смысл

Вечером того дня, рассматривая потолок отведенной ей комнаты во дворце, Тесса глубоко задумалась. Если так посмотреть, то во взаимоотношениях двух созданий, наделенных человеческой душой, очень многое решает лишь один взгляд: оценивающий, задумчивый, брошенный для получения первого впечатления. На том оно и создаётся – хоть и изредка, конечно: чаще потребуется целая их череда, чтобы увидеть и понять основные составляющие природы того или иного человека. А что до прикосновений? Иные чувствуют других не глазами – тактильно. Но это тоже редкость: в повседневности люди нечасто придают значение, скажем, объятиям или простому рукопожатию, ведь касаются друг друга столь часто – на улице, в метро или рабочих пространствах, – что эта часть взаимодействий их душ теряет свою значимость. Кто-то же возводит и то, и то в абсолют – такой, что готов сторговаться – и делает это – и отдать всю ту же душу, самое ценное в своем физическом воплощении, за одну только возможность коснуться, или, может, и вовсе только взглянуть, рассмотреть поближе кого-то особенного для себя. В других случаях – провести ночь. Или несколько ночей. Будь Тесса моложе – посмеялась бы над такими индивидами. Или осудила. А может, даже не задумалась. Однако теперь она – одна из наивных глупцов, подписавших контракт, и одна из тех, кто к подписи этих контрактов подталкивает, и вряд ли имеет право, прописанное на остатках её морали, давать оценку подобным себе. Да и говорить о чувствах простых смертных сейчас, лёжа в постели наедине со своими мыслями, она не может – это удобно делать лишь с позиции независимого – ключевое слово здесь – психолога, неподвижно восседающего в своем кресле. И почему оно, кстати, всегда больше и величественней того, что оставлено для пациента? Концепция превосходства над слабым? Распределение ролей? Сразу, с порога, демонстрация: ты слабее, ты пришел за помощью. Так? На этот вопрос, надоевший своим постоянством, она когда-то так и не нашла ответа. Но нашла устроившее её решение – абсолютно одинаковые кресла в своём кабинете: оба практичные, довольно симпатичные, грамотно вписанные в интерьер. Никакого превосходства – иллюзия равенства. Её кресло отличалось лишь накинутым на спинку пиджаком – опознавательная черта, где место хозяина пространства. О чём это она? Ах, да. Устроиться на месте слушателя, принимающего и понимающего, легче всего. Сложнее повернуть собственные знания, психологические приёмы в обратную сторону и начать копаться в самом себе. Это всегда больно, гадко, противно порой – будто руками во внутренних органах копаешься, пачкаясь липкой кровью. От того и нет желания заниматься подобным: собственно, зачем, когда и так, как будто бы, хорошо живётся? Так считают многие, и, возможно, они правы, однако сама Тесса на момент начала своего падения в бездну пороков так не посчитала – и в душу свою, на которую не имела никаких прав, забралась, с усилием раздвигая стискивающие ту тиски морали. Иными словами – занялась самокопанием, как говорят в обиходе. Она всерьез считала – и имела на то все основания – себя искренней, настоящей, живой. Любящей и преданной – настолько, что теперь её существование безвозвратно обречено на бесконечно-вечную пляску под выточенную, кажется, из человеческих костей дудочку Дьявола. И в то время, упиваясь горем от равнодушия того, ради кого потеряла всё, она самовольно и наповал уничтожала себя же глубоко изнутри поистине великомученическими размышлениями, что сопровождались горькими слезами, о вселенской несправедливости и собственной несчастливой судьбе. В конце концов, каждый имеет право на чувства – так диктует её профессия. Она – тоже. Но что до первых взглядов? Со вздохом Тесса прикрывает глаза. Выбеленный потолок сменяется красноватой темнотой век, а под ними явственно проступает образ. Её первый – тот самый – взгляд на Кассандру был коротким, невдумчивым. Оценка не была долгой или сложной, и вердикт вынесся за пару минут: весь её внешний вид, каждое движение, слово, сказанное ровным, выверено четким тоном – картинка. Фасад, выкроенный долгой, и, возможно, сложной личной историей. Просто прелестнейший образ: советница при дворце, приближенный к принцу человек; эдакий оплот всех самых лучших побуждений: такая светлая в самом буквальном смысле – от макушки неизменно уложенной по всем стандартам причёски до кончиков каблуков на обуви, стоимость которой сложно даже представить. Со стороны – скучная. И не таких ломали. Пожалуй, в случае с ней одного только взгляда недостаточно. Даже десятков подобных тому, первому, не хватит. Потому что Кассандра явно излишне закрылась – настолько, что для чуть более чем поверхностного её изучения стены, построенные вокруг личности советницы, придется вышибать. На неё не нужно смотреть – её, как и подобных ей, нужно чувствовать. Знать и понимать. Понимать... «Мы с вами в чем-то похожи» – молвит однажды Кассандра, неловко отводя глаза в сторону – подальше от придирчивого, внимательного взгляда Тессы. Прозвучало, на самом деле, довольно забавно: чтобы она и Тесса… Похожи? Не смешите. И всё же этот маленький намек на откровение поменял курс их взаимоотношений: на смену скуке и легкому раздражению, обыкновенно вызываемого поведением советницы, приходит... не то самое понимание, конечно, и, всё же, не принятие, однако точно близкое к тому. Признание заслуг, толика человеческого тепла в её сторону? Нет, пожалуй, нет. То было скорее желанием увидеть в Кассандре Элис Мортон равную себе. Воспринять её таковой и поставить на одну ступень с собой. Позволить шагать наравне с Тессой – мало ли, какую ношу несет это белокурое создание? Может, они действительно похожи? Может, и так. Но едва ли это меняет многое – прежнее раздражение не уходит с концами, поднимаясь в груди всякий раз, когда Кассандра, будто назло, появляется там, где Тесса её меньше всего ждёт, мельтеша перед глазами и практически сталкиваясь с ней нос к носу. При том держит дистанцию и периодически дает не ехидные, но достаточно колкие комментарии, о которых её определенно не просили. А ещё – выказывает прямые подозрения... и, возможно, копает куда-то вглубь сути существования Тессы. Изучает её бывших клиентов, подопечных, семью и в целом биографию, находя несостыковки там, где их, казалось бы, и нет. Это уже не просто раздражает – злит и нервирует, от чего ночные кошмары третируют в разы пуще прежнего. Однако вместе с тем снова что-то меняется. Незаметно, тихо. Никакой резкости – лишь понимание: с сердца откололся камень, потому что в злости, уже четыре года всерьез не испытываемой, рождается интерес. Блеклый, незаметный, скрытый от пожелтевшей от времени и покрытой трещинами от бесконечных ударов скорлупе. Он зародился и так и остался – потому что Тесса больше не смотрит. Не смотрит, не разглядывает, не пытается запомнить. Она ощущает. Прикосновения. Их мало – и от того ощущаются по-особенному. Кассандра в миг ненароком касается её пальцев, пока собирает собственные бумаги у дверей кабинета, где их же и обронила, столкнувшись с королевским психологом; с осторожностью, не имеющей, однако, ничего общего с бережностью, накрывает её ладонь своей, подсказывая, помогая и направляя Тессу в абсолютно новом, чужеродном для неё занятии. Всё это время взор её обращен совсем не на советницу. Тесса смотрит куда угодно: себе под ноги, на чуть подрагивающие от извечного недосыпа пальцы или же попросту прямо… но не на Кассандру. Не ей в глаза. А та не смотрит на неё. От того ещё отчетливей чувствуется – что-то происходит. По-настоящему ощущается. Не только на уровне психологии, но и физически: когда в попытке отвлечь, успокоить совершенно не свою от явления пред её темными, вечно задумчивыми очами самого зла – подумать только: сам Дьявол – Тессу элегантные руки Кассандры совершенно не навязчиво, даже, кажется, без прежней резкости и холода в движениях касается её плеч. Не поглаживают, утешая, не впиваются, сжимая, нет; просто накрывают – осторожно, но уверенно. Эти же руки придерживают её, когда Тесса выходит из церкви, помогают сесть, пока та, кому они, собственно, принадлежат, остаётся рядом. Кассандра помогает ей. Несмотря на сомнения в её честности, на множественные вопросы, касающиеся личности новоявленного королевского психолога, на вероятность опоздать на собрание Совета – остается и помогает. Ей. Бездушной, подозревающей всех и вся, лгущей о своей биографии. Интересно. Вновь… всё меняется. Перестраивается. Ветер обдувает бледное, подобно смерти, лицо, кровь начинает течь иначе, а в гиблое и давным-давно проданное вместе с душой сердце – в контракте не уточнялось, что те идут в комплекте, но, похоже, это подразумевалось – что-то стреляет. Коротко, резко, но почти безболезненно. Не пуля – игла. С чем-то живительным, должно быть. Нет, не так. Это самое «что-то» вовсе не делает её «живее», не возвращает ей отданные в порыве первой, самой искренней, но некрепкой юношеской любви и страха за объект привязанности права на душу, на собственное тело и даже мысли. Однако порождает любопытство, подогревающее возникший прежде интерес. Дает больше перспектив, путей развития. И позволяет задуматься: может, леди Мортон заслуживает… шанса?

;

Она ошиблась. Снова. Показалось. Просто показалось. На той скамейке, выкрашенной в такой же белый, как и всё, что составляло образ советницы и, более того, окружало её, у Тессы появился не друг, не некто близкий, но, по меньшей мере, союзник – так ей показалось. Вернее, не совсем: ныне у неё более точно не было врага в лице Кассандры, в чём она убедилась тогда, и это облегчало ей задачу. Но сделало пребывание в одном пространстве с ней ещё более невыносимым. Всегда эта её манера заботиться о наследнике, словно мать-наседка, так раздражала, надоедала, в конце концов... Кассандра была одной из многих фигур на доске, на которых можно было не обращать внимания: за ненадобностью и от слабости своей – не по природе, а непосредственно на поле – они отпадут сами. Однако в те минуты собственной слабости Тесса прочувствовала другую сторону Кассандры – не леди Мортон, не советница его высочества, а простой человек, со своей душой, сердцем и историей – и сдалась. Раздражение разбилось и посыпалось, подобно стеклу, лишь потому, что в отношении неё Кассандра побыла на короткое время искренней, по-своему участливой, хоть и по-прежнему несколько настойчивой в своих вопросах. Было ли всё это маской? Прикрытием, чтобы и далее копать под неё, Тессу? Вряд ли. За годы общения со своими клиентами она с легкостью стала видеть людей. Сходу распознавать их намеки, желания, потаенные мысли, мотивы. Чувствовать неискренность и прямую ложь. Только вот Кассандру полностью она разгадать не могла. Хоть и, конечно, пыталась. Она чувствовала её, но не до конца. Потому и смела предполагать, что той, по меньшей мере, не настолько плевать на её благополучие – которое ей не светит ни в одной из духовных прерий, – ведь так вовремя это светлое – не хватает только сияющего нимба на головой – и заботливое создание оказалось рядом, когда то действительно требовалось. Тесса, быть может, и справилась бы сама, о чём и сказала бы, но Кассандра в тот же миг, как она открывает рот, молча подхватывает под руку и выводит прочь из сдавливающих её стен и остаётся рядом до тех пор, пока горе-психолог не приходит в себя. Была загвоздка. Ошибка Тессы – момент, за который она ещё долго корит себя. Кассандра не ставит ей в укор их опоздание, не произносит ни слова по этому поводу за всё время пути… Однако сразу, стоило им обеим переступить порог кабинета, спешит выгородить себя, а после – форменно плюнуть Тессе в лицо, выказав недоверие, неуважение… Вряд ли она стремилась её опозорить или даже пристыдить – скорее оправдать себя в глазах и без того мало прислушивающегося к ней Совета, – однако изнутри всё равно коротко кольнуло нечто мелкое, злое, неприятное – и затихло. Скорее всего, навсегда – хотелось надеяться, что навсегда. Странное ощущение. Горьковатое... на вкус. Но ничего неприятного – Кассандра как была ей никем, так и осталась. Ни предательства, ни этого самого «плевка в лицо» её действия не подразумевали. Что же это тогда? Послевкусие очередного разочарования людской натурой? Раздражение от масляных, полупрозрачных мазков фальшиво-теплой заботы, прошедшихся по проданной душе? Может быть. Да, пожалуй… да. Тесса открывает глаза. Хмурится. Переворачивается набок, уставившись на дверь – всегда запертую на случай появления незваных гостей. Думает, что любые гости здесь для неё незваные. И зачем только приходят? Обратно глаза закрываются сами по себе.

;

Если с периодом до подписания договора все, стало быть, ясно, то о том, что сталось с Тессой после, думать не хотелось. Все последние годы она считалась с собой, как с пустой. Она полагала так искренне, несмотря на все опровергающие то факторы, несмотря на ироничные замечания Легиона и собственные ощущения. Будто подписав контракт, она вовек позабыла, что эта иллюзорная, не имевшая физического воплощения частица более не с ней. Считать, что тебе нечего терять, проще, нежели держаться за единственный оплот нормальной, не связанной с Дьяволом жизни. Так остается меньше мыслей, меньше переживаний. Меньше сожалений. Вот только душа при ней всё ещё есть и, похоже, только расцветает, хотя должна, как будто бы, делать напротив – увядать и гнить. Однако нет: та в давно позабытом трепетном чувстве – ощущении? – колко дрожит... от мимолетных прикосновений этой женщины, о чьих руках и голосе хотелось забыть навсегда. Не получилось. Тессе стоило бы, по хорошему, задаться до смешного банальным вопросом: а почему она? Ведь ничего примечательного между ними в целом и с Кассандрой в частности в тот период не происходило, а всю поверхностную информацию о подруге Его Высочества с легкостью можно собрать по одному лишь её досье. Тесса, вообще-то, и собрала – ещё до своего появления во дворце. Как сейчас помнит: легкое, скользящее движение пальцев по ламинированному документу – и вместе с тонким слоем пыли к пальцам цепляется информация. Девушка, как объект, крайне амбициозна и достаточно рациональна. Как близкая и единственная подруга – будет защищать (наследника) до последнего. Не болтлива – разговорить не получится. Довольно типичный экземпляр – в более чем четырёхлетней практике Тессы таких встречалось множество. Вернее сказать, даже большинство. «Придётся подвинуться, подруга», – усмехается, откладывая досье, она. Прикрывает глаза, не подозревая, что пододвинуться, освобождая место даже не рядом с наследником, а рядом с тщательно оберегаемыми крупицами ностальгии о прошлом в своём собственном сердце, придется ей самой. Под ребрами заныло – то ли от неудобной позы, то ли от недостатка пищи в организме. Ужин Тесса благополучно пропустила, как и обед, весь день прожив исключительно на адреналине. Пришлось сесть, подложив под спину одну из подушек, и постараться расслабиться. Расслабиться тоже не получилось – в голову снова полезли мысли. И были они, ясное дело, далеко не о делах или работе. Со стороны её взаимоотношения с советницей всё это время выглядели стабильными, абсолютно неизменными с самого дня знакомства. Настолько же отстраненными, если не холодными, то прохладными точно и, разумеется, исключительно деловыми. Последнее, может, и так – на словах ничего, кроме разговоров об Элиане, их не связывало… Однако на деле всё – игра. Игра без правил, несложная, но интересная. Игра на ходы: Тесса делает шаг – Кассандра обходит её, вставая впереди. Оборачивается, щуря глаза в ироничном вопросе: «и что же вы будете делать дальше, мисс Крейвен?». А хочется ей, по правде, сделать два шага вместо одного. И это так странно: Тесса всегда старалась держать – и держала – дистанцию от всех, кто не был связан с ней и её прошлым напрямую. Вернее, не так: «всегда» – это последние четыре с лишним года. И за эти годы желающих вторгнуться в её личное пространство было немало: Томас не был единственным, кто предлагал ей секс на один раз. Каждый седьмой или десятый её клиент вознамеривались «трахнуть ту, кто забрал их душу». Неудивительно, что большинстве случаев это были мужчины. Впрочем, и малочисленных женщин, кто предлагал это или нечто иное, несостоявшаяся жница чаще всего торопливо отправляла восвояси. И теперь, миновав более чем полторы тысячи дней, проведенных в гордом одиночестве, изредка разбавляемом компанией более-менее приятных в общении персон, ей всерьез начинает чудиться, что она потеряла навык дистанцироваться от любых намеков на сближение. Прежде это не становилось такой проблемой: никто из сотни прошедших через неё даже близкого к истинному интересу чувства у неё же не вызывал, несмотря на ухищрения, намеки или же откровенный флирт. Теперь же… Кассандре ничего не нужно было делать, чтобы привлечь внимание: в холодности её с легкостью находилась – и находится ныне – привлекательность, в будто бы болезненно прямой осанке – соблазнительность, а острые речи, режуще скользящие по самолюбию, задевают похороненное давным-давно влечение к телу, тем самым неумолимо вынуждая его восстать их мёртвых. С чем, собственно, и справляются – к неудовольствию Тессы. Происходящее всерьез напрягает – однако параллельно влечет ещё больше. До дури. До дрожи. До образа в кошмарных снах. До тревоги от пробуждения и страха поднять глаза на чужой лик. Возможно, для её воспаленного разума это своего рода акт селфхарма. Наверное, он и есть. Но его она отрицает, ища более логичные объяснения. Старается понять, разобраться. Прочувствовать – может, нынешние ощущения всего лишь этап? То, что она по-прежнему остаётся живым человеком и личностью со своими желаниями, страхами и привязанностями, отрицается до последнего. Под ироничным взглядом Легиона, под давлением Тьмы она кичится, отрезая себя от своей человечности, что ей почти не удаётся. И всё вокруг напоминает ей: ты – будущая жница. Но сейчас – ещё человек. Она понимает, но не признается никому. Даже себе. До последнего. Но разобраться в природе происходящего с собой всё равно пытается.       

;

«Переломный момент» многое прояснил, одновременно усложнив сразу всё. То был миг, когда броня Кассандры дала серьезную трещину, а сама она – слабину. Этого не должно было случиться: Тесса находит ей в королевском саду – там, где советница, спрятавшись от чужих глаз, от высшего общества и от самой себя, согнувшись в неподобающую для леди её уровня позу, беззастенчиво плакала, спрятав своё красивое, как мысленно отмечает Тесса, личико в тонких, элегантных ладонях. Оставаться в стороне не хотелось, уходить – тем более. Хотелось помочь, или, по крайней мере, побыть поблизости. И Тесса подошла, встала рядом, но на некотором расстоянии. Не вплотную – дала пространство. встала чуть поодаль, даже дыша тихо, осторожно, не зная, хочет ли, чтобы её заметили. Наверное, нет – чувствовать на себе гнев человека, чью слабость увидели воочию, желания не было, однако и на то, чтобы сбегать с места некоего преступления, тоже. Был бы это кто-нибудь другой – и Тесса, возможно, ушла бы, но… Додумать эту не самую человеколюбивую мысль ей не дают. Кассандра всё-таки отнимает лицо от ладоней, ныне не спрятанных под перчатками. И впервые за долгое время Тесса встречается с ней взглядом, машинально замечая и запоминая всё, что успевает заметить: растерянность в заплаканных глазах, явная неловкость, но вместе с тем – злость, раздражение, и, кажется, обида. На неё, Тессу? На обстоятельства? На саму себя? – Что Вы здесь делаете? – голос советницы неминуемо срывается, и вместо ровного, четкого и спокойного вопроса раздается едва ли не шипение. Не змеиное – скорее шипение испуганного котенка, которого ткнули носом в его шалости. И прежде, чем Тесса успевает по-человечески объясниться и донести, что она в действительности тут делает, её перебивают: – Нет. Что Вы делаете рядом со мной? Она определенно уязвима в этот момент. Скорее всего, даже разбита. Потому агрессия – активная или нет – со стороны сделает всю ситуацию, включая психологическое состояние обеих сторон, лишь хуже. Так. Кассандре нужны союзники. Хотя бы один. Сейчас, глядя на неё, такую одинокую, уставшую, сломленную, предельно ясно одно: таковых у нее нет и не было. Элиан – близкий и единственный друг, но он многого не знает. Не знает, что на сердце у человека, так старающегося заботиться о нем, не знает, что происходит в стенах его родного дома. Кассандра сама знает далеко не всё, но ей того достаточно. А рассказать и не может: все прочие вокруг неё отвергают или вовсе не воспринимают бедняжку всерьёз. Этим… можно воспользоваться. Как бы злодейски это не звучало. Можно стать тем самым плечом, на которое не страшно опереться, а в иных случаях – поплакаться. Тем самым заслужить доверие… Не сразу, конечно, но по капелькам, состоящих из таких моментов, из поддержки. Окончательно пробить броню... Но это позже. Сейчас – просто поговорить. Поддержать. По-настоящему помочь. И Тесса действительно заводит разговор. Медленно, обходя все возможные острые углы, об которые запросто можно уколоться или вовсе убиться, если не осторожничать. Она вполне бережна, даже, можно сказать, нежна в выражениях… И это работает: Кассандра постепенно смягчается. Маленькие морщинки между нахмуренных прежде бровей исчезают, поджатые губы расслабляются, а из осанки пропадает излишняя напряжённость. А там, слово за слово, тема за темой, она и сама начинает задавать вопросы. – Вы раньше были вместе, – вдруг констатирует Кассандра, когда речь заходит о Калебе. Тесса, будучи не в восторге от столь личной темы, только кивает, – а что сейчас? – коротко пожатые плечи, похоже, не дают ей конкретики, посему советница продолжает допытываться: – Осталось что-то? Или вовсе ничего не чувствуете? Интересный вопрос. Личный интерес или чрезмерное любопытство? Чем бы оно ни было, в глубине души Тесса улыбается. Кассандра спрашивает не для галочки – ей правда хочется получить ответ. Отчего-то это приятно: то ли от того, что она интересуется её чувствами, притом делает это не из корыстных побуждений, то ли от осознания, что на этот вопрос она может ответить чистой правдой, не соврав и не приукрасив. А может, всё дело лишь в самом факте протекания этой беседы без единой попытки выведать всю подноготную? Или... – Уже нет, – Тесса вновь поводит плечами: говорить об отсутствии чувств к тому, ради кого продала душу, было приятно. Удивительно, но так. – Прошлое остаётся в прошлом, а настоящее всяко больше требует моего внимания. Не находите? Кассандра на это лишь слабо улыбается. Тессе показалось, что эти слова её несколько порадовали. Странно. После речь снова медленно перетекла в своего рода переговоры о делах насущных. И это тоже ощущалось легко: разговаривать с Кассандрой вот так, вдали ото всех и всего, что потенциально может – оно и делает – загнать в рамки, оказалось даже приятно. Настолько, что, если верить ощущениям, с каждым словом с плеч Тессы снимался огромный, тяжеленный груз и становился рядом, чем дарил ей возможность передохнуть ненадолго. Ещё приятней было, наконец, смотреть: Кассандра чуть улыбается иногда, периодически осторожно поправляя волосы, закидывает ногу на ногу в фривольной и, вероятно, несвойственной ей манере, что прослеживается в том, насколько неловко она исполняет этот жест... И, что умиляет – в конце концов она расслабленно откидывает голову назад, воззрившись на усеянное звёздами небо. Всё это натолкнуло Тессу на одну обычную, очевидную, но важную для неё самой мысль: Кассандра Элис Мортон живая. Вне стен дворца, этих выбеленных коридоров, душных кабинетов, сплетен и тайн ей явно легче дышится. Она вдыхает полной грудью свежий вечерний воздух, улыбается звездам, разбросанным по небосводу, без своей обычной холодности в тоне говорит о, казалось бы, бытовых вещах… Она живет. В этом моменте. Сейчас. С ней. Это льстит. И, что менее приятно – искренне радует. Тессе понравилось видеть её такой. Об этом, впрочем, она не скажет. Разговор, несомненно, зашел и об Элиане. О его мыслях, молитвах. И, конечно, переживаниях – за анализ и дальнейшее устранение оных Тесса отвечает едва ли не головой, потому, когда Кассандра завела речь о наследнике, не удивилась... На самом деле, она давно пришла к некоторым выводам касаемо взаимоотношений этих двоих, одним из которых был самый, отчего-то, досадный: что Кассандра к нему неравнодушна. И потому теперь, когда во всем саду остались они одни, была готова услышать целую исповедь – было бы кому исповедоваться – на эту тему. Тесса хорошо знает себя и свои реакции, знает, что с легкостью сможет ответить на чистосердечное так, как и положено человеку её профессии, соблюдая профессионализм. Знает, что сможет задавить в себе это необычное, неприятное чувство, приносящее дискомфорт от одной только мысли, что Кассандра... неровно дышит к её подопечному. И дело, надо сказать, вовсе не в наследнике. Кассандра и правда пожелала признаться. Но абсолютно в обратном тому, что готовилась услышать Тесса: – Элиан мой друг. Как мужчина он меня не интересует, – Кассандра произносит это с такой непоколебимой уверенностью, с какой может говорить только человек, наверняка убедившийся в собственных словах. После столь оглушающего и, должно быть, интимного откровения она ещё и кое-что добавляет, хоть и уже немного тише: – Не поймите неправильно… Меня, признаться, вообще не интересуют мужчины. И тут Тесса замирает. Не движется всего несколько мгновений, всем телом ощущая, как сердце в изумлении ударилось о грудную клетку, замедлилось... и забилось чуть быстрее. От неожиданности, не более. Она-то ожидала, что услышит глубокое, возможно, трагичное признание в теплых и безответных чувствах, или, как минимум, просьбы не надумывать себе лишнего... Но уж точно не каминг-аут от женщины, неоднократно отталкивающей её от себя. Отвергающей её помощь – и не поэтому ли?.. Говоря короче: Кассандра впервые за всё время их увлекательного знакомства смогла... удивить. И заинтересовать ещё больше – хотя, казалось бы, куда уж больше. И именно в тот момент крепкий, непробиваемый лед, сковывающий их взаимоотношения, похоже, наконец по-настоящему тронулся. – Вот как, – опомнившись и осознав некоторую заминку в разговоре, откликается Тесса, коротко кивнув. Смягчается: – Спасибо, что поделились. Кассандра отвечает таким же коротким кивком. И в этот знаменательный момент происходит сразу несколько событий: с ясного неба стремительно, коротко сверкнув на прощанье, падает звезда; коротко вибрирует телефон в кармане Тессы, оповещая о том, что ей пора идти; и Кассандра, со странной грустью на своём очаровательном – к своей досаде, Тесса не может остановиться подмечать внешнюю привлекательность своей собеседницы – лице предлагает то, от чего отказаться, наверное, грешно: (для человека, который не продал свою душу четырьмя годами ранее) – Посидите со мной ещё, – в глазах советницы вдруг вновь блеснула влага, так предательски выступившая на них, и та, моргая, отворачивается, стараясь незаметно поскорее утереть её, пока следы её же эмоциональности не покатились по щекам. – Будьте добры. Пожалуйста. Одна шокирующая новость за другой – Тесса опешила, от неожиданности прикусив кончик языка. Она понимает одно: отказать невозможно. Она не хочет, совсем не хочет, пусть и понимает, что ей нужно, но… Кассандре нужна компания – и это затмевает всё на свете. Эта её нужда всегда была такой очевидной – леди всё это время пряталась под железным панцирем, пока нуждалась в ком-то не меньше, чем сама Тесса когда-то… – Я… Хорошо, – только и отвечает, снова сокращая расстояние между ними и пододвигаясь чуть-чуть ближе, она, и, покопавшись в карманах, протягивает девушке сложенный в несколько раз чистый, ни разу не тронутый платок. Кассандра с явным удивлением и благодарностью, отобразившимися на её лице, принимает его; промакивает остатки слёз с белоснежной кожи, совершенно не по-светски шмыгает носом и только тогда поворачивается обратно к Тессе, решив, похоже, что выглядит достаточно достойно для продолжения беседы. – Вы не слишком торопитесь? – уточняет, заправляя прядь волос за ухо, советница. Торопится. Тесса торопится. – Нет, – наперекор этому досадному факту качает головой она. И сильно. Но теперь это стало абсолютно не важным – просто потому что та, кто еще, кажется, десятью минутами ранее рычала и скалилась в её сторону, желает её же компании. Потому что Кассандра, бесконечно одинокая Кассандра, которой настолько не хватает человеческого тепла, что даже присутствие без пяти минут бездушного создания её немного утешает, просит её остаться. И Тесса не может ей отказать. Никак. Ни за что. И ей гадко от этого. От ощущения, что она – не жница. Не бесчувственное нечто. Она человек. Поганый, но человек. Это противно. – Спасибо. И Кассандра заговорила. Говорила, на самом деле, недолго – но Тессе показалось, что прошло несколько часов. Недолго, но достаточно, чтобы породить у неё еще больше вопросов. Кассандра – ожидаемо – говорила сначала о том же об Элиане… а после – о своём одиночестве, о былых днях, проведенных с наследником, о безграничной тоске и о чувстве вины... Да и, на самом деле, обо всём, что и должен – чаще всего – чувствовать потерянный, уставший, попросту одинокий человек. Брошенный и (или) не принятый кем-то значимым для него. Воспользовавшись моментом, Тесса постаралась вставить своё слово. Предложить помощь. Влезть, в конце концов, в чужую голову – ненавязчиво, осторожно. Как умела. Не за корыстью, даже не за информацией – просто пыталась понять. Прочувствовать больше. Коснуться чужого нутра. И не смогла. Кассандра остановила её. Перебила. Произнесла тихое, усталое, но уверенное, режущее «спасибо за компанию, мисс Крейвен». После, завершая разговор, нарочито спокойно – но пальцы всё равно заметно подрагивают – встала, стряхнув тонкий лист, упавший на юбку. Кивнула по-прежнему сидящей в оцепенении Тессе. – Вы можете идти. Более я Вас не задерживаю. До свидания. Вечер откровений был окончен – Кассандра ясно дала это понять. Пожалела ли она о своих словах? О том, что открылась? Кто знает. Тесса тоже встала, стоило Кассандре сделать шаг к выходу. Кивнула, прощаясь, и, не оглядываясь, поспешила к Калебу. Вопросов стало только больше. И, конечно, проблем – куда без них. И разного рода чувств.

;

Тиканье настенных часов начинало раздражать. Пошатываясь, Тесса поднимается с постели, дабы отключить их, возложив всю ответственность за свой утренний подъем на многострадальный мобильный. Снова ложится. Если вновь браться за чертов самоанализ, то можно понять: нечто, притягивающее её к Кассандре, совершенно точно не являлось привязанностью, но определенно имело общие корни с одержимостью. Излишний, нетипичный для неё и в целом нездоровый интерес срастался и переплетался с желанием оградить, защитить – от себя, от мира, от того, что гложет, даже если так и не ясно, что именно. Вытащить всю дрянь, что вертится в мыслях советницы, предложить альтернативы, спасение – но не то, которое Тесса предлагает каждому заходящему в её кабинет. Точно не договор о продаже души – но, возможно, крепкую, не всегда уверенную и вечно холодную руку, на которую та, впрочем, всегда может опереться, если захочет. Это желание, ясное и вполне понятное в своей сути Тессе, одновременно и привлекало, и пугало её. Особенно в нём напрягала мысль… Некоторое сравнение. И понимание: нечто, тонкой, хрупкой нитью связавшее её вдруг с леди Мортон, даже близко не похоже на то самое, что когда-то давно, месяцы и годы назад, в ней теплилось, крутилось, жило, пылало и попросту тянулось к Калебу. Совсем не хотелось их сравнивать, ставить рядом, не хотелось даже думать в этом направлении – особенно теперь, когда между этими двумя абсолютными параллелями жизни Тессы обнаружилась связь. Правда не хочется – но сравнение само собой выстраивается в её излишне поддающемся логике разуме. Цепочки, ниточки перевязываются и сцепляются между собой, открывая разуму разницу в ощущениях, в восприятии этих двоих. Калеб всегда был стабильностью, сплошным её оплотом в прежней жизни Тессы. Его никогда не нужно было разгадывать, изучать. Не нужно было стараться понять – его намерения оставались прозрачными, а мысли и чувства не скрывались вовсе. С ним… нужно было просто жить: вместе проходить трудности, держась за руки, и шагать вперед. Строить совместное будущее и не бояться, не переживать и, в конце концов, не искать ежедневно в треклятом зеркале саму себя. С Калебом всегда было спокойно, потому что к стабильности привыкаешь, быстро осваиваешься и не думаешь, что завтра для вас может не настать. Наверное, потому его грядущая и совершенно неожиданная смерть – а бывает ли она ожидаемой хоть когда-нибудь? – и стала для Тессы большим ударом, чем могла бы быть, и именно поэтому она так легко, без капли сомнений в правильности собственных действий подписала контракт. Безоговорочно продала право на душу, на саму себя. Ради него. Ради той жизни, что была. Ради того, чтобы вернуться к стабильности, чтобы всё стало, как прежде. Однако стабильности не случилось – и пришлось начинать сначала. А Тесса… отпустила. Нелегко, но быстро. Вздохнула с облегчением, когда поняла, что более не чувствует ни капли крепкого, теплого чувства к мужчине, который не принял её неоценимую – и о которой он, вообще-то, не просил, но это она поймет позже – жертву. Кто о ней даже не узнал. Полугодом позже последней, как она думала, встречи с бывшим возлюбленным Тесса смотрела на саму себя – снова чертово зеркало – с запредельно горделивой мыслью, что более она не сблизится ни с кем. Никогда и ни за что. И под сближением надо понимать абсолютно всё, что может надолго связывать двух людей – дружбу, общие тайны. Ей это не нужно, её это лишь собьёт; в ней нет ничего живого, нет ничего искреннего и настоящего. Она способна на одноразовые связи, те, что не требуют пресловутого сближения, не требуют привязанности, общих привычек и совместного пути. Не более. Единая ошибка, отклонение от курса в сторону чего-то иного – и её не станет. Тогда она почти пообещала себе, что не ошибется. Что не остановится ни перед чем, выполняя пожелания Дьявола. И снова ошиблась. Ошиблась в том, что пошла против Тьмы, отвергая её. В том, что не смогла противостоять Свету, позволив ему касаться своей сути и обжигать. Ошиблась, в конце концов, в том, что зашла слишком далеко, возжелав и попытавшись влезть в чужую голову, в мысли и духовное нутро. В это же время в той же Кассандре, как она успевает понять, нет ничего стабильного, нет ничего, к чему можно было бы потянуться, что могло бы привлечь. Она – один сплошной, запутавшийся в своих же нитках клубок, который едва ли стремится распутаться. С ней, признаться честно, сложно даже говорить, не то что стараться изучить, понять и принять. Но Тесса всё равно с определенным упорством старается – не понятно зачем и для чего. Какое ей вообще дело до очередного человечка, тянущего за собой вагон и маленькую тележку тягот и лишений? Каждый из её клиентов был чем-то озабочен – и для каждого находилось самое просто решение. Контракт. Ручка. Подпись. Может, стоит предложить подобное и Кассандре? Да в том-то и дело, что, даже если опустить посредственность подобного мышления – каждый, кто отдаёт права на свою душу, должен делать это добровольно и самостоятельно, а не по указке, – у Тессы нет желания подталкивать Кассандру к подобному деструктиву. Более того – идея яро претит. Должно быть, именно это и выделяет её из толпы прочих – Тессе на неё не наплевать. Почему? Одному Дьяволу известно. Известно? Должно быть, да. Он ведь... владеет её душой. Знает, что в ней. Знает, чем та пропитана. Знает, что тяготит саму Тессу, которая, вопреки собственным суждениям, ещё ни лишена простых человеческих чувств. Дело, наверное, в состоянии ее собственной души? Будто со временем, притираясь – не привязываясь – к кому-либо, уже не желаешь ему того, с чем сталкиваешься сам. Начинаешь жалеть его... или, по меньшей мере, не желать худшего, даже если лучшего человек и не заслужил. Или дело не в притирке? Порой, задумчиво и от того слишком долго глядя на занятую бумагами леди Мортон, которая при виде неё отчего-то неловко отводит взгляд, Тесса почти на физическом уровне ощущает, как в груди, постепенно заполняемой пустотой, колко ёкает нечто. Можно подумать, что это просто сердце напоминает, что последствия ежедневных переживаний и недосыпа рано или поздно аукнутся ей... А можно сложить два и два и понять, что что-то всё-таки изменилось. Может, не в ней самой, но между ними обеими – определенно. Да, понять можно. И Тесса понимает… и сразу же разочаровывается. И ей… так надоело. Так замучило. Замучило что? Это.

;

Это должно было получить кульминацию. Оно, впрочем, и получило. Солнце тогда едва-едва тронуло поверхность Земли: скользнуло по поверхности дворцовой крыши, коснулось внутренних дорожек, блеснуло в окне кабинета, принадлежавшего Совету. Коридоры же во дворце ещё пустовали: часы, развешенные тут и там, не пробили и семи утра. Высокопоставленные чины, похоже, предпочитают отсыпаться после организованных ими мероприятий для таких же высокопоставленных особ. Что, впрочем, Тессе на руку – меньше шансов столкнуться с какой-нибудь... Джейн, крайне навязчиво старающейся выяснить подробности личной жизни каждого, кто попадается на её пути. Путь в кабинет, собственно, Совета известен всем и каждому – и Тесса, разумеется, не исключение. Она не стучится: отчетливый в утренней тишине стук каблуков по сверкающему полу, звучащий метров на десять вперед, и тихонько скрипнувшая дверь потенциально должны уведомить об её появлении до того, как с языка слетит классическое приветствие, продиктованное правилами этикета. – Доброе утро, леди Мортон, – едва заметно кивает, прикрывая за собой дверь и вставая у порога, она. – Хотели поговорить? Кассандра, до того не отрывавшая напряжённого взгляда от окна, оборачивается. В столь же отстраненной, подобно Тессе, манере коротко, из вежливости, кивает, со сдерживаемым, но не ускользнувшим от внимания психолога волнением в движениях, поправив тонкую жемчужную нить, всё так же неизменно лежавшую на скромно прикрытом декольте. – Доброе утро. Верно, – шаг вперед, от окна, – проходите. Не стойте в дверях. Снова кивок. Тесса делает пару шагов навстречу. Кассандра встаёт у стола, абсолютно не царственно опираясь на его край, и в целом ведёт себя так, будто это исключительно её кабинет… Ну, как ведёт – старается. Нервозность во взгляде, движениях и даже дыхании выдаёт её волнение с головой. Тесса мысленно усмехается и делает ещё один небольшой шаг навстречу. Теперь разделяет их от силы полметра: Тесса видит, как размеренно вздымается чужая грудь, чувствует тонкий, удивительно приятный шлейф духов, замечает, как на мгновение дрогнули чужие губы... – Я Вас слушаю, – Тесса немного склоняет голову набок, как бы показывая: я во внимании. Обстановку это, правда, никак не разрядило: растущее напряжение чувствовалось в каждом вдохе и выдохе. Казалось, что воздух в этом кабинете пропитан неловкостью, что тонкой вуалью ложится на плечи, впитывается в волосы и холодит кончики пальцев. – А Вы всегда слушаете, – невпопад отвечает явно погруженная в свои мысли Кассандра. Слушая и параллельно рассматривая её, Тесса вспоминает, что она со вчерашнего дня... такая. Отстраненная, задумчивая. Совсем уж молчаливая – даже для неё перебор, – но никогда не говорите сами. Почему? Она замолкает, упираясь ладонями в столешницу, а Тесса в искреннем удивлении замирает, чуть качнувшись вперед. Призадумавшись, приподнимает бровь, глядя на собеседницу сверху вниз – из-за разного положения Тесса казалась немного выше ростом, хотя фактически они были практически равны. – Это моя работа – слушать. Я задаю вопросы и анализирую ответы, – с некоторым промедлением отвечает она. – Даю совет, но не субъективную оценку, притом говорю минимально, потому как на сеансах психотерапии главным героем предстаёт мой клиент. Рабочие привычки переносятся в повседневность – считайте, профдеформация. Вас устроит такой ответ? Кассандра на это слабо, но искренне улыбается. Качает головой: – Отчасти, – и поясняет: – Но вы можете дать другой. – Думаете? – Знаю. Выводит на откровение? Хочет уравнять их количество после того, как тогда, в саду, разговорилась сама? Возможно. Отказывать не хочется – но и болтать лишнего тоже. Значит, стоит уступить и принять правила игры... со своими поправками. Перейти в атаку. – Мне нравится слушать людей, чувствовать, что я важна для них, что моё мнение имеет вес. Но, знаете, леди Мортон, – Тесса делает мимолетную паузу, выдерживая интригу и между делом наблюдая за изменением выражения на лице Кассандры, – мне особенно нравится слушать именно Вас. Даже не так: мне нравится слышать Вас. И понимать. Вот и откровение. Честно? Честно. Оно было, наверное, первым за последние годы, от чего все чувства, возникшие в моменте, ощущались острее, чем могли бы. Это было принятие собственных мыслей в отношении женщины, стоящей напротив, и вместе с тем фактически... признание? Которое, впрочем, встречает полное и безоговорочное непонимание. Возможно, наигранное – но от того не менее неприятное. Как пощечина – не нарочная, почти безболезненная и всё равно гадкая. – В ходе терапии? – Кассандра, обдумав услышанное, только хмурится. Ничего в её лице не изменилось в более благоприятную сторону – наоборот, она ещё больше напряглась. Поясняет, сжимая пальцами край стола, на который по-прежнему опиралась: – Я ведь уже говорила Вам, что вовсе не сомневаюсь в Вашем профессионализме, но... Мысленно Тесса закатывает глаза. На деле – подходит ближе. Куда ближе? Вплотную. К тому моменту из позы Кассандры исчезают даже малейшие намеки на расслабленность, а Тесса усугубляет положение их обеих: почти касается чужой груди, по движению которой можно с легкостью уследить учащение дыхания, своей, и произносит, оттачивая каждое слово в нарочито спокойном тоне: – Нет, леди Мортон. Необязательно обращаться ко мне за помощью, если Вы того не желаете. Терапия – дело добровольное… – Тогда о чём Вы? – её перебивают, не давая закончить мысль, которая и без того затерялась ещё до того, как оказалась озвучена. Потому на это Тесса уже не отвечает: только усмехается и чуть отводит взгляд в сторону окна – мол, догадайтесь как-нибудь сами, что имелось ввиду. Или, может быть, примените методы воздействия, приемлемые для человека, входящего в состав королевского Совета, но неподходящие для простых смертных. Или, может, у Кассандры есть свой, особый подход? Как оказалось, есть. Так, во всяком случае, казалось оцепеневшей от чужой неожиданной порывистости Тессе. На самом деле всё, что Кассандра делает, медленно повернувшись к ней лицом, так это с аккуратностью, и даже, кажется, с намеком на бережность – думать о нежности кажется неприемлемым – кладет ладонь ей на щеку. Нет, не так. Вернее, не совсем так. Она поступает медленно, осторожно: мягко, вопросительно и с лёгким смущением, блеснувшим под полуприкрытыми аккуратно накрашенными тушью ресницами, касается подушечками пальцев прохладной кожи, ненавязчиво подталкивая собеседницу повернуться к ней. Не шевелится – ждет. Тесса не предпринимая попыток отодвинуться, дернуться, сбросить с себя чужую руку. Моргает только. Странно, однако её – пусть и не совсем – суть, её нутро ни на йоту не противится вторжению. Напротив – тянется к вдруг возжелавшему близости светлому нечто, коим предстаёт пред нею Кассандра, со всей своей искренностью, прежде затаённой глубоко внутри, прикасающаяся к ней. Всего на сантиметр-два, не больше, Тесса сдвигается вперед. Совсем чуть-чуть – однако теперь мизерное расстояние между ними исчезает вовсе. И тогда Кассандра всё-таки укладывает свою руку на её щеку. Целиком. Чуть прохладная ладонь вплотную соприкасается со столь же прохладной кожей на несколько напряженном лице. Чудно: в миг, когда это происходит, Тесса отчетливо, каждой клеточкой тела чувствует что-то… и что-то это немного, едва-едва, но схоже с тем гадким, неописуемым ощущением, возникающим в момент опустошения. Когда ты смотришь в пустоту и понимаешь, что ещё несколько секунд – и ничего от личности твоей не останется. – Мисс Крейвен, – вновь предпринимает попытку получить ответ на свой вопрос Кассандра, глядя ей прямо в глаза. Снова она смотрит прямо на неё. Даже, пожалуй, в неё – как бы странно это не звучало. Внутрь. Вглубь тела – не материального, но духовного. Взглядом ищет её – душу. Пресловутую душу, ценность которой люди не осознают в полной мере – во всяком случае до той поры, пока не приходится с ней попрощаться. – Леди Мортон, – перебивает Тесса, – молчите, – ловит недоуменный и чуть раздраженный взгляд и дергается, подаваясь вперед и накрывая пальцы, лежащие на её собственной щеке, своими. Добавляет: – Прошу Вас. И Кассандра – о чудо – действительно враз замолкает, взирая на Тессу теперь с ещё большим удивлением, странным трепетом и... смущением? Странно? Нет. Но необычно. Становится тепло – так, что, наверное, можно обжечься, – и спокойно. Комфортно. Это едва ли продлится долго – просто не может: стоит Кассандре опомниться, а Тессе – шевельнуться, как момент единения мыслей – Тесса уверена, что в голове советницы происходит то же, что и в её собственной – прервётся вместе с физическим контактом. Хочется сделать что-нибудь. Протянуть момент – так, чтобы он запечатлелся в памяти обеих. Так, чтобы один только взгляд на дверь этого кабинета бросал в дрожь, а сердце заходилось в приступе тахикардии. Тут же вспоминается оброненное не столь давно признание. Глухой звук сглатываемой слюны нарушает установившуюся тишину, кончики пальцев леденеют... Часы в углу кабинета мерно отсчитывают секунды: раз-два, три-четыре, раз-два, три-четыре... – Я объясню проще, – короткая, успокаивающая полуулыбка. Такую Тесса не даровала никому – и в этом Кассандра оказалась исключительной. ..пять – и порыв всё-таки случается. Тесса никогда не задумывалась и не представляла даже, что у Кассандры, вдруг уложившей свободную ладонь ей на плечо, могут быть такие теплые и мягкие губы. Не просто теплые – почти горячие, и касание их тоже словно бы обжигает. Несмотря на то, что на них не чувствуется даже намека на бальзам или помаду, в поцелуе едва уловимо ощущается ненавязчивая сладость – такая, что без четкого вкуса или, например, запаха. Подобная, кажется, обыкновенно остается на языке от мятной жвачки с минимальным содержанием сахара. Эти мысли, правда, были мимолетными, фоновыми, пока в это же время в висках во всю грохотало понимание: она поцеловала её. Она целует её – прямо сейчас. Кассандра не отталкивает её. И это необычно – удивляться простому поцелую. Так реагировать на него. Странно и страшно – потому что с каждым мгновением хочется ещё. Кассандра же, отпустив чужое плечо, попутно ненароком царапнув по нему ногтями, то ли в порыве отчаяния, то ли от неопытности – мало ли – хватается за щеки партнерши обеими руками, чуть надавливая, сжимая, как в тисках. Она будто позабыла о своей прежней сдержанности, отстраненности и отдалась моменту всецело, держась за Тессу, как за последнюю надежду, так, словно расцепись они, отойди друг от друга – и всё рухнет. Абсолютно всё: земля рассыплется прямо под ногами, небо свалится на голову, разобьются принципы, интересы, развалятся выстраиваемые годами стены, а вместе с ними и тот стальной каркас, показательно державший Кассандру прямой и несгибаемой... Словно вся её жизнь обрушится, стоит Тессе только отпустить. Признаться честно, в другой момент, с другим человеком она бы действительно отпустила. Исходя из размышлений, посещавших Тессу каждую ночь, тело её – как механическое, биологически живое, но по сути – машина. Потому и действия поэтапны, как у робота, машины, а помыслы – символичны. Она целовала других из интереса, в постель пускала для разгона смертной скуки, а строила какие-либо взаимоотношения лишь для дела, для создания полезных связей, для выполнения своей части сделки. Манипуляции, чистый расчет и ничего искреннего. Всё было так. Но ныне что-то всё-таки изменилось. Опять что-то изменилось. Потому что она всё же внимает молчаливой мольбе Кассандры и не только не отстраняется, не отпускает, но и подаётся ближе, усиливая напор и, в свою очередь, отдаваясь моменту с головой. И зачем? Не понимает. Чтобы не лишиться остатков человечности? Чтобы продлить те дни, когда ей ещё дарована возможность распоряжаться своим телом, мыслями и эмоциями? Всё возможно. А Кассандра, вероятно, обладает гораздо более тонкой и эмпатичной натурой, чем может показаться, потому как, улавливая настроение партнерши, она задаёт настроение всё непрекращающегося поцелуя: постепенно он сменяется с порывистого, неловкого, издевательски нежного и вместе с тем устало-потерянного на неторопливый, и, с одной стороны, полностью отчаянный, а с другой – полный искреннего сопереживания. Приятная сладость, до того застрявшая на губах и кончике языка, сводится в солоноватый привкус, отдаленно напоминающий металл, и еще более отдаленно – застаревшую губную помаду. Он фантомный, конечно, но то не делает его менее гадким… И Тесса, не в силах заглушить сие ощущение, делает кое-что резкое, выбивающееся из общего темпа: углубляет поцелуй, вместе со своим языком, проникающим в чужой рот, заталкивая все сожаления, сомнения и тревоги, колкой иглой напомнившие о себе, подальше. Это, впрочем, мало помогает – ибо тут же она сталкивается с новым ощущением: горечь. Ей по-настоящему горько – словно по губам тонким слоем размазали тертую полынь. А ещё чуть болезненно – потому что острота чужих ногтей начинает напоминать о себе, когда те царапают кожу на щеке… и потому что душа, несчастная, бессовестно проданная душа Тессы от бессилия беснуется внутри, и, похоже, плачет навзрыд, пока её носительница в эту минуту самовольно роет себе яму, пока, выражаясь совсем не фигурально, держится за ту, с кем ей и откровенничать-то не следовало, не то что целовать. С другой стороны, если так посмотреть, её, эту яму, глубиной ровно в два метра, она выкопала ещё давным-давно, в момент подписания злосчастного контракта, сразу же свалившись в неё и засыпавшись землей. Или даже не так, не тогда: ещё в миг, когда решилась на постановку собственной подписи. Когда в пальцы взяла ручку, занося металлический кончик над бумагой.. Даже смешно. Было бы, не учитывай она все обстоятельства. Несмотря на силу собственной хватки, непосредственно в поцелуе Кассандра податлива и осторожна: любое встречное движение её чувствуется вопросом, каждый короткий вздох же – подтверждением намерения. Она не пробует вырваться, отстраниться, но и не старается пойти напролом, всерьёз ответить, совершить нечто, что покажет, что ей нравится происходящее. Однако это чувствуется, когда она подается чуть ближе, с легким усилием прижимаясь грудью к чужой, когда всё же опускает ладони обратно на плечи Тессы, превращая удержание в полуобъятие; поддается чужой инициативе, позволяет зайти дальше, совершить больше, протянуть сильнее. Она больше не жмурится, даже расслабляет веки, руки, губы и в целом прекращает зажиматься, отдаваясь и сдаваясь на волю Тессы… А той всё больше думается, что она первая такая, кому холодная и сдержанная леди Мортон позволяет так нагло, так несдержанно и страстно, так откровенно и безоговорочно залезть в свое личное пространство, в душу и непосредственно рот. Захотелось нервно и одновременно удовлетворенно усмехнуться – и Тесса усмехнулась бы, будь у неё возможность. А советница тем временем смелеет, перетягивает инициативу и тянет Тессу за собой – она поддаётся, подходя ближе, не разрывая контакта, не прекращая движения; Кассандра в совершенно развязной манере усаживается на краешек стола, на который до того только опиралась, не прекращая скромно отвечать на нисколько не скромные действия. Казалось – обеим, – что этому не будет конца.

;

Конец, к сожалению, случился. В один момент Тессе начинает чудиться, что ещё немного – и она погибнет раньше, чем потеряет душу, от банального удушения… что, конечно, не стало бы правдой: она всё ещё могла дышать носом. Они обе, надо сказать, могли – но, несмотря на это, Кассандра, будто очнувшись от забвения, с некоторой резкостью, выбивающейся из прежнего её настроения, выпускает девушку из кольца своих рук, тут же медленно отстраняясь. Она опускает глаза вниз, на свои бедра, плотно прижатые к столешнице, после – вновь поднимает глаза на Тессу, похолодевшим в мгновение взглядом намекая на то, что ей стоит – и крайне рекомендуется во избежание всего самого нехорошего – отойти. И та, удерживая при себе рвущееся из груди сердце, действительно потихоньку отходит, настороженно и крайне внимательно наблюдая, как та, кто ещё минутой ранее жалась к ней в попытках удержать, крайне неловко сползает со стола и встает на ноги с таким видом, будто желает его сжечь. Тесса не отводит взгляда от выражения её лица, в то время как на неё Кассандра не смотрит принципиально: поправляет юбку, пиджак, волосы, убирает с плеч, талии, груди несуществующую пыль, словно стараясь стряхнуть с них чужие прикосновения; пальцами причесывает волосы, гладит себя по щекам, стремясь разогнать покрывший их румянец, чем, впрочем, лишь усугубляет ситуацию; отходит назад, принявшись переставлять стулья, которые, вообще-то, оставались нетронутыми за всё время их пребывания здесь... Всё это время Тесса за сей картиной безотрывно, устало и заинтересованно наблюдает, не подавая голоса и не напоминая о своём присутствии – как будто Кассандра могла о нём забыть. И только когда та, уже не имея возможности игнорировать стоящую поодаль фигуру, поднимает голову, девушка открывает рот: – Леди Мортон? – Забудем об этом, – и опять её перебивают. Абсолютно никакого уважения к свободе слова. Но Тессе, признаться, сейчас всё равно: советница, чуть взъерошенная и помятая, с непривычно раскрасневшимися щеками и припухшими губами, вызывает в Тессе до боли сильное желание сказать хоть слово против. Наперекор. Так, чтобы Кассандра разозлилась, начала спорить... и задержалась здесь, с ней, ещё на несколько минут. – Никому, слышите? Никому не нужно знать о произошедшем здесь. Никогда. Это касается и вашей репутации, и моей, – её голос почти не дрогнул за время сей тирады. Поправляя волосы, Кассандра постепенно становилась собой – железной, непробиваемой леди Мортон. – Вы забыли, я забыла. Ничего не произошло. Вот как. Ожидаемо. Что ж... – Забудем, – со всей возможной мягкостью, прикрывшей собой все рвущиеся наружу эмоции, кивает Тесса. Решает не язвить: всё же она, как ни крути, психолог – потому понять, что лишние движения и слова явно не сделают лучше. Именно поэтому то самое «лишнее» позволила себе лишь взглядом, прямо говорящим: «никто из нас этого не забудет». – Поговорили и разошлись. – Верно, – Кассандра зеркально копирует её кивок, снова показательно стряхивая несуществующую пыль с рукава. Поворачивается к Тессе спиной, собираясь уйти, но напоследок молвит тихое: – Спасибо за уделённое мне время, – и прежде, чем та успевает напомнить о разговоре, который, похоже, стал лишь предлогом для встречи, она прощается: – До свидания. – До встречи, леди... – Кассандра, – роняет та, не обернувшись, но и не сделав шага в сторону выхода. – Простите? – брови снова взлетают вверх. – При личной беседе можете называть меня по имени, – поясняет советница. – Ни к чему нам этот официоз. Согласитесь? Тесса чуть улыбается краешком рта. Кассандра этого, конечно, не видит. – Соглашусь. Тогда до встречи, Кассандра, – произносит она за мгновение до того, как остаётся в кабинете одна. Дверь за советницей закрывается тихо, но резко, быстро. Тесса остается наедине с тишиной, солнечным светом, заливающим помещение и множеством разноцветных папок, расставленных по полочкам неподалеку. Что, к слову, удивительно: Кассандра оставила её наедине с бумагами, которые, должно быть, несут в себе немаловажную информацию. Внезапно поверила ей? Забылась в порыве чувств? Или здесь попросту нет ничего настолько ценного? «Был ли вообще во всём этом смысл? Для неё, для меня», – размеренно, лениво и немного устало размышляет Тесса теперь, борясь с желанием выйти на балкон. Ткань пижамы противно прилипает к телу, ровно как и волосы, от летней жары и всего ей сопутствующего. Можно было бы пройтись по коридорам, в коих всяко прохладней, чем в угловых покоях верхнего этажа, но это небезопасно, как минимум, и подозрительно для всех, с кем потенциально можно встретиться посреди ночи. Остаётся лежать. И думать. Что до смысла – а должен ли он быть? Наверное. Во всём должен быть смысл. И здесь тоже. Нечто, притаившееся в углу, согласно кивает. Смысл должен быть. И он есть.