Ветер

— Ты больше не раб. Ты свободный эльф. Можешь идти куда хочешь. Он берет документы дрожащими руками, но даже не смотрит на них. И на меня. Он смотрит над моей головой — туда, где на дальние горы наползают тяжелые, словно каменные облака. За этими горами — эльфийские земли. По преданию, конечно — на самом деле их никто никогда не видел. Его глаза меняют выражение. Мягкие пальцы касаются моего запястья. — Спасибо, Кьяра, — говорит Зефир. — Я… Я пойду. Мне надо. У меня в груди заканчивается воздух. +++ В конце концов, домик в Нижнем Городе у меня остается. И цирюльня, в которой начинаю работать, как проклятая. Сначала вкалываю за бесценок. Просто, чтобы устать, вырубиться на ночь и не видеть снов, от которых я просыпаюсь мокрой — снаружи и изнутри. Его рук на своих бедрах. Трепета его языка на моем. Кончиков нежных пальцев на сосках. Его губ на моих — тех, которые стонут и которые не могут стонать. Языка, обводящего вокруг ноющей от наслаждения задницы — как я никогда не хотела и ужасалась в разговорах с ним и как я попробовала с ним — и теперь мне безумно приятно. Конечно, я вижу эти сны. Невозможно настолько устать, чтобы забыть любовь. Наутро, на каждое утро я встаю полностью разбитой — и все равно много работаю. Прилежно стригу капризных малышей, от которых отказываются остальные мастера. Делаю за пару медяков хмурым стражникам табельные челки на два пальца выше бровей. Завиваю шлюх. Понемногу молва обо мне расходится, и клиентов становится больше. Я нанимаю помощницу — уютную, шуструю бабулечку по имени Нольма. Она без устали подметает полы, стирает полотенца, калит в печи медные бигуди для длительной завивки. А еще Нольма жалеет меня — так, как меня никогда не жалели дома. «Встань и возьми сама», — всегда холодно говорила мать на мои просьбы подать что-то — будто мне нужна была эта игрушка, книжка или еще какой-то пустяк. Просто немного заботы. Капелька участия. Просто не выдавать меня замуж за финансово стабильного ублюдка, потому что «так надо». Бабушка Нольма молча приносит мне ароматный травяной чай и гладит меня по спине легкой теплой рукой. — Ничего, ничего, — говорит она. Однажды я вываливаю ей всю свою историю. Старушка качает головой и тихо говорит что-то вроде «да-а-а, дела-а-а…» Я чувствую себя опустошенной. Я все рассказала — и во мне больше ничего нет. По глотку запиваю горьковато-сладким чаем пустоту в себе. — А и уповай на Всевышнего, девонька, — говорит мне бабушка Нольма, — Потому что один он ведает, куда твой ветерок улетел и где он теперича веет. +++ Уповать у меня не получается. У меня получается работать. По утрам я подминаю под себя подушку и сжимаю ее ногами, чтобы коротко, сдавленно вскрикнуть, представляя себе разное — прошлое и ненастоящее. Его губы. Его пальцы. Его член, горячий, истекающий сладким, зефирным соком. Его шепот, от которого дыбом вставали тончайшие волоски на пояснице. Этого сама себе не сделаешь… Этого я лишена навсегда. Я ни с кем не смогу больше. Я… Кажется, это и называется — эльфийская верность. Причина, почему людям невозможно с эльфами. Люди слишком быстро кончаются. Эльфы слишко долго помнят. Тогда почему… Размышляя об этом, выхожу на крыльцо — и вижу эльфа. Мимо моей цирюльни едет на лоснящемся гнедом коне, укрытом богатым изумрудным чепраком, эльфийский воин в сияющей броне. Чепрак на седле такой богатый, что я ловлю на себе снисходительный лошадиный взгляд. Замарашка. Почему-то мне становится лихо. — Эй, господин эльф, — окликаю я, — желаете, я заплету вам косу? Я умею, сделаю красиво! Он замирает всем телом, я слышу скрип блестящих латных перчаток, которыми он сминает повод. Или это скрип зубов? Гнедой приседает на задние ноги и осаживает, скрученный в храпящую баранку, недовольно мотает маленькой лобастой башкой. Ко мне поворачивается белое нечеловеческое лицо, и это лицо как будто перевернуто. Эмоциями — внутрь, ледяным презрением — ко мне. — Ты спятила, человеческая шлюха, предлагать мне такое? — недобро выговаривает воин. Свободная от повода ладонь ложится на увенчанную округлым зеленым камнем рукоять очень красивого и очень длинного меча. У меня холодеет в животе и под ногами. Там, где они сгибаются. И они сгибаются, но я опираюсь руками о перила и налепляю на лицо маску независимости и безразличия. — Что не так? — хмыкаю и поражаюсь тому, как странно звучит голос. — У меня лучшая цирюльня на этой дороге. Пять звезд! Я показываю рукой на вывеску и мимоходом вижу, что ногти у меня синие. У эльфа глаза тоже синие, только другие. Они как камни, острые граненые камни, которыми он сейчас методично бил бы мне прямо по ногтям, чтобы я орала и корчилась. Он хочет, чтобы я орала и корчилась. Потому что я сказала что-то очень обидное ему. Но что? Смоляные волосы лежат на плечах безукоризненно. Косы… тянутся вдоль висков сытыми змеями. Тщательно заплетенные, внатяг. Боевые? Брачные? Его глаза смотрят сквозь меня. Нет, не так. Глаза смотрят сквозь — будто он уже прорезал во мне дырку этим своим красивым мечом с зеленым камнем. — Мне нет дела до твоего глупого труда, человеческая шлюха, — цедит он, кривя узкие сухие губы. — Заткни свой дрянной рот и не касайся своими никчемными словами великих эльфийских уложений. Никогда. Он шпорит гнедого, тот подскакивает на месте и выпрыгивает вперед, оставляя меня в морозной оторопи. — Ф-фух… — выдыхаю тяжело. Качаю головой. Однако. Что это было? — Вот девка! В голосе бабушки Нольмы звучит искреннее восхищение. И немного — жалость. Тоже искренняя. — Ну девка! Язык впереди ума бежит! — Что? — Да ничто! Эльфийскому витязю да с такими словами! Косы плесть ему вздумала! Я смотрю в ее востренькие мышиные глазки с недоумением. — Бабуленька, если ты не заметила, тут цирюльня вообще-то. Мне, знаете ли, положено плести косы и всякое такое… Она протягивает руку и легонько тычет меня сухенькими пальчиками в темя. — Дуреха! По эльфийским уложениям токмо жена, токмо супруга нареченная, супруга единственная это дело плетет! Одной ей это дозволяется! Потому что в волосах — магия эльфийская, вся их честь и гордость! Ужели тебе твой ветерок этого не напел? Я открываю рот и забываю его закрыть. — Нет… — говорю растеряно. — Он просто… — Что? — бабуленька прищуривается и смотрит на меня, подбоченясь. — Просто дал мне себя заплести… Она разводит руками, будто собралась плясать. — Просто дал себя заплести, ну вы подумайте! Просто! Они сморкнуться-то просто не могут, дивный народ, а он тебе просто дал волосы свои в руки? С той поры, как ты его заплела да расплела — жена ты ему! Жена по их всех мудреным законам! Вот дуреха… Горячие злых слезы вспыхивают на моих глазах. Шлюха. Дуреха. Жена! — Какого же хрена! — рву горло криком, чтобы опередить плач, — какого же эльфийского хрена он ушел? Куда? Нольма перестает изображать знатока сакральных уложений и брачного кодекса Дивного Народа. Она берет метелку, совочек и идет прибирать клиентское помещение. — А откуда бы мне знать? — говорит спокойно, — Это не моего ума дело, что эльфы делать решают. У них все сложное, пресложное. Если улетел ветерок твой, так значит надо ему было… Достаю платок, с силой промокаю глаза. Веки будут красные, плевать. Все равно в цирюльне уже никого не будет, вечер. — И почему вы его зовете ветерком? Она неожиданно молодо распрямляет согнутую спину и кладет скрещенные руки на торец метлы, будто валькирия — на рукоять двуручника. Смотрит на меня неожиданно остро и молодо. — А как мне еще его звать? Зефир — он и есть Зефир. — Ну Зефир, — не понимаю я, — сладость такая, во рту тает. Воздушная… поэтому ветер? «Сладенькое имя для бордельного эльфа», — думаю зло. Неужели я могла подумать, что оно — его настоящее? Что какая-то мать в Древних Лесах однажды взяла на руки своего малыша и нарекла его именем приторной безделицы? Дуреха! А настоящего он мне не сказал… И я — не спросила! Скорбела с ним по своей никому не нужной девственности, предвкушала брак с мерзким Густавом, хохотала, целовалась, мазала маслом, подставляла себя, пробовала его, сосала, глотала… Я не спросила его настоящего имени. Я не спросила, как он стал рабом. Жар бросается мне в щеки. Зефир ничего не рассказывал мне про свою эльфийскую жизнь — как ее и не было. Отбалтывался какими-то пустяками. Единственная легенда, которую он мне рассказал полностью, была… Печальной. Про последний день, который влюбленные проводят вместе. Тем временем валькирия в бабушке Нольме закончилась, уступив место усталой старушке. — Дуреха и есть. Зефир — так ветер западный называется на старинном наречии. Самое что ни есть эльфйское имя. +++ Ночь я не сплю. Утром, как только рассветает, я бегу к городской библиотеке. Город еще спит, мне навстречу попадаются разве что стражники, подгулявшие забулдыги и шлюхи. Первые смотрят с настороженностью, вторые с интересом. У третьих хватает своих дел. Монах, который подходит ко мне спустя полчаса ожидания — или час, или два, теперь это совершенно не важно — он удивлен. Перед дубовой, забранной чеканкой с буквенными символами библиотечной двери — натоптанная дорожка. Я исходила тут всю брусчатку: взад-вперед, взад-вперед, отполировала подошвами. Надо же, монах — совсем молодой парень, симпатичный, светловолосый. — Прошу прощения, — мягко говорит он. — Вы… Я не похожа ни на стражника, ни на забулдыгу, ни — чтобы не думали всякие там напыщенные эльфы, — на шлюху. Вот на истеричку — очень даже. Но у меня было достаточно времени, чтобы подготовить связную просьбу. — Я, — говорю твердо. — Очень интересуюсь эльфийскими сказаниями. Былинами, легендами, хрониками… — прикидываю время, — за последнюю сотню лет. Светлые брови изумленно подлетают вверх. — Зачем вам это, сестра? — спрашивает монах. — Вы… — Я намерена писать дамский роман. — отвечаю решительно. — О. — Удивлены, что я грамотна? — вскидываю голову. — Представьте себе! — Хм. — По-вашему, я слишком молода для книг? — Вы женщина! — он интимно понижает голос. — Вы… Монах снимает с шеи символ веры, переламывает его — в нем ключ. Открывает дверь, надевает обратно, аккуратно поправляет цепочку. — Эльфийские хроники — не самое приятное чтиво для женских глаз, — говорит он. — Хитросплетения клановых взаимоотношений и дворцовых интриг у дивного народа принято улаживать с хищной жестокостью, до которой наш скромный народ, да будет на то воля Всевышнего, никогда не дойдет. Младший народ, так они говорят о нас… Уж лучше быть младшими, чем… такими. Библиотека пахнет бумагой и теплой, какой-то уютной пылью. Монах приносит мне пару томов в скучных тонких обложках. Я открываю — без картинок. Убористый почерк бормочет: «В году 12785 от Падения Великих Древ Великая Королева Западных Земель Фьоданн ам Лохир зачала от мужа-брата своего, Жреца Незыблемых Скал Ахтанна сен Лохира сыновей-близнецов…» — Простите, — окликаю монаха. — Не расслышала ваше имя. — Вы его не спросили, — спокойно отвечает он. Кривлю губы. Да, грешна. Есть такая привычка. — Кай. — К-Кьяра… Надо же, какое совпадение. К счастью? — А почему тут написано мужа-брата, это опечатка? Брат мужа, может быть? Он смотрит на меня в упор. За светлыми волосами клубится пыль, как нимб. — Инцест, — сухо говорит он, — соития с детьми. Соития против воли. Соития в союзах, где больше двух… участников. Обычное дело для дивного народа. Я же предупреждал. Женщине… не стоит интересоваться такими вещами. Я вскидываю голову. — Женщине стоило. Интересоваться такими вещами. Но женщина все прос… пала, прости Всевышний… И теперь женщине очень надо наверстать. Помогите мне, прошу вас. Кай вздыхает. — Вопрошающему отвечено будет, так сказано в Священном Писании. Для начала женщине надо сформулировать вопрос. — Как будет по-эльфийски «Западный Ветер»? — выпаливаю я. +++ Гвихир. Я пробую языком это имя. Гви-хир. Ирхе — запад, гвей — ветер. А вместе — Гвихир. Я могла бы догадаться, что все будет сложно, правда? Теперь с утра я работаю в цирюльне, а с обеда — это лишь относительно может называться обедом, потому что я не ем в это время, да и вообще не ем, а перехватываю куски по пути в библиотеку — с обеда я читаю про Высокие Дома, Вечные Корни, Великих Королев, Кровавых Жрецов и паучьи тенета причудливых ритуалов, обязательств и уз, которые связывают их. Через неделю я могу довольно связно рассказать, почему Высокий Дом Лохир враждует с Высоким Домом Дануб. Не поделили скальный уступ. Стратегически важный. Война длилась три тысячи семьсот двадцать лет. Через две меня перестает мутить от дотошных, кропотливых, физиологически подробных рассказов про то, как Дом Дануб методично и безжалостно мстил Дому Лохир за то, что те пожгли их участок Леса, дабы вернуть тот самый уступ. Как эльфы резали вражеских детей, насиловали женщин, убивали мужчин. Предварительно изнасиловав. Уступ, кстати, не вернули. Через три недели я устаю настолько, что тело перестает докучать мне своей тоской. Через три недели я понимаю, что воин в сияющем убранстве, которому я так неосторожно предложила… хм, жениться, судя по сочетанию цветов доспеха, камня в мече и конского сбора, относился к Гизем, Дому-у-Корней. А если смотреть на плетение его несомненно боевых кос, он вообще был Жрецом, которому не положен никакой брак. А что ему положено, я перечитывать не хочу и пересказывать не стану. Тошно. Теперь возвращаюсь домой под утро, чтобы перехватить пару часов сна. При встрече мне сдержанно кивают стражники и подмигивают забулдыги. Шлюхи остаются на своей шлюшьей волне. Но я так и не нахожу следов западного ветра. Наверное, потому, что ветер не оставляет следов. +++ Бумажная пыль пахнет тленом. От чтения у меня слезятся глаза. Я хаотично перелистываю толстенную книгу без картинок, гоняю тугую волну страниц туда-сюда, словно играю на каком-то музыкальном инструменте. И понимаю, что струн не хватает. Раскрываю книгу — несколько страниц выдраны, словно их рвали зубами. А перед ними — стихи. Наследники Королевы Гвейн Рождались с разницей в год. Три принца прекрасных Высоких Кровей — Каждый как дуб растет. Старшему доля быть Королем, Среднему стать Жрецом. А младший сможет в силу войти, Когда станет другой мертвецом. — Кай, — осторожно спрашиваю монаха. — М? — Я не сильна в эльфийской поэзии… что это значит? Младший сможет в силу войти, когда станет другой мертвецом? — То и значит, — хмыкает монах. — Старший принц всегда становится Королем, а второй за ним — Жрецом. Разумеется, в случае, если они доживают до положенного возраста. Что, честно говоря, случалось далеко не всегда. Но до тех пор младший… был… Он вертит пальцами в воздухе, подбирая слова. — Заменителем, — говорю за него. — Чем-то таким… кем-то. Чье мнение никого не интересует. Вещью. Функцией. Они воевали плечом к плечу — Сыновья Королевы Гвейн: Старший карал, подобно мечу, Средний был всех мудрей. Младший по силе был третьим из трех, Но первым по красоте… Чемпион эльфийских боев без правил. Третий из трех… Мои пальцы беспомощно скребут по выдранным страницам. Что было дальше? ЧТо случилось? Может, это вообще не про него? Я иду домой, и ни одна шлюха не попадается мне по пути. +++ Открываю дверь своим ключом — и понимаю, что дома кто-то есть. Жуткое ощущение. — Здравствуй, Кьяра, — глухо говорит тьма. — Здравствуй, Гвихир, — отвечаю я. Он усмехается. Невесело усмехается — и говорит так, будто зубы его стиснуты. Это странно. — Гвайхир. Это Западное Наречие. Младший принц Высокого Дома Гвейн, муж-брат Высокого Дома Гизем. Слова падают тяжело, как камни. — Приятно познакомиться… Мои глаза немного привыкают к темноте. Я вижу, что эльф сидит посредине моей комнаты, подвернув под себя ноги, свесив голову, упираясь рукой в пол. И чувствую запах, который ни с чем не спутать. Это запах истории его народа. Это смрад Высоких Домов. Кровь. — Ты ранен? — ахаю я. — Дай я… — Нет, — он мотает головой. — Нет, не нужно. Стой там, Кьяра. Стой, слушай. Мне… надо. — Это я уже слышала. Перед тем, как ты ушел. Что тебе «надо». — Я вернулся, — обезоруживающе просто говорит он. — Вернулся рассказать тебе одну историю. Я сажусь на лавку и сцепляю руки на коленях. — Кажется, я знаю ее начало. Что-то про королеву Гвейн и трех ее сыновей. Младшему из которых не особенно удавались бои без правил. Зато он был писаным красавцем… — Был, — после паузы отвечает он. — Красивый черноволосый мальчик. Я моргаю. Слишком хорошо помню его волосы серебристо-лунного оттенка. — Слишком красивый. Такой мог осчастливить собой любой дом. И матушка-королева очень тщательно выбирала, кому будет наиболее выгодно передать этот дар. — Ты… — Я. Не меньше твоего знаю о договорных браках. Только видишь ли, Кьяра, — говорит он. — У влиятельного Дома Гизем на тот момент не было незамужних дочерей. У них был сын. По нашим законам… это допустимо. Так что младшего Гвейн просто собрали с приданым… и отправили к союзникам. — Как заложника? — уточняю я. — Как заложника, — тяжело кивает он. — Какое простое слово. И очень точное, умница моя. У нас это называлось… — Муж-брат, — понимаю я. — Милая, — я печенкой чувствую, как ему больно, и у меня все внутри переворачивается от невозможности помочь, — ты лапушка моя, какая славная, какая чуткая… Да, муж-брат. Как правило, это номинальный титул, и его суть именно в том, чтобы быть… заложником, Корнем одного Древа меж Корней другого… Но Иханир, Старший Принц Дома Гизем, рассудил по-своему. Имел на это полное право… И тогда я понял, зачем матушка положила мне в сундук женское платье… По моей спине бегут торопливые холодные, липкие лапки Ночных Созданий. — Т-ты… — Я, — соглашается он. — Мне было пятнадцать на людской счет. Я был ужасно похож на девчонку — и невинен, как утренняя роса на кронах Великих Древ. Иханир… намного старше и опытнее, он знал толк… Эльф подтягивается на руках и издает короткий стон, ему очевидно больно. — Опыт, моя милая, часто идет рука об руку со скукой. Так однажды Иханир отдал меня страже — и смотрел. На мне были белые чулки… белое белье. Они стали красными к утру. А мои волосы перестали быть черными. Теперь моя очередь стонать. Я ломаю руки от невозможности прикоснуться к нему — такому знакомому и полностью неизвестному. Моему эльфийскому мужу. — Это и правда было скучно, — продолжает он, — Я ходил по замку в платье, стража меня трахала, он смотрел. Иногда трахал сам, но чаще нет. Он говорил, что я не интересен ему, и только и умею, что подставлять задницу да брать в рот. Ну… он был опытный, Иханир, Король Дома Гизем. Не было оснований не верить ему, милая. — Ты… тебе было больно, да? Это само собой срывается с языка. Он смотрит на меня из тьмы — я чувствую не взгляд, но тяжесть. — Мне… было. Больно, мерзко, противно. Настолько противно, что однажды я взял нож и приставил к собственной шее. И в тот момент понял, что вообще-то его надо приставить к другой шее, сладкая моя… — Ты… его убил? Эльф не отвечает. Меня колотит крупной дрожью, я пытаюсь обнять себя за плечи — и вырываюсь, выбиваюсь сама от себя. — Ты… — Я не смог, — наконец говорит он. — Иханир, он… на самом деле любил свою стражу, понимаешь? Проводил с ней много времени, не так, как я, конечно, а оттачивая мастерство… Затраханный, поломанный, в одну ночь поседевший мальчишка в платье против опытного воина… Ты такая умница, милая, ты все понимаешь, это был абсолютно бесполезный номер. Я вспоминаю жуткие каменные глазища давешнего эльфа — и киваю. Бесполезный. Точно. — Я ведь даже среди своих братьев… был третьим, — продолжает мой ночной гость. Слышно, что каждое слово исходит из его уст с болью. — Был ужасный скандал. Королеве Гвейн продемонстрировали шрам на широкой груди и ноту протеста. — И тебя продали в рабство. Он тяжело мотает головой. — В бордель, моя хорошая. Меня продали прямиком в бордель. Не снимая платья. Поначалу я хотел вскрыть себе вены, как делали принцы в старых эльфийских сказках, но в борделях довольно хороший присмотр. — Тебя били? — Били, — просто отвечает он. — Били и трахали. Потом снова били. А когда я вскрылся, главный вытащил меня из ванны… и отстриг мне прядку волос. Демонстративно. Я всхлипываю. — Для эльфа нет ничего хуже этого. Это позор, который сильнее смерти. Когда волосы отрезают… стирают личность. — Я знаю, — говорю тихо. — Я читала. — Моя сладкая умничка, — шепчет он. — Конечно, ты читала. После всего, что со мной было, у меня осталось всего два правила — не трогать волосы и не целовать в губы. Но если честно, с волосами — намного противнее, чем… все остальное. Всему остальному… я научился. Мне было надо, Кьяра. Обернуть всю грязь, которая скопилась на мне, в негу. Пропустить ее через себя и сделать удовольствием. Взамен тому, что творил со мной мой муж-брат — делать другим хорошо. Затыкать свои страшные мысли сладким лепетом. Действовать на опережение — предложить, чтобы не взяли силой. Я держался только на этом, искусный бордельный эльф. Иначе я бы сошел с ума. И ты… так искренне, так невинно приняла это… — Я приняла тебя. — Ты не знала меня, — резко обрывает он. — Ты приняла того, кого я сделал из себя. Но… — Но? — Я полюбил тебя, Кьяра. Слезы беззвучно льются из моих глаз. — И я тебя, — выдыхаю я, до боли кусая губы. — Позволь, я все же помогу… — Сиди на месте! — рявкает он яростно и зло, и коротко стонет следом. — Сиди. Я… — Я заплела тебя… Ты мне… доверил. — Я убил их всех, — медленно выговаривает он. — Я вернулся и собрал долги. Драться… я вполне себе выучился, моя сладкая — ты не поверишь, какие только уникальные мастера не заходят порой в бордели… И теперь они мертвы — все, кто был мне должен. Моя прекрасная надменная матушка. Мой бывший супруг, который, конечно же, обзавелся новой живой игрушкой — с ним все было непросто, как всегда. Но я собрал долги. И я вернулся, чтобы рассказать тебе все. Он длинно всхлипывает и тоже начинает плакать. — Я так хотел, чтобы меня… заплела женщина. Такая, как ты. Нежная, слабая, робкая. Как в эльфийских романах… — Эльфы не пишут романов, — перебиваю я, — Они пишут хроники. Сухо, четко и по делу. У них даже песни… повествовательные. Встаю и иду за полотенцами. Кажется, мне сейчас надо будет очень много чистых полотенец и помощь сведущих друзей. В окна робко заглядывает рассвет — значит, и ранняя пташка Нольма скоро придет, она поможет. А потом я сбегаю за Каем и тысячей медицинских книг из его библиотеки. Подхожу к эльфу, стараясь ни в коем случае не наступить в лужу крови, которая расплывается под ним. Он поднимает голову. — Отрежь мне волосы, Кьяра, — говорит тихо. — Сотри все, что было. Я хочу начать с тобой новую жизнь. Если ты, конечно, примешь меня… таким. Я приму. Я отрежу. Я беру ножницы. Когда холодная сталь касается его кожи, он слегка вздрагивает. Щелк. — А я всегда думала, почему у тебя волосы — там — темные, а на голове белые, — говорю я. Щелк. — Надеюсь, этот новый эльф не забудет, как доставлять женщине наслаждение. Языком, пальцами и, конечно, своим огромным членом с вкусными венками… Будет входить в мою сладкую дырочку… дырочки! Щелк. Он плачет и смеется одновременно, тычется горячим лбом мне в руки. — И будет ласкать вишенки моих напряженных сосков… Он прижимает к боку полотенце, сосредоточенно и надсадно дышит. Бешеный кровоток вроде бы унимается. — И еще тебе нужно новое имя, — рассуждаю, продолжая свое ремесло. — Ни Зефиром, ни Гвайхиром ам Гвейнан я тебя звать не смогу. Зефир — слишком сладко, а все прочее — ну, ты понимаешь. Сложно кричать во время оргазма. Он снова хихикает. Тепло. Доверчиво. Выпускаю из пальцев ножницы и глажу беззащитную, коротко стриженную голову. Остренькие и мягкие лепестки ушей нежно касаются ладони. — Нарекаю тебя Ветром, муж мой. Ветер никто не может пленить, ему нельзя причинить боль. Нарекаю тебя Ветром.