junk

Первая встреча Соён и Юци не была похожей на дораму. Скорее на плохой инди-хоррор, где одна слишком много курит, а вторая слишком много думает. Им было по двадцать, и обе застряли в этом странном возрасте, когда ты уже вроде как взрослый, но мозг всё ещё забит всяким шлаком вместо полезной информации. Соён тогда только переехала в этот обшарпанный дом с тонкими стенами. Она была ниже всех в своей группе, старше многих по духу и чертовски серьёзно относилась к учёбе. Юци же жила этажом ниже, вечно таскала с собой чехол от гитары, который, казалось, весил больше неё самой, и пахла вишнёвыми сигаретами так сильно, что этот запах просачивался даже через вентиляцию. Всё началось с балкона. Соён вышла подышать, потому что конспекты уже не лезли в голову, и увидела блондинку на противоположной стороне. Та почти лежала на ограждении, свесив голову вниз, и втыкала в одну и ту же песню на повторе.  — Эй, — позвала Соён. — У тебя гитара расстроена. Слышно даже здесь. Юци подняла голову. В темноте её лицо было почти не разглядеть, но глаза блеснули каким-то весёлым вызовом. — А ты приди и настрой, — хрипло отозвалась она. — Если, конечно, не боишься испортить свой идеальный график. И Соён пришла. Не потому, что ей было нефиг делать (хотя и это тоже), а потому что в этой мелкой китаянке было что-то, что бесило и притягивало одновременно. Юци тогда жила в квартире, заваленной пустыми банками и какими-то черновиками. Она протянула Соён вишневую сигарету, даже не спрашивая. — Послушалась же, — Юци улыбнулась, и эта улыбка была максимально дурацкой и наглой. — Закрой свой рот, — отрезала Соён, забирая сигарету. В ту ночь они так и не настроили гитару. Зато они договорились, что «просто помогут друг другу снять стресс». Никаких соплей, никаких свиданий с цветами — только чистый функционал. Соён была уверена, что сможет держать это под контролем. Она ведь старше, она выше, она вообще вся такая из себя рациональная! Но Юци плевать хотела на рациональность.  Первый раз, когда младшая оставила метку, случился через неделю. Они валялись на узкой кровати Сон, в комнате стоял густой запах вишни, а за окном кто-то орал матерные песни. Юци, до этого послушно выполнявшая все просьбы «не оставлять следов», вдруг резко впилась зубами в шею Соён, прямо под челюстью. — Ай! — Соён дёрнулась, толкая младшую в плечо. — Сон Юци, я же сказала: завтра у меня важный зачёт, я не могу светить этим! Юци отстранилась и хрипло рассмеялась. Её мозг, явно забитый всякой хуйней вместо совести, выдал самое тупое оправдание в мире: — Скажешь, что… замком от кофты зажала. Ты же неуклюжая. М-м? Чон покраснела, от злости и чего-то ещё, что она упорно отказывалась называть возбуждением. Она прижала ладонь к шее, чувствуя, как кожа там горит. Ей хотелось ударить эту блондинку блокнотом, который она всегда таскала с собой, но вместо этого она просто смотрела, как Юци снова тянется за сигаретой. — Ты невыносимая мелкая дрянь, — выдохнула Соён. — Но тебе нравится, — Юци выпустила кольцо дыма. — Иначе бы ты уже давно сбежала в свою стерильную квартиру. И Соён не находила, что ответить. Она чувствовала себя как первокурсница, чью тайную влюблённость раскрыл самый наглый парень универа, хотя в их дуэте «красавчиком» была именно Сон — со своим этим рокерским вайбом и абсолютным отсутствием тормозов. Сюжет их «не-отношений» закручивался быстрее, чем Соён успевала выставлять новые границы. Юци постоянно их нарушала: заваливалась без предупреждения, оставляла свои дурацкие вишнёвые окурки в пепельнице Соён и продолжала метить её тело, как свою территорию.  Она могла посреди ночи начать играть на гитаре, зная, что Соён придёт ругаться, и всё это неизбежно заканчивалось одинаково. Чон, пытаясь сохранить лицо строгой старшей, краснела, кривила губы в недовольстве, но каждый раз оставалась.  И Чон признается, что ей нравится это. Стоять по полчаса, скрывать тоналкой засосы от ненасытной китаянки, которая её так сильно бесит. И Юци, каждый раз видя недовольное лицо Соён на следующее утро, улыбалась нагло и лезла целоваться. Их рутина выстроилась за неделю, как кривой забор: шатко, но держится. Утро начиналось в семь. Чон вставала по будильнику, пила пустой черный кофе и пыталась игнорировать тот факт, что в её идеальной ванной теперь висит ядовито-розовое полотенце, а на раковине вечно валяются резинки для волос. Юци воскресала ближе к одиннадцати. Она выползала из своей комнаты в огромной растянутой футболке, с волосами, похожими на взорвавшийся стог сена, и первым делом шла на балкон. — Ты когда-нибудь сдохнешь от этого никотина, — бросала Соён, не отрываясь от ноутбука. — Зато я умру счастливой и с привкусом вишни, — хрипела Сон в ответ, щурясь на солнце. — А ты умрешь от дефицита железа и переизбытка цифр в башке. Иди сюда. Соён шла. Это тоже стало частью системы. Она вставала рядом, и Юци, даже не глядя на неё, клала голову ей на плечо, выдыхая дым в сторону улицы. Потом начинался хаос. Юци нашла работу в баре «У Эдди», подвальном заведении, где пахло старым солодом и дешевым андеграундом. Она играла там по вечерам, и теперь их график снятия стресса сместился на глубокую ночь. Во вторник Соён дописывала курсовую, когда дверь в квартиру распахнулась с пинка. Юци ввалилась внутрь, заляпанная чем-то липким, с порванной струной на гитаре и горящими глазами. — Соён-а, — выдохнула она, бросая чехол прямо в коридоре. — Ты должна это послушать. Юци схватила её за запястье, пачкая рукав белой рубашки, и потащила в свою комнату. Там, среди раскиданных черновиков и пустых банок из-под колы, она вцепилась в гитару. — Слушай. Это не было похоже на ту ерунду, что она играла раньше. Звук был рваным, агрессивным и чертовски профессиональным. Соён замерла. Она понимала в структуре музыки больше, чем хотела признавать, и сейчас её пробрало до костей. Юци играла так, будто выплескивала всё то дерьмо, о котором никогда не говорила: о родителях, о переезде, о том, как ей страшно быть никем. Когда последняя нота затихла, в комнате стало оглушительно тихо. Юци тяжело дышала, глядя на свои пальцы. — Ну? — она вскинула глаза. — Всё еще мусор? — Нет. Теперь это похоже на музыку. Юци вдруг отбросила гитару на кровать и в два шага сократила расстояние между ними. — Знаешь, что самое бесячее в тебе? — прошептала Юци, прижимаясь лбом к её лбу. — То, что ты всегда права. И то, что ты смотришь на меня так, будто я твоя главная проблема в жизни. Она не стала ждать ответа. В этот раз Юци не кусалась — она целовала жадно, почти зло, заставляя Соён забыть про открытую курсовую и утренний зачёт. Соён чувствовала, как её пальцы сами собой зарываются в спутанные блондинистые волосы. Это было далеко за пределами функционала. Это было похоже на то тонущее чувство, когда ты понимаешь, что летишь с обрыва, но тебе слишком нравится вид. На следующее утро Соён обнаружила на своём кухонном столе аккуратный (насколько это возможно для Юци) свёрток. Внутри был сэндвич и записка, накарябанная маркером на клочке салфетки: «Съешь это. Твой мозг перегреется и взорвётся, а мне не нужен труп в моей новой квартире. P.S. На шее слева — три штуки. Водолазка не спасёт, надень шарф». Соён посмотрела в зеркало в прихожей. Три ярких пятна прямо над ключицей. Метки собственности, оставленные с такой наглостью, что у Соён перехватило дыхание. Она надела шарф. Не потому, что боялась осуждения в универе, а потому, что это была их маленькая грязная тайна, которую ей хотелось спрятать от всего мира. Сюжет их жизни закручивался в тугую спираль. Соён начала ловить себя на том, что в библиотеке вместо макроэкономики она гуглит «как починить звукосниматель на акустике», а Юци стала возвращаться домой раньше, принося с собой не только вишневые сигареты, но и странные сладости, которые Чон любила в детстве. Границы, которые Соён так тщательно выстраивала, рушились одна за другой. В пятницу вечером Соён пришла в «У Эдди». Она села в самом темном углу, заказала джин-тоник и смотрела, как Юци на сцене в свете дешевых софитов становится кем-то другим. После выступления к Сон подошел какой-то парень в кожанке, положив руку ей на талию. Юци смеялась, что-то отвечая ему, и на мгновение встретилась взглядом с Соён. Улыбка Юци мгновенно стала холодной. Она мягко, но твердо убрала руку парня со своей талии, взяла гитару и направилась прямиком к столику Чон. — Ты пришла, — Юци села напротив, тяжело дыша. Её лицо блестело от пота, а зрачки были расширены. — Пришла забрать свои ключи. Ты их опять забыла на тумбочке, — соврала Соён. — Врешь, — Юци ухмыльнулась и подалась вперед, перехватывая руку Соён под столом. — Ты пришла посмотреть на меня. Она переплела их пальцы, и Соён почувствовала мозоли от струн на её ладони. — Пошли домой, львенок. Мне кажется, я сегодня заслужила что-то большее, чем просто помощь в снятии стресса. И Соён пошла. Окончательно поняла: она больше не контролирует ситуацию. Она в эпицентре этого плохого хоррора, и ей, чёрт возьми, совершенно не хочется, чтобы он заканчивался. Среда в их обшарпанном доме всегда была самым тяжёлым днём. Стены словно становились ещё тоньше, пропуская ругань соседей за стеной и завывание ветра в вентиляции. Чон сидела за кухонным столом, пытаясь впихнуть в себя остатки остывшего кофе и главу по гражданскому праву. Её мозг, обычно работающий как швейцарские часы, сегодня барахлил: вместо юридических терминов в голове крутился навязчивый ритм вчерашней демки, которую Юци напевала ей в плечо перед сном. Юци появилась на кухне ближе к полудню. Она выглядела так, будто только что вышла из затяжной зарубы: волосы всклокочены, на щеке — след от подушки, а в руках — тот самый красный блокнот Соён, который та опрометчиво оставила на тумбочке. — «Анализ акустических колебаний и их влияние на когнитивные способности», — вслух прочитала Сон, ухмыляясь. — Соён-а, ты серьезно? Ты зашифровала наше снятие стресса под научную работу? Соён замерла. Она резко захлопнула учебник и попыталась выхватить блокнот, но Юци, несмотря на сонный вид, оказалась быстрее. Она отпрыгнула к окну, продолжая листать страницы. — О, а вот это интересно. «Объект С. Ю. проявляет повышенную агрессию в области шейного отдела. Рекомендуется усилить контроль». Юци хрипло рассмеялась, захлопывая блокнот. Её разум, видимо, счёл это самым смешным событием недели. Возможно, ей просто стоило меньше пить по вечерам, но сейчас этот её весёлый тон бесил Чон до дрожи. — Отдай, — отрезала Соён. Её лицо стремительно заливалось краской. — Это личные записи. Методология. — Методология того, как ты краснеешь каждый раз, когда я захожу в комнату? — Юци сделала шаг вперёд, бросая блокнот на стол. — Ты такая зануда, Чон. Даже свои чувства ты пытаешься загнать в таблицу Excel. Соён не выдержала. Она подхватила блокнот, прижала его к груди и, не проронив ни слова, выбежала из квартиры. Она неслась вниз по лестнице, факт, что Юци увидела это — с её вечными вишнёвыми сигаретами и полным отсутствием тормозов — делал ситуацию ещё более нелепой. * Весь оставшийся день Соён провела в библиотеке, но буквы расплывались перед глазами. В семь вечера она вернулась к дому, надеясь, что Сон уже ушла на репетицию. У входа в подъезд было темно. Старшая уже достала ключи, когда из тени донёсся знакомый щелчок зажигалки. — Ты пришла, — раздался низкий голос младшей. Она сидела на бетонном парапете, позвякивая пакетом, в котором явно было пиво. Соён остановилась в паре метров, не решаясь подойти ближе. — ...Ты знала, что я приду. — Конечно знала. Твоя рациональность не позволит тебе бросить вещи в квартире, где живёт «Объект С. Ю.», — Юци спрыгнула на землю и протянула ей запотевшую бутылку. — Мирная закупка. Без обязательств. Они поднялись наверх молча. В квартире Чон сразу прошла на балкон — там было проще дышать. Юци пристроилась рядом, привычно свесив голову вниз, подставляя лицо мелкому дождю. — Слушай, — начала Юци, не поворачиваясь. — Твои графики... они ведь помогают тебе не сойти с ума, да? Ну, со мной. Соён сделала глоток пива, чувствуя, как горечь приятно обжигает горло. — Ты хаотична, Юци. Ты нарушаешь все мои настройки. Если я не буду записывать, я забуду, кто я такая вне этой комнаты. — Ты — Соён, — Юци развернулась и прислонилась спиной к ограждению. — И тебе не нужны таблицы, чтобы знать, что тебе нравится, когда я оставляю эти метки. Юци протянула руку и осторожно коснулась кончиками пальцев шеи Чон, там, где под высоким воротником всё ещё горела «застежка кофты». — Завтра у меня выступление в том новом клубе, — сказала Юци. — Приходи. Как просто Соён. Соён посмотрела на неё — на мокрые светлые волосы, на дерзкую улыбку, на пальцы, пахнущие вишней. Её мозг, забитый полезной информацией (в отличии от китаянки), кричал о том, что это плохая идея. Что это путь к катастрофе. Но Соён только кивнула, накрывая ладонь младшей своей. — Я приду. Но если ты снова будешь играть на расстроенной гитаре, я вычеркну тебя из всех своих графиков. — Не вычеркнешь, — Юци сократила расстояние и мягко, почти невесомо коснулась губами её щеки. Клуб «Подвал» был живым воплощением названия: приземистые потолки, отслаивающаяся краска на стенах и воздух, сгустившийся до ощутимого тумана из дыма, пота и разлитого пива. Соён, облаченная в свой строгий чёрный пиджак, казалась здесь чужеродным элементом. Она сжимала в руке стакан с водой, а её аналитический ум уже составлял список претензий: плохая вентиляция, отвратительный саунд, публика, слишком погружённая в свои собственные туманные состояния, чтобы оценить музыкальные нюансы. Она почти жалела, что пришла. Но затем на сцену вырвалась Сон Юци. Красный прожектор, единственный работающий без сбоев, бросил на неё кровавое пятно света. В его лучах Юци преображалась: из той девчонки, что забывает, где её носки, она превращалась в нечто дикое и неукротимое. На ней была выцветшая чёрная майка с порванным воротником, глаза подводила размазанная подводка, а волосы, обычно хаотично торчащие, сейчас казались продолжением её бунтарской натуры. Гитара в её руках, исцарапанная и потрёпанная, выглядела не инструментом, а продолжением её самой, заряженным оружием. Юци подошла к микрофону, обвела взглядом зал, её глаза остановились на Чон. На губах китаянки скользнула наглая, самодовольная улыбка. — Эта песня для одной очень серьёзной девушки, — её голос, слегка хриплый, но сейчас удивительно сильный, прорезал гул зала. — Которая думает, что жизнь можно разложить по полочкам и загнать в графики. Соён. И она ударила по струнам. Юци играла так, будто выдирала из себя каждый звук, каждую эмоцию. Её пальцы мелькали по струнам с невероятной скоростью, то резко срывая, то мягко лаская их. Голова моталась в такт, свет выхватывал то острый подбородок, то распахнутые в адреналиновом угаре глаза. Голос глубоко вибрировал у старшей где-то под ребрами. Рациональная Соён пыталась анализировать: вокал слегка перегружен, местами звук проваливается, но «просто Соён» чувствовала, как внутри неё всё плавится. Она видела, как Юци двигается по сцене — будто рождённая для этого грязного, прокуренного пространства, заставляя забыть о расписаниях, отчётах и завтрашних дедлайнах. Это было чистой воды, гребанное безумие, и Соён не могла отвести глаз. Когда последние, затухающие аккорды растворились в воздухе, зал взорвался. Свист, крики, топот ног: публика требовала ещё. Юци, тяжело дыша, с волосами, прилипшими ко лбу, вытерла пот тыльной стороной ладони, игнорируя протянутые к ней руки фанатов у сцены. Она спрыгнула и направилась прямиком к Соён, прорезая толпу. — Ну? — Сон привалилась к барной стойке рядом, задыхаясь. Её глаза горели, зрачки были расширены. От неё пахло потом и всё той же вездесущей вишней. — Хватило твоей методологии, чтобы это описать? — В третьем куплете ты чуть не сорвала голос, — Чон старалась говорить ровно, но её пальцы на стакане предательски дрожали. — А в остальном... это было невыносимо хорошо. Юци довольно прищурилась, но их момент прервали. К ним подошёл высокий парень в кожанке, сомнительно выбритым виском и слишком самодовольной ухмылкой — видимо, один из музыкантов разогрева, решивший приударить за солисткой. — Эй, детка, это было круто, — он бесцеремонно положил руку китаянке на плечо, его взгляд скользнул по Чон с пренебрежением. — У нас намечается афтерпати в гаражах, ты обязана быть. Твоя подружка тоже может прийти, если снимет этот офисный прикид. Старшая сделала шаг вперёд, мягко, но твёрдо убирая руку парня с плеча Юци. — У неё завтра запись, — отрезала Соён. — И мой офисный прикид — это последнее, что должно тебя волновать. Мы уходим. Парень что-то пробурчал, но, встретив ледяной, совершенно не терпящий возражений взгляд Чон, предпочёл быстро ретироваться в толпу. Китаянка наблюдала за этой сценой с нескрываемым восторгом, её губы растянулись в широкой ухмылке. — Ого, львёнок, — протянула она, когда они вышли на улицу, в прохладу ночного города. — Ты сейчас выглядела как настоящий босс мафии. Или как очень ревнивая жена. Что из этого в твоём графике на сегодня? Соён не ответила. Она молча шла к машине. — Соён-а, подожди, — Юци перехватила её за локоть у самой двери. Она заставила Соён развернуться. — Я видела, как ты смотрела. Тебе было плевать на акустику. Тебе было не плевать на меня. Юци прижала её к дверце машины, и в этом жесте не было ничего от их обычного функционала. Она медленно, давая Чон возможность отстраниться, коснулась её губ своими. Соён ответила, вцепляясь в плечи младшая, окончательно признавая поражение своей рациональности. Её мозг, забитый шлаком (как говорит Юци), наконец-то очистился, оставив место только для этого момента, для этих ощущений. — Поехали домой, — выдохнула Соён в губы Юци. Младшая рассмеялась. — Поехали. Но чур завтра я сплю до обеда, и никакой макроэкономики. И никаких графиков на стене. * Эта последняя ночь в их обшарпанной квартире была похожа на финальные титры фильма, который никто не хотел досматривать. Стены, изрешечённые старыми гвоздями, казались ещё тоньше, а воздух — тяжелее, потому что из него почти исчез привычный запах вишнёвых сигарет, уступив место пыли от пустых коробок. Соён сидела на полу, методично заклеивая очередной короб скотчем. Её красный блокнот лежал рядом, раскрытый на странице «Логистика переезда». В её голове, забитой полезной информацией и планами на пять лет вперёд, всё было под контролем. Кроме одного фактора, который сейчас громко и неритмично спотыкался в прихожей. Дверь ударилась о стену с глухим звуком. Юци ввалилась в комнату, даже не пытаясь изображать трезвость. Она пахла дешёвым виски, ночным дождём и всё тем же навязчивым вишнёвым табаком. Подводка под глазами поплыла, превращая её в персонажа из того самого инди-хоррора, который они начали снимать полгода назад на этом самом балконе. — О, глядите-ка на неё, — прохрипела китаянка, указывая пальцем на Чон. Гитара в чехле за её спиной опасно качнулась. — Сидит. Пакует. Наша идеальная старшая. Ты уже расписала по часам, когда мы перестанем друг друга трахать под видом снятия стресса? Соён замерла, не отрывая взгляда от скотча. — Сон Юци, ты в хлам. Иди в душ, завтра в девять машина. — К чёрту твою машину! — Юци вдруг резко сократила расстояние и рухнула перед Соён на колени, едва не опрокинув коробку. Она схватила Чон за плечи, и её пальцы, пахнущие металлом струн, впились в ткань домашней футболки. — Ты ведь так и не поняла, да? Твой мозг так забит этими схемами и функционалом, что в нём не осталось места для очевидного. Сон икнула и вдруг горько, почти по-детски усмехнулась. — Я люблю тебя, придурочная ты отличница, — выдохнула Юци прямо в губы Соён. — Люблю так, что мне хочется порвать твой блокнот и выкурить все твои дурацкие правила. А ты... ты просто метишь меня, как свою территорию, а потом идёшь считать бюджет. Чон почувствовала, как внутри всё обрывается. Тот самый идеальный график взорвался, осыпая её осколками. — Ты несёшь бред, Юци, — голос Соён дрогнул, выдавая её с потрохами. — Это алкоголь говорит. — Это я говорю! — Юци почти крикнула, и из её глаз, размазывая остатки чёрного карандаша, покатились слёзы. — Думаешь, я бы терпела твои нравоучения и твою стерильную квартиру, если бы это был просто стресс? Да я бы давно сбежала к какому-нибудь рокеру в гараж! Но я здесь. Пью это дерьмо и жду, когда ты посмотришь на меня не как на проект, а как на человека. Сон уткнулась лбом в плечо старшей, её плечи начали мелко дрожать. В комнате стало оглушительно тихо, слышно было только, как за окном кто-то орёт матерные песни, их вечный саундтрек. Соён медленно подняла руки и обняла Юци. Она прижала её к себе так крепко, что, казалось, хотела срастись с ней костями. — Ты невыносимая мелкая дрянь, Сон Юци, — прошептала Чон в растрёпанную макушку. — Ты разрушила всё моё расписание. Ты заставила мой мозг, забитый полезной информацией, думать только о том, какой марки сигареты ты купишь сегодня. Соён отстранилась и, взяв лицо Юци в ладони, заставила ту посмотреть на себя. — Ты думаешь, я вписывала тебя в каждый свой план, потому что мне нужен объект? Я вписывала тебя, потому что без тебя этот план не имеет смысла. Я тоже тебя люблю. И это — самая большая ошибка в моём графике. Юци замерла, её пьяный взгляд на мгновение стал ясным. — Серьёзно? — шмыгнула она носом. — Серьёзно. А теперь, если ты не пойдёшь в душ, я вычеркну пункт о твоём выживании из завтрашнего дня. Юци вдруг рассмеялась — хрипло, довольно, чувствуя ту самую победу, которую она одержала над рациональной Чон Соён. Она потянулась за поцелуем, и в этот раз в нём не было функционала. Был только вкус вишнёвого дыма, соли от слёз и чего-то такого, что не описывается в учебниках по макроэкономике. В ту ночь красный блокнот остался лежать в пыли. Чон впервые за двадцать лет заснула, не зная, что будет завтра в девять утра. Потому что её личный инди-хоррор наконец-то закончился, и началась история, в которой мозг, забитый всяким шлаком, оказался гораздо счастливее того, что был забит полезной информацией.