, он начал вытирать её. Начал с лица, проводя влажной тканью по лбу, по щекам, по шее. Она вздохнула во сне, чуть повернув голову, но не проснулась. Его пальцы дрожали — от нежности, от осознания того, что она позволила ему всё это. Что она его.       Он вытер её грудь, живот, бёдра, аккуратно раздвигая ноги, чтобы убрать влагу с внутренней стороны. Миён пошевелилась, когда ткань коснулась особенно чувствительного места, но снова затихла, только выдохнула что-то тихое и счастливое.       Закончив, он отбросил полотенце на пол и натянул одеяло обратно, укрывая её до подбородка. Потом лёг рядом, осторожно притягивая её к себе. Она сразу придвинулась, утыкаясь носом ему в шею, и её рука легла ему на грудь, туда, где сердце всё ещё колотилось быстрее обычного.       — Я же сказал не спать, — прошептал он в её волосы, зная, что она не слышит.       Миён мурлыкнула что-то неразборчивое и прижалась ближе. Её дыхание щекотало его ключицу, её пальцы чуть сжались на его груди, и он почувствовал, как всё напряжение уходит из его тела.       Он лежал, глядя в потолок, и слушал её дыхание. Ровное, спокойное, живое. Два месяца он мечтал об этом звуке. Два месяца он засыпал под тишину и просыпался от неё же. А теперь она здесь, рядом, тёплая, пахнущая им и ею, и никуда не денется.       Юнги повернул голову и поцеловал её в макушку. Потом ещё раз. Потом уткнулся носом в её волосы и закрыл глаза.       — Спокойной ночи, моя девочка, — прошептал он, чувствуя, как сон накрывает и его.       Она сжала пальцы на его груди в ответ — во сне, неосознанно, будто боялась, что он исчезнет, если отпустит. И Юнги улыбнулся, прижимая её крепче.       Он никуда не уйдёт. Теперь — никогда.

***

      Утром его разбудил свет. Солнце пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, золотыми полосами ложась на кровать, на её волосы, на её лицо. Миён спала на его плече, разметавшись, и выглядела такой спокойной, такой беззащитной, что у него защемило в груди.       Он смотрел на неё, не смея пошевелиться, боясь разбудить. Смотрел, как поднимается и опускается её грудь в такт дыханию, как дрожат ресницы, когда ей снится что-то хорошее, как её губы чуть приоткрываются, будто она хочет что-то сказать.       Он ждал два месяца. Мог подождать ещё немного.       Но Миён, будто почувствовав его взгляд, зашевелилась. Её ресницы дрогнули, она сморщила нос, как котёнок, который не хочет просыпаться, и медленно открыла глаза.       Карие, ясные, сонные. Она посмотрела на него и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него сердце останавливалось.       — Ты здесь, — сказала она хриплым спросонья голосом.       — Я здесь, — ответил он, проводя пальцами по её щеке.       — Это был не сон?       — Нет.       Она выдохнула с облегчением и придвинулась ближе, утыкаясь носом ему в шею.       — Хорошо, — прошептала она. — А то мне приснилось, что ты уехал.       Юнги обнял её крепче, чувствуя, как внутри поднимается что-то огромное, тёплое, почти пугающее.       — Никуда я не уеду, — сказал он твёрдо. — Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.       Миён подняла голову и посмотрела на него.       — Обещаешь?       Он поцеловал её в лоб.       — Обещаю.       Она улыбнулась, и он почувствовал, как его сердце наконец-то перестало болеть. Два месяца разлуки закончились. Начиналось что-то новое.       И это «новое» пахло её волосами, солнечным светом и уютом, который он так долго искал и наконец-то нашёл.