Одно сплошное

Музыченко стягивает кроссовки у порога, и штаны, те самые, в полоску, с «Дикой мяты 2019», смешно топорщатся на коленях. Паша тогда только бровь приподнял, увидев их утром, но ничего не сказал. А сейчас, когда затих гул зала и последние «спасибо» растворились в коридоре, эти штаны кажутся чем-то большим, чем просто сценический костюм. ‎ ‎Поставив аккордеон в угол, придерживая рукой, чтобы не завалился, Личадеев снимает пальто и взъерошивает волосы. Юра смотрит на него со спины: на лопатки, на то, как футболка прилипла к позвоночнику, как выступают позвонки, когда он наклоняется. Десять лет он может смотреть на эту спину и каждый раз находить что-то новое. ‎‎–Устал?–голос выходит хриплым. Скрипач подходит ближе, кладет ладони на плечи напротив. Тот не вздрагивает, не напрягается, только чуть заметно откидывается назад, позволяя тяжести чужих рук лечь на себя. ‎–Норм,–мужчина отворачивается к окну, но Юра видит краешек рта. Он улыбается. ‎Пальцы сами находят знакомый путь по плечам, вниз, к локтям. Паша пахнет концертом, своей кожей и чем-то сладким, что он всегда жует перед выходом. Музыченко утыкается носом ему в затылок. Вдыхает. И память выбрасывает картинку: 2017, поезд, пьяный в дерево аккордеонист на камеру целует директора группы–Диму Мустаева. А сам Юра сидит напротив и сжимает пальцы так, что ногти впиваются в ладони. Тогда он не стал прирекаться. Испугался. Думал, если тронет, то уже не остановится. ‎ ‎Сейчас он просто сжимает пальцы на плечах друга чуть сильнее. Тот поворачивается, и теперь они стоят лицом к лицу. В голубых глазах усталость и какая-то детская беззащитность, которую он так долго прятал...и еще там разрешение. ‎ ‎Скрипач целует его первым, в уголок рта, там, где только что была улыбка. Потом в скулу, в висок. Руки сами скользят под футболку, на голую кожу поясницы. Личадеев выдыхает тихо, почти беззвучно, но Юра слышит. Он всегда слышит, когда Паша разрешает себе быть невесомым. ‎ ‎–Помнишь Карелию?–шепот в шею.–Как ты на пианино играл, а я хотел спать, а ты не слушался. ‎‎Короткий смех. Руки ложатся скрипачу на талию, неуверенно сначала, а потом крепче, вцепляются в ткань. ‎‎–Ты сказал «пора спать», а я продолжил играть. А потом ты пришел и сел рядом. И мы написали «Слова». ‎‎–Не «Слова».–Юра отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть в лицо.–Мы тогда написали ту, про… ну, про «ты мне нужна, чтобы я не хулиганил...». Которая потом стала «Я твой». А «Слова» потом, на в загородном доме. ‎‎–А,–голова напротив кивает, и глаза становятся смешными, виноватыми.–Я их путаю. Там же все… одно сплошное. ‎ ‎Одно сплошное. Десять лет. Гостиницы, поезда, бутылки, сцена, ссоры, примирения, интервью и видео которые никто не сохранил, а они помнят. И эта комната сейчас–тоже часть этого сплошного. ‎ ‎Музыченко, не спрашивая, тянет футболку вверх. Паша поднимает руки, позволяя снять, и на секунду, пока ткань закрывает лицо, становится беззащитным, как тогда, в одном из гостиных номеров, когда катался на мусорном баке, а Юра держал его за обе руки, боясь отпустить. Футболка летит на пол, мужчина снова здесь, смотрит прямо, не отводит взгляд. Этому он тоже научился. Или разрешил себе? ‎ ‎Кожа горячая, еще не остывшая после сцены. Скрипач проводит ладонями по груди, по животу, чувствуя, как мышцы сокращаются под его пальцами, как перехватывает дыхание, когда он задевает ребра, когда ведет ниже. Аккордеонист прикрывает глаза, губы приоткрываются. Дышит часто, но молча. Юра знает–сейчас нельзя торопиться. ‎ ‎–Штаны,–вдруг пронзает тишину голос,–Твои штаны. Ты специально их надел? ‎‎–А ты догадался?–улыбается, продолжая водить пальцами по его животу ‎–Ты в них на «Мяте» был... ‎‎–Нашел их в коробке. Думал, выкинули,–Юра целует его в ключицу, в ямочку под горлом. ‎‎–Не выкинули,–Личадеев вдруг открывает глаза, берет лицо напротив в ладони, смотрит внимательно, почти строго.–Ничего не выкинули. ‎ ‎Музыченко целует Пашу в губы мягко, почти невесомо. Тот отвечает тоже мягко, без спешки, но пальцы впиваются в затылок, притягивая ближе. Язык скользит по губам, сплетается, дразнит, углубляется ровно настолько, чтобы стало трудно дышать. Дальше подбородок, шея, ключицы. Паша стонет. Этот первый звук за вечер, который он позволил себе, сдавленный выдох, похожий на «пожалуйста», и скрипач чувствует, как дрожь проходит по его телу. Они падают на кровать не сразу. Сначала медленно, не размыкая губ, переплетаются, пока колени не упираются в край матраса. Личадеев под ним–растрепанный, с покрасневшими от поцелуев губами, с глазами, в которых плавает что-то такое, что мужчина видел всего несколько раз за десять лет. И каждый раз сердце пропускало удар. Скрипач медленно проводит губами по чужой руке, по запястью там, где под тонкой кожей стучит пульс. Живой. Теплый. Его. Целует каждый палец, чувствуя, как они вздрагивают, когда язык касается чувствительной кожи между пальцев; живот, спускаясь все ниже. Паша втягивает воздух сквозь зубы, выгибается, пальцы впиваются в простыни. –Не надо,–шепчет он. –Не надо чего?–Юра поднимает голову. –Не надо… так медленно. Я не выдержу. ‎‎‎Юра усмехается, поднимается наверх, снова накрывает его собой. Аккордеонист обхватывает его ногами, притягивает ближе. Так тесно и непонятно. –Ты тяжелый,–вновь шепчет Паша, но не отпускает. –Сам виноват,–Юра проводит носом по шее, по ключице, целует впадинку.–На моих плечах чуть не упал, идиот.. –Ты сам специально подошёл,–Личадеев смеется, и смех переходит в тихий вздох, когда Музыченко кусает татуировку Мухи на плече.–Я думал, ты сейчас скажешь что-то… –Сказал. –Ну да. Посидел в ногах, как... Как тогда, на той фотосессии к «Золотым хитам», когда он сам сидел у ног Юры и смотрел снизу вверх. Только сейчас всё наоборот. –Ты мой,–в шею, тихо, почти неслышно.–Был. Есть. Будешь. Хочешь ты этого или нет. –Хочу,–Паша выдыхает. ‎ Музыченко опускается рядом, прижимает его к себе. Теперь они лежат лицом друг к другу, тесно, колени в колени. Аккордеонист утыкается носом ему в грудь, и Юра чувствует, как расслабляется его тело. Долго, по частям, как будто отпускает что-то, что держал годами. –Я боялся,–говорит Личадеев в ткань футболки. Голос глухой, почти неслышный.–Всё боялся. Что не выдержу. Что сломаюсь. Что ты… что мы… –Знаю, –скрипач гладит его по волосам, по спине.–Я тоже. –А сейчас? –Сейчас? Сейчас я просто рад, что ты здесь. Что штаны я эти надел. Что ты на плечи залез. Что мы… что у нас это есть. Паша молчит долго. Потом поднимает голову, смотрит. Глаза влажные, но он не плачет, просто смотрит так, как смотрел тогда в объектив, на той фотосессии, обрывки которой никуда не вышли. –Ничего не выкинули,–повторяет он вновь. –Ничего. Юра целует его в лоб, в щеку, в уголок губ. Дыхание выравнивается. –Спокойной ночи... –М-м-м... Спокойной, Юр..‎,–мужчина прикрывает глаза. За окном очередной туровый город, завтра–еще один, снова. В груди разливается теплое, тяжелое, неназываемое. То самое, ради чего они здесь и ради чего они всё это, все эти десять лет.