price

Пожалуй, Чонин плохой капитан. А человек — и того хуже. Отросшие волосы развевает ветер, треуголка сидит на макушке, в плечах легкое напряжение. Все тело Чонина охвачено предвкушением. Он соскучился. Небо окрашено в красно-рыжеватый оттенок, и по нему плывут золотые облака. Стоит тот самый закатный час, когда на море почти полный штиль, теплый соленый воздух наполняет легкие, и дышится полной грудью. Хорошо. Но Чонин как никто знает, что за затишьем всегда следует буря. На корабле, мерно идущем по волнам, как обычно суета. С капитанского мостика Чонину на нее открывается отличный обзор. Матросы снуют туда-сюда, подпевают какой-то бесконечной моряцкой песне, которая уже успела капитану надоесть. Ничего страшного, осталось немного — Чонину по солнцу видно, что скоро ужин. И по компасу; они идут не отклоняясь от курса. Каждый раз это начинается внезапно, и Чонин, успевший глубоко погрузиться в свои мысли, вздрагивает, удерживаясь на ногах только благодаря опоре на штурвал. Он вцепляется в него покрепче, до побелевших костяшек. Корпус корабля дрожит так, будто началось землетрясение. Скрежет дерева, крики людей, рокот разверзшегося моря. Волна, которой при таком ласковом море быть попросту не должно, обрушивается на дрожащий под ногами капитана и команды корабль. Вот оно. Точнее, они. Хенджин и его братья появляются эффектно, вместе с песнями, плясками и звенящим благозвучным набатом смехом. Щупальца скользят по палубе, ползут по мачтам, любовно, с нежностью и уважением, — все-таки этот корабль их кормит. Чонин их кормит. Однажды он сам оказался на корабле, застигнутом этим штормом без ветра, грома и молний. Совсем зеленому юнге, впервые вышедшему в море на большом корабле, Чонину повезло попасться на глаза Хенджину. Любителю человеческих безделушек, носящему в своих роскошных волосах гребень из слоновой кости, на длинной шее ожерелье из нефрита, а на тонких запястьях — золотые браслеты. Хенджин спас Чонина. Пришла очередь Чонина спасать Хенджина. Море в этом месте спокойное, без рифов и скал. Однако все стараются обходить его стороной, зная, что под водой заблудшие корабли поджидают чудовища, злые и голодные. Чонин бы не согласился с такой оценкой. Голодные — определенно. Но не злые. Прекрасные — вот как бы он их назвал. Хенджин появляется не сразу, ему нравится томить Чонина ожиданием. Заставлять того чувствовать дрожь предвкушения, смешанного со страхом за жизнь. Вдруг Хенджин не придет и тот безмолвно оформленный договор, который сложился между Чонином и морскими жителями, окажется нарушен. Но Хенджин, конечно, приходит. Его тяжелое тулово удивительно грациозно, почти невесомо, поднимается на капитанский мостик. Фоновым шумом все еще звучат страшные, чавкающие звуки, крики и стоны. Чонин уже научился от них абстрагироваться. Это далеко не первая его ходка, и не последняя. Впервые Чонин встретился с Хенджином, когда был юношей. Затем они пересеклись через несколько лет, когда Чонин стал штурманом на одном из небольших кораблей, перевозивших порох, и который он завел в эти широты, желая увидеть того, по кому скучал все эти годы. А потом, в конце концов, он обзавелся своим кораблем. Небольшим и быстроходным, таким, чтобы у команды, которую Чонин раз за разом набирал из преступников и отъявленных мерзавцев, была надежда, что они смогут проскочить через море чудовищ незамеченными. Только вот их тут ждали. — И снова мы встретились, капитан Ян, — говорит Хенджин, улыбаясь своей клыкастой улыбкой. Он прекрасен в этот закатный час: от больших золотых сережек, привезенных Чонином ему в прошлый визит, отражается свет закатного солнца, длинные черные волосы спускаются по широким плечам. — Скучал? — старается держаться на равных Чонин, хотя у него и дух захватывает от восторга. Энергия, исходящая от Хенджина, совершенно особенная. Эта смертоносная красота, напоминающая ядовитый цветок, прикоснись — и умри. Хенджин был чем-то невероятным, манящим и притягивающим. Наверное, обычно подобные ему не оставляли никого в живых как раз потому, что забыть их было невозможно, и жизнь вдали от их чарующего присутствия казалась безвкусной и блеклой. — Конечно, — не скрывает Хенджин, а затем Чонин чувствует, как два щупальца ползут вверх по его телу, оплетают его плечи, закрепляясь в подмышках. Хенджин переносит его по воздуху к себе, легко удерживая на весу, и оставляет между их лицами совсем небольшое расстояние — не более шага. А потом еще одним щупальцем стягивает с Чонина треуголку и водружает себе на голову. Чуть отодвигается, красуясь. Чонин улыбается, и в его глазах — обожание. Он поднимает руку, чтобы коснуться влажной щеки Хенджина в ласковом жесте. Под ногтями забившаяся грязь, пальцы в порохе — Чонин всегда держит при себе кремневый пистолет, с такой командой нужно быть начеку, — и на фоне аристократически бледной мягкой кожи Хенджина Чонин вдруг чувствует себя неуютно. Хенджина это не волнует, он со смешком тыкается в подставленную ладонь и воркует: — Нравится? Сегодня я капитан этого корабля. — Неправда, ты сокровище. — Сокровище? Так мне тоже нравится. Что же, капитан, вы меня нашли. Что будете делать теперь? — То же, что и обычно. Поцелую, — мягко отвечает Чонин, как будто они тут одни, и ничего из ряда вон выходящего на палубе происходит. Как будто нет криков и мольбы о помощи. Для Чонина есть только Хенджин. Чонин все еще смотрит только на того, кого любит. Он подвешен в воздухе, распят толстыми, сильными щупальцами, начинающимися у Хенджина ниже пояса. — Как тебе повезло, что ты мне нравишься, капитан. Каждый раз, когда Хенджин его целует, Чонин понимает, что вновь приплывет сюда. Снова пройдет через сбор людей, выдумывание легенды, конфликты в команде и изнурительную одинокую дорогу до суши. Сколько бы Чонину ни было лет, он будет делать все, чтобы возвращаться. Губы Хенджина, такие пухлые и сочные, как дикие фрукты, прижимаются к губам Чонина. Хенджин оплетает его не только щупальцами, но и руками, притискивая поближе к себе. С трепетом, с чувством. Чонин не один в своей любви. Своей одержимости. У Хенджина нечеловечески длинный язык, и когда он входит Чонину в рот, тот чувствует, как резко перестает хватать воздуха. Голова кружится, и от этого, и от переполняющего тела чувства. Ощущение наполненности как никогда приятно, оказаться в руках и щупальцах Хенджина — как будто отдаться на волю моря. Чонин любит море, Чонин восхищается стихией до дрожи. И к Хенджину он испытывает все те же чувства. Быть в ее власти — вот в чем высшее наслаждение. Когда поцелуй разрывается, Чонин словно со стороны видит, как от его губ к губам Хенджина тянется ниточка слюны. Завораживающе. — Хочешь посмотреть, что я принес на этот раз? — Еще бы! — сияет Хенджин. В моменты, когда Чонин преподносит ему дары, словно морскому божеству, тот по-юношески счастлив и игрив. Чонину нравится эта противоречивость, и она тоже укладывается в его картину, где Хенджин — воплощение моря. Смертоносное и ласковое одновременно, оно выбирает себе любимчиков точно так же, как и Хенджин. Чонин еще ни разу не был в настоящем шторме. Они идут в капитанскую каюту, небольшую, но обжитую. Щупальца Хенджина сразу тянутся к стоящему на столе кабинету и, проворные, открывают ящики без ключа. Чонин, прислонившись к стене, наблюдает за этим зрелищем. К розовато-оранжевым щупальцам Хенджина по его скромному мнению лучше всего подходит золото, и он делает все, чтобы привозить для него побольше золотых украшений. — Тебя что-то давно не было. Я скучал, — заламывает щупальца Хенджин. — Да, так получилось… — Что делал? М, рассказывай, не томи. Чем таким интересным можно заниматься на суше? — Я был не на суше, — поправляет Чонин. — Я был на войне. — На войне… — задумчиво повторяет Хенджин. — И что там надо делать? Чонин не хочет говорить, чем люди занимаются на войне. С одной стороны, потому что это кажется таким незначительным рядом с Хенджином. А с другой — не хочет, чтобы тот знал, что от рук его капитана пал кто-то, кого он не принес в жертву морю чудовищ. — Ничего интересного. Вот, посмотри в том сундуке еще… Однако Хенджин не следует совету. Вместо этого он быстро перемещается с помощью своих щупалец к Чонину и с подозрением вглядывается в его лицо. Красивые глаза с крупными ресницами прищуриваются, и родинка под одним из них, которую Чонин так любит, кажется особенно темной. — Ты завел себе кого-то на суше? — спрашивает Хенджин с эмоцией, которую Чонин не может интерпретировать. — Я не был на суше, я же сказал. — А, так ты завел себе кого-то на море? — щупальца оплетают ноги Чонина, сжимая крепко, но не настолько, чтобы это стало болезненно. Одно из них заходит на туловище. — Что? Нет! — протестует Чонин. — Конечно нет. Ничего такого. — Смотри, — серьезно говорит Хенджин. В его глазах — живая тьма. В каюте уже почти что сумрачно, через маленькие окна проникает не так много света. Выглядит он жутко, и любой другой на месте Чонина бы испугался, но он только чувствует приятное удовлетворение. Он знает, что Хенджин наверняка скажет, и тот именно так и поступает: — Ты мой, капитан Ян. Только мой. И Хенджин прав. Чонин и вправду его. Он предан, он любит, он боготворит. Он жаждет. И Хенджин ощущает это. Он приближается, сокращая между ними расстояние. Одну руку кладет Чонину на загривок во властном жесте, другой — забирается в широкий разрез посеревшей от времени рубахи. Сначала прижимает ее к правой стороне груди, но быстро меняет положение, чтобы она оказалась лежащей на сердце. — Клянись. Чонин сглатывает собравшуюся во рту слюну и говорит то, в чем он был уверен сильнее всего за свою жизнь: — Я твой, Хенджин. Только твой. Хенджин, стихия и чудовище, на это признание отзывается довольным урчанием. Щупальца крепче стискивают Чонина, и он чувствует, как между ними становится все жарче. — Ты мой человек, капитан, — говорит Хенджин и снова целует Чонина, капитана без команды. Плохого человека, но преданного влюбленного.