Риббит

Риббит была совсем как Джекс, только лучше. Такая же оптимистка, такая же оторва, на свой длинный лягушачий язык до ужаса острая временами, единственная, кто как и Джекс, умел ценить хаотичную и совершенно неестественную природу цирка, и по-настоящему наслаждаться как окружающим, так и собственным безумием, когда ничего другого уже не остаётся. Одно отличие — она была до боли настоящая. С самого первого мгновения, когда Риббит ещё только-только появилась в Цирке, её мультяшные большие глазки то и дело поблёскивали искрами любопытства, которое она и скрыть-то совершенно не пыталась, осыпая местных завсегдатаев очень нетипичными для циркового «новорожденного» вопросами. Банальные и уже откровенно наскучившие «Кто я?», «Где я?» сменились интересом почти мгновенно. Казалось бы, каждый из них задавался вопросом, нет, миллионом вопросов о мироустройстве этого безумного места, но только в речи Риббит можно было прочесть еле уловимый азарт, которого Джекс не встречал раньше ни у кого и поймал налету. Как глоток свежего воздуха, чего в цифровом мире так не хватало, и к чему Джекс мгновенно прилип. Джексу нравилось, что она почти никогда не упоминала реальный мир. Вообще о прошлом Риббит говорить не любила, пусть и не избегала прямых вопросов, если у Джекса вдруг появлялось настроение их задать. И, возможно парадоксально, но именно из-за этого такое настроение появлялось у него рядом с ней чаще, чем с кем-либо другим. Риббит никогда не заставляла его чувствовать себя так, будто она вот-вот залезет ему под кожу, никогда не разбрасывалась сентиментальностями, как Рагата, да и вообще, несмотря на свободный нрав, ощущала вес и ценность слова, не раскидываясь им просто так. Она словно игнорировала все существующие, но незримые глазу границы между людьми, которые всегда и у всех всё усложняют, выбирая одновременно и не соблюдать, и не рушить их. Лишь смотрела сквозь их невидимую пелену своими вечно весёлыми глазами игриво так, будто говорила без слов — сам решай как с ними поступать. Почти что бросала вызов. Ещё тогда Джекс временами ненавидел её за это. Грёбаная Маник Пикси Дрим Гёрл. Эта пропасть, что неизбежно оставалась между каждым из участников Цирка, и то, с каким старанием Риббит так ни разу и не попыталась самостоятельно заполнить её тонной поганой лжи или столь же обжигающей неуместной искренностью, манила поначалу настолько же сильно, насколько разбила его после. — Какие, блин, лучшие друзья? Ты одноглазая тряпичная кукла, а я вообще говорящая лягушка. — Бросила она однажды Рагате уже и не вспомнить в каком разговоре, и почему-то её слова засели в несчастной голове Джекса очень прочно и очень надолго. Она сказала это с такой искренней лёгкостью и беззлобностью, с какими Джекс никогда бы не смог. Ей тоже не нравились пустые сантименты и то, как доверие, казалось, совершенно не имело для других ценности, и они разбрасывались им направо-налево, но она никогда не пыталась защититься от всей той опасности, что несла в себе эта всеобщая беспечность. Риббит была искренне готова к чужой лжи и принимала неидеальность любого из существующих миров, как нерушимую аксиому, с которой только смириться по итогу и остаётся. Такая смелая, будто знала, что обречена, с самого начала. Её независимость, может, и восхищала бы Джекса, пускай и пугала своей кристалльной искренностью и уверенностью, о которых Риббит никогда не кричала, но разило ими всё равно безо всяких слов; да только смешанный с завистью страх сжирал изнутри. Риббит всегда была как он, только настоящая. Всем людям в глубине души хочется одного и того же — покоя. И Джекс из кожи вон лез, пытаясь стать тем самым «плывущим по течению», пусть и понимал, что лезть из кожи вон — путь изначально провальный и противоречащий итоговой цели. Но а как иначе-то? Всё равно продолжал. Всё равно раз за разом он всеми силами пытался втиснуться в желанный образ, достичь которого не удавалось ему по-настоящему, кажется, ни разу в жизни. Он прекрасно чувствовал начинённые ядовитым паническим страхом иголки, которыми всякий раз отталкивал от себя любую потенциальную беду, что почует его встревоженное нутро, не в силах отдаться течению реальности. А Риббит совершенно без иголок с совершенно чистой и обречённой радостью в глазах. И по-настоящему плывёт по течению. Лягушка, блять, вся из себя. А всмотришься внимательнее в эту безмятежную смелость и даже засомневаешься — так ли эта желанная цель прекрасна, какой кажется издалека? Эта обречённость селила в Джексе не меньше страха, чем противоположный полюс с храбростью. Было в этом что-то нечеловеческое. Не то чтобы он занимал своё сознание пустой рефлексией о том, почему же эта долбаная лягушка так необъяснимо манила его с первого своего появления, но довольно быстро ответ на этот вопрос Джекс всё-таки для себя нашёл. Временами ему было страшно смотреть в лицо окружающим, когда они в очередной раз закатывали глаза в ответ на их с Риббит выходки: «Ну эти двое как всегда!». Самым страшным кошмаром было столкнуться с чужим осознанием во взоре: он ведь просто прилип к тому, чем так отчаянно хочет стать сам. Трус. Они никогда не обсуждали это с Риббит, было бы, наверное, странно, но Джекс знал, что как бы там ни было у окружающих, она всё прекрасно осознавала. — Ну ты же понимаешь, что я сейчас могла на самом деле любой бред нести, бро… — Она слабо и слегка обречённо усмехнулась, подытоживая свой ответ на вопрос Джекса о том, кем та работала в реальном мире. Не подкопаешься. Рагата никогда не ценила честности Риббит, что в целом неудивительно — у неё совершенно иные приоритеты, но Джекса это до ужаса злило. Горькая правда, сказанная в лицо, всегда будет ценнее сладкой лжи и несёт в себе куда больше настоящего уважения к другому, чем пустая лесть. Молчание тоже ответ. Как злило и то, что в его голове точно так же, как и у этой лицемерной куклы, продолжал сидеть назойливый вопрос — а мы были друзьями? Временами рядом с ней он сам начинал чувствовать себя тем, кто лезет другому под кожу, и ужасался. Вопросы, с которыми она оставила Джекса, крутили в голове хороводы круг за кругом, иногда порождая новые, что, правда, никак не отменяло прежних. Молчание тоже ответ. И, возможно, её уход был даже к лучшему, поскольку отсутствие какой-либо возможности спросить напрямую то, что так давно засело глубоко внутри и никак не находило смелости выбраться, утешало своей безвыходностью. Спрашивать всё равно уже некого, а остальные никогда не знали Риббит так, как он, никогда не всматривались так пристально. Оставалось искать ответы в себе? Это было мучительно. Джекс начинал ловить себя на том, что магнетизм этой беспечной философии, которую Риббит гордо пронесла сквозь свою недолгую цифровую жизнь, по кирпичику рушил все свои же главные постулаты. Раз за разом прокручивая в голове всё, о чём она когда-либо говорила, вчитываясь в слова, чётко выгравированные в памяти, Джекс неизменно приходил к осознанию того, что, сколько бы ни пытался увильнуть сам от себя, верит каждому её слову, оброненному даже в шутку, даже невзначай. И с какой стороны ни глянь, становилось только больнее. Вопросы, за которые он держался, рисковали потерять свой смысл, как теряло его и всё то, на чём строилась их общая вера. Зато крепчала боль и осознание собственной уязвимости перед уже несуществующим ни в каком виде человеком, от коей он так отчаянно бежал. Беспрекословное чистое доверие цепями привязывало к скорби намертво, не оставляя никакого шанса на свободу. Молчание тоже ответ. Казалось, что она не рассеялась, а перешла в жидкое агрегатное состояние и впиталась в Джекса полностью, давая ощутить всю мощь того желанного образа, в какой он хотел облочиться и, пожалуй, хочет до сих пор, вот только теперь в полной мере чувствует, насколько это на самом деле чуждо ему. Он знает, что на многие вопросы ответов просто нет. И это тоже ответ. «Мы друзья?» — вопрос максимально простой для многих лишь потому, что имея на него ответ, сосуществовать всем будет проще. Так будет надёжнее, даже если ответ будет ложью. Риббит умела оставлять вопросы открытыми, истории незавершёнными, умела справляться без опоры и наслаждаться этим. Джекс не умел, не умеет, больше не хочет учиться, чувствуя себя всё больше похожим на Рагату, так отчаянно цеплящуюся за пустые, за фальшивые, но за такие надёжные вещи, в которые на самом деле до боли хочется верить. Чтобы хотя бы во что-то. Чтобы с пустой болтовнёй, но без молчания. Или хотя бы с молчанием, но без тишины.