lean into me

      Мельбурн остывал.       Город, ещё час назад сотрясаемый ревом двадцати двух двигателей теперь казался вымершим, погруженным в тягучую, вязкую тишину разочарования. Воздух, пропитанный озоном побед и горечью резины, отдавал солоноватой свежестью с залива Порт-Филлип. Трасса Альберт-парка, только что бывшая эпицентром вселенной, замерла в ожидании следующего года, и остывающий асфальт потрескивал, как кожа после ожога.       Для них двоих этот день прошёл под знаком несбывшегося.       Оскар, чей дом, чья личная «святая земля», чья трасса, на которой он гонял мальчишкой с мечтой о Формуле, предательски распахнул объятия лишь для того, чтобы сомкнуться вокруг него тисками разбитого болида ещё до того, как погас красный свет. Он сидел в боксах, смотрел на экран и чувствовал, как Австралия ускользает, как песок сквозь пальцы, как давит родной воздух, родные трибуны, как жжёт родная боль, которую он не имел права показывать.       Ландо, чья гонка превратилась в бесконечную, изматывающую дуэль с демоном рекордов, где каждый сантиметр трассы приходилось отвоёвывать зубами, где зеркала заднего вида были заполнены оранжевым призраком, который не отступал ни на круг, финишировал пятым. Пятым. Не подиум, не победа, не тот результат, ради которого он выжимал из шин всё до последнего волокна.       Они оба потеряли сегодня. Каждый своё.       И им нужно было выжечь это из крови.       Не словами. Слова сейчас были бесполезны, как соль на открытую рану. Только скорость. Только чистый, режущий лёгкие ветер, способный сдуть с кожи остатки злости и оставить только голую, живую потребность быть рядом.        Мотоцикл чёрный, стремительный и хищный вырвал их из плена городских огней и растворился в темноте прибрежного шоссе. Оскар вёл. Его тело привычно вжималось в бак, считывая каждую неровность асфальта, каждое изменение покрытия, каждый шов, который мог стать смертельным на этой скорости. Ландо сидел сзади.       В этом порядке вещей было что-то древнее, правильное: Оскар всегда был фундаментом. Скалой. Тихой, нерушимой гаванью для урагана по имени Ландо. Там, где Ландо взрывался, Оскар выдерживал. Там, где Ландо сомневался, Оскар молча делал. И сегодня, когда Австралия выбила из-под ног Оскара опору, Ландо оказался за его спиной дышащим напоминанием о том, что есть вещи сильнее разбитых болидов.       Они мчались по извилистой дороге, огибающей океан.       Скорость сплела их воедино. Силуэты слились в одну тень, вышитую неоном фар и серебряной нитью луны, разбивающейся о водную гладь. Шлемы скрывали лица, превращая их в безликих космонавтов, только тела, только ритм, только мотор, пульсирующий между бёдер, как второе сердце.       Оскар чувствовал вес Ландо за спиной. Тепло, которое было сильнее австралийского солнца. Руки, сомкнутые на его талии, не слишком тесно, не слишком свободно, ровно настолько, чтобы чувствовать каждое движение, каждый вздох, каждую вибрацию, идущую от одного тела к другому.       Он пытался переплавить злость от вылета в контроль над рулём, но ритм мотора сбивало другое — более глубинное, более древнее волнение. Оно жило в нём давно. Так давно, что Оскар почти перестал замечать его фоновый гул, как не замечают шум собственной крови. Почти.       Он знал, что чувствует к этому человеку нечто большее, чем положено напарнику. Больше, чем дружба, пропитанная бензином, запахом резины и общими победами и поражениями. Это чувство росло в нём шаг за шагом, медленно, но неумолимо, занимая собой всё пространство души, пока однажды Оскар не проснулся и не понял, что в его сердце больше нет места ни для кого другого.       Он научился жить с этим. Запер правду на задворках сознания, обложил её стеной из логики, дисциплины и железного «так нельзя». Но сегодня, когда его собственный болид разбился на домашней трассе, а Ландо сражался там, на асфальте, эта клетка дала трещину.       И вместе с ней в душу хлынуло то, что он так долго сдерживал: отчаянное, всепоглощающее хочу, от которого сводило мышцы и перехватывало дыхание.       Ландо же не искал успокоения в бегстве. Адреналин, не нашедший выхода в финишном флаге, пульсировал на кончиках пальцев, требуя выплеска. Он сидел на мотоцикле, прижавшись грудью к спине Оскара, и чувствовал, как напряжение копится в каждой клетке, ищет выход, но не находит и становится только острее, только невыносимее.       Глядя на спину Оскара, на идеальную линию плеч, на то, как ветер треплет край гоночной кофты под расстегнутой курткой, Ландо чувствовал, как привычная маска трескается по швам.       Он носил в себе эту же тайну. Полтора года. Полтора года наблюдений, прикосновений под видом случайных, взглядов, которые он отводил в последний момент. Полтора года он ловил себя на мысли, что сравнивает всех мужчин, с которыми переспал, с Оскаром. И все они проигрывали, даже не добравшись до стартовой черты.       Были другие. Были ночи в отелях между гонками, когда Ландо приглашал к себе кого-то похожего, пытаясь заглушить голод, который не утолялся ничем. Он закрывал глаза и представлял чужие руки руками Оскара. Он сжимал чужие плечи и видел перед собой глаза цвета виски, в которых хотелось утонуть. Он шептал чужие имена в темноту и ненавидел себя за то, что они были не тем единственным. Каждый раз это помогало ровно настолько, чтобы не сойти с ума. Дотянуть до следующей гонки, до следующего раза, когда Оскар посмотрит на него в боксах своим спокойным взглядом, и всё начнётся заново.       Но сегодня мир вокруг рассыпался на осколки разочарования. Оскар был так близко, его спина, его запах, его дыхание, синхронизированное с дыханием Ландо через шлемы. И маска, которую Ландо носил так долго, дала трещину.       Он хотел разрушить всё к чертям.       Сначала едва заметно кончики пальцев, сомкнутых на талии Оскара, чуть сместились, лениво, почти небрежно, очерчивая линию ремня. Проверка. Вопрос, замаскированный под случайность.       Оскар напрягся. Ландо почувствовал это едва уловимое изменение в позе, в том, как сжались мышцы под его руками. Но Оскар ничего не сказал. Ветер всё равно сожрал бы слова, превратив их в белый шум.       Ландо провёл руками выше, остановил их на грудной клетке Оскара, чувствуя, как под тонкой тканью бьётся сердце – мощно, часто, – сбиваясь до рваного ритма.       Ландо улыбнулся под шлемом предвкушающе, с капелькой безумия, которую ветер не мог сдуть. Оскар чувствовал. Оскар реагировал. Это была не игра в одни ворота.       Оскар не обернулся, ведь дорога требовала глаз, но он окаменел, превратившись в статую, внутри которой бушевал пожар. Он знал, что Ландо чувствует его пульс. Он знал, что Ландо не мог не заметить, как напряглись его мышцы под этим намеренным, медленным касанием. В голове пронеслась паническая мысль: «Это игра? Или… неужели он тоже?»       Но он не мог спросить – ветер срывал мысли с губ, не давая им переродиться в звук.        Ландо, словно пианист, играющий на нервах, повёл ладонями вниз. Пальцы скользнули по твёрдому прессу медленно, чувственно, с наслаждением исследуя каждый миллиметр. Задержались на бедре, сжимая его с той же требовательностью, с какой Ландо сжимал руль своего болида в борьбе с Максом. Это было не прикосновение, это было присвоение, Ландо брал своё. Брал то, что принадлежало ему по праву полутора лет ожидания, полутора лет тишины, полутора лет самообмана.       Он вкладывал в этот немой танец всё. Всю горечь поражения на домашней трассе Оскара, всю злость на Макса, который не отставал ни на круг, всю остроту чувств, которые он так долго прятал, всю надежду, которую он боялся впустить в своё сердце.       Его ладонь скользнула ниже, накрыв пах Оскара. И тот дернулся так, словно его ударило током.       Мотоцикл вильнул резко, опасно. Шины на секунду потеряли сцепление с асфальтом, и только многолетний инстинкт гонщика, впаянный в кровь, позволил выровнять траекторию. Оскар сжал руль так, что побелели костяшки. Сквозь шлем он слышал лишь собственное прерывистое дыхание, совсем не похожее на размеренный ритм, к которому он привык, находясь за рулём мотоцикла.       Ландо прижался ближе. Его дыхание горячим облаком оседало внутри шлема. Он чувствовал, как напряглось тело Оскара, точно не от страха. От желания. Он чувствовал, как твердеет Оскар под его ладонью. Он чувствовал, как пульс Оскара бьётся в такт его пальцам, как сердце гонит кровь туда, куда Ландо осмелился прикоснуться.       Ландо был уверен в этой реакции. Он ждал её годами.       И в этот момент — на скорости, когда ветер выжимал слёзы из глаз, когда гул мотора заглушал всё вокруг, когда мир сузился до двух тел — Ландо понял, что больше не может притворяться. Не может делать вид, что ему достаточно случайных касаний в боксах, что чужие руки в темноте заменяют руки Оскара, что он не сходит с ума по этому молчаливому австралийцу с глазами цвета осеннего леса, в котором с легкостью можно заблудиться.       Он устал. Устал от собственной храбрости, которая таяла каждый раз, когда Оскар смотрел на него. Устал от тишины, в которой он шептал чужое имя, закрывая глаза. Устал от себя, вернее, от той версии себя, которая притворялась, что ничего не чувствует.       Он хотел этого. Хотел так, что дрожали руки, сжимающие чужую талию. Хотел так, что в горле стоял ком, а в груди разгорался пожар, который встречный ветер сейчас раздувал ещё сильнее.       Мотоцикл вильнул ещё раз, прежде чем Оскар взял себя в руки, прежде чем воля гонщика вернула контроль над машиной и над телом. Сквозь шум ветра и гул мотора они слышали только свой собственный пульс — два сердца, бившихся в унисон, как два поршня в одном двигателе.       Игра на грани фола. Дорога, скорость, близость чужого тела — всё это смешалось в единый, электризующий воздух коктейль. Ложь самим себе дала трещину.       Они въехали в подземный парк отеля в тишину паркинга.       Ландо спрыгнул первым. Ноги дрожали крупной, предательской дрожью, которую он не мог контролировать. В полумраке парковки, среди бетонных стен и гула вентиляции, он надеялся, что этого не видно. Снял шлем, провёл рукой по волосам, чувствуя, как они взмокли не только от пота, но и от напряжения, которое сжимало всё тело в тугую пружину, готовую разорваться в любой момент.       Оскар снял шлем медленно, не торопясь, как человек, который знает, что время работает на него. Или как человек, который боится того, что скажет, если позволит себе спешить.       Его глаза, обычно спокойные, сейчас метали молнии. В них читалось всё: и ярость, и вопрос, и голод, который он больше не мог скрывать. А взгляд Ландо — тёмный, влажный от ветра и напряжения — был ответной вспышкой. Многообещающей. Хищной. Не терпящей возражений.       Оскар шагнул к нему. Схватил за запястье резко, с силой, припечатывая спиной к бетонной колонне. Ландо ударился лопатками о холодный бетон, но не отвёл взгляд. Только резко и сбивчиво выдохнул.       — Ты охренел? – голос Оскара был низким, хриплым, срывающимся на рык. — На скорости под двести? Я мог нас обоих убить.       — Но не убил же, – Ландо усмехнулся, хотя сердце колотилось где-то в горле, а дыхание никак не могло выровняться. — И тебе понравилось.       Оскар сжал челюсть. Желваки заиграли под кожей.       — Ты поэтому на меня так смотришь? – Ландо не отступал, хотя внутри всё дрожало. — Думал, я не замечаю, как ты пялишься? Как ты сжимаешь пальцы, когда я прохожу мимо?        — Заткнись, – сказал Оскар, но в голосе не было злости. Только то, что Ландо ждал полтора года — голод. Чистый, неприкрытый, пропитанный ожиданием.       — Не затыкай меня, – Ландо подался вперёд, насколько позволяла хватка Оскара, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. — Ты думал, я не знаю? Не чувствую, как ты задерживаешь руку на моей спине? Как смотришь на мои губы, когда я говорю? Ты даже сейчас это делаешь.       Оскар прижал его к колонне сильнее – грудью, всем корпусом. Ландо чувствовал каждый миллиметр горячего, твёрдого, дрожащего от напряжения тела.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь? – прошипел Оскар, и его дыхание обжигало губы Ландо.       — Понимаю, – Ландо смотрел ему в глаза и не моргал. — Я хочу тебя. Давно хочу. И ты хочешь. Просто возьми уже, блять, то, что я тебе предлагаю.       Оскар отпустил его запястье. Ландо подумал, что он сейчас отшатнётся, скажет что-то про команду, про то, что нельзя, про то, что это ошибка, но Оскар не отшатнулся. Он взял Ландо за затылок – грубо, пальцами в волосы, сжимая так, что кожа натянулась. Ландо выдохнул, и этот выдох превратился в стон, когда Оскар рванул его на себя, врезаясь губами в его губы.       Поцелуй был не нежным. Не осторожным. Оскар ворвался в его рот языком — глубоко, жадно, с рыком, который вибрировал где-то в груди. Ландо ответил тем же — вцепился в его куртку, притягивая ближе, сильнее, открываясь, позволяя взять всё, что Оскар захочет взять.       — Блять, – выдохнул Ландо в чужие губы, когда они оторвались друг от друга на секунду, чтобы вдохнуть. — Я ждал этого полтора года.       — Заткнись, – повторил Оскар, но на этот раз с усмешкой. — Просто заткнись.       Он развернул Ландо, прижимая лицом к колонне. Холод бетона обжёг щёку, но Ландо было плевать, всё его тело горело там, где Оскар прижимался к нему сзади, бедрами, грудью, всем весом.       — Ты хоть знаешь, – голос Оскара был прямо у уха, горячий и низкий, — как я хотел это сделать? Каждый раз, когда ты проходил мимо в этих своих обтягивающих джинсах?       Ландо застонал, когда Оскар вжался в него бедрами, давая почувствовать, как сильно он возбуждён.       — Каждый долбаный день, – продолжил Оскар, проводя рукой по его животу вниз, расстёгивая джинсы одним движением. — Каждый раз, когда ты смеялся надо мной в боксах. Каждый раз, когда смотрел на меня своими глазами.       — Оскар… – выдохнул Ландо, чувствуя, как пальцы Оскара скользят под ткань, сжимают его член, уже твёрдый, пульсирующий от одного голоса за спиной.       — Что, Ландо? – Оскар провёл большим пальцем по головке, собирая капельку влаги, и Ландо вжался лбом в бетон, не в силах сдержать стон. — Это то, чего ты хотел? Чтобы я трахнул тебя прямо здесь, в паркинге?       — Да, – выдохнул Ландо, и в голосе была только нужда. — Да, блять, прямо здесь. Прямо сейчас. Я больше не могу ждать.       Оскар отстранился. Ландо замер, не понимая, почему, зачем, что случилось?       — Тогда пошли, – отрезал Оскар, хватая его за руку и таща к лифту. — В номер. Быстро.       Они вошли в лифт, и Ландо нажал кнопку закрытия дверей, не глядя, просто нажимая, пока двери не закрылись, отрезая их от всего мира.       Оскар прижал его к зеркальной стене лифта.       — Я не буду с тобой нежным, – сказал он, и в его глазах горело что-то дикое, первобытное. — Не жди.       — Не надо, – Ландо облизал губы, чувствуя, как кровь отливает от головы и приливает туда, где он хотел чувствовать Оскара больше всего. — Я не за этим здесь.       — И чего ты хочешь? – спросил Оскар с усмешкой, хотя уже знал ответ.       — Чтобы ты меня трахнул, – сказал Ландо, глядя ему в глаза. — Чтобы я наконец перестал представлять, каково это — быть твоим. Чтобы ты сделал меня своим.       Лифт остановился. Двери открылись.       Оскар вышел первым, не оглядываясь. Ландо пошёл за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся пульсом в паху, как дрожат руки, как сердце отбивает чечётку где-то в горле.       Оскар толкнул дверь своего номера, она не была заперта, и Ландо на секунду подумал, что Оскар специально оставил её открытой. Может быть, тоже надеялся.       Дверь захлопнулась за ними, и Оскар развернул Ландо к себе, прижимая к стене прихожей.       — Я тоже ждал, – сказал он без тени привычного спокойствия. — Каждый грёбаный день. Каждую ночь. Твои глаза, твой рот, твой голос… я сходил с ума.       — Тогда перестань говорить, – Ландо потянул его за футболку, притягивая к себе. — И сделай уже что-нибудь.        Оскар смотрит сверху вниз, тянет руку, пальцами берёт подбородок, заставляя поднять голову. С удовлетворением про себя отмечает, как идеально ложится большой палец в ямку на подбородке Ландо.       — Скажи ещё раз.       — Что?       — Чего ты хочешь.        Ландо сглатывает. Слюна дерёт пересохшее горло.       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня, – говорит, и голос на удивление не дрожит. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Я хочу кричать так, чтобы нас услышал весь этаж.       Оскар коротко усмехается.       — Наконец-то.       Целует. Вовсе не нежно, жестко, ворвавшись языком, заставляя запрокинуть голову, подчиниться. Ландо стонет ему в рот, хватается за плечи, вцепляется ногтями.       Оскар толкает его на кровать, нависает сверху. Расстегивает джинсы одним движением, стягивает вместе с бельем резко, не церемонясь. Ландо ахает от холодного воздуха, от того, как Оскар смотрит на него, разглядывает словоо трассу перед быстрым кругом.       — Ты даже не представляешь, сколько раз я это представлял, – говорит Оскар, проводя рукой по внутренней стороне бедра.       — Представляю, – выдыхает Ландо. — Потому что я тоже.       Оскар наклоняется, резко берет его член в рот глубоко, без предупреждения. Ландо выгибается, вцепляется в простыни.       — Блять, Оскар… Блять...       Оскар работает ртом, не торопится, но и не нежничает. Лижет, всасывает, дразнит головку языком, потом берет снова глубоко. Ландо тает, теряет связь с реальностью, слышит собственные свысокие, срывающиеся, пошлые стоны.       — Остановись, – выдыхает, дёргая Оскара за волосы. — Остановись, я сейчас кончу.       Оскар поднимает голову, облизывая губы. Глаза блестят в полумраке.       — И что? Хочу попробовать тебя на вкус.       — Потом, – Ландо тянет его вверх, целует, чувствует свой вкус на его губах. — Сначала трахни меня. Пожалуйста.       — Вежливый какой, – усмехается Оскар, скидывая одежду, тянется к тумбочке, зная, что найдёт там то, что ищет. Открывает и действительно находит смазку. Смотрит на Ландо. — Ты реально готовился?       Ландо чувствует, как краснеет от ушей до груди.       — Готовился, – бормочет. — Надеялся.       — На что?       — Что ты наконец перестанешь быть долбаным австралийским упрямцем и сделаешь первый шаг.       Оскар смеется.       — Первый шаг ты сделал на мотоцикле, когда схватил меня за член.       — Ну так сработало же.       Оскар выдавливает смазку на пальцы, растирает, смотрит на Ландо в упор.       — Ты делал это сам? Представляя меня?       Ландо отводит взгляд, но Оскар свободной рукой берет за подбородок, возвращает взгляд.       — Смотри на меня, когда отвечаешь.       — Да, – выдыхает Ландо. — Делал. В душе. В постели. Представлял, что это твои пальцы. Твой голос. Ты.       — И как? – Оскар опускает руку, пальцы касаются входа. — Быстро кончал?       — Оскар...       — Ответь.       Ландо дрожит, когда первый палец скользит внутрь.       — Да, – выдыхает рвано. — Быстро. Представлял, как ты говоришь мне, какой я грязный. Как ты трахаешь меня. Как я кричу твое имя.       — А ты кричал?       — Да.       — Громко?       — Достаточно, чтобы соседи стучали в стенку.       Оскар усмехается, упиваясь этой откровенностью, добавляет второй палец. Ландо выгибается, хватает ртом воздух.       — Им нравилось? – Оскар двигает пальцами, растягивает, ищет нужную точку. — Или они думали, что ты с ума сошел?       — Какая разница, – Ландо дышит тяжело и прерывисто. — Они же не ты.       Оскар находит простату, надавливает, и Ландо непроизвольно вскрикивает, сжимая простыни.       — Вот так, – говорит Оскар, и в голосе появляется что-то новое — удовлетворение пополам с голодом. — Такой громкий. Как я и представлял.       — Ты представлял меня громким?       — О да, – Оскар добавляет третий палец, двигается медленно, глубоко, заставляя Ландо извиваться. — Каждую ночь. Стоны в моей голове. Твоё имя на моих губах, когда я кончал. Думал, что представляю слишком громко. Оказалось, недостаточно.       Ландо смеётся, но смех переходит в стон.       — Оскар, хватит, я готов. Трахни меня, блять.       — Язык у тебя, – усмехается Оскар, убирая пальцы.       Он надевает презерватив и Ландо видит, как дрожат его руки, и это почему-то заводит еще больше. Оскар тоже на пределе. Оскар тоже хочет его до дрожи.       Нависает сверху, смотрит в глаза, когда входит. Медленно. Невероятно осторожно. Ландо выгибается, впивается пальцами в его плечи.       — Чёрт, – выдыхает. — Чёрт, Оскар.       — Терпи, – голос Оскара низкий, хриплый. — Ты хотел этого. Теперь получай.       Начинает двигаться. Сначала медленно, плавно, глубокими толчками, давая Ландо привыкнуть к ощущению полноты. Ландо ловит ртом воздух, глаза закатываются от ощущения члена внутри.       — Так хорошо, – шепчет. — Блять, так хорошо.       — Ты даже не представляешь, – Оскар ускоряется, находит угол, и Ландо вскрикивает. — Не представляешь, как я хотел этого. Каждую ночь. Каждый раз, когда ты проходил мимо в боксах. Когда смотрел на меня на брифингах. Когда трогал меня под видом случайности.       — Я не случайно, — выдыхает Ландо, улыбаясь сквозь стоны. — Я специально.       — Знаю, – Оскар толкается глубже, и Ландо снова кричит. — Знал. Думал, сойду с ума.       Ритм становится жёстче, быстрее. Ландо сжимает его ногами, притягивая ближе, глубже.       — Громче, – говорит Оскар, и это не просьба. — Я хочу слышать тебя. Хочу, чтобы каждый в этом отеле знал, кто заставляет тебя так кричать.       Ландо послушно стонет — громко, откровенно, пошло.       — Так? – выдыхает.       — Ещё.       — Ты хочешь, чтобы они слышали? – Ландо кричит громче, чувствуя, как каждое слово Оскара бьет прямо в центр желания. — Хочешь, чтобы все знали, какой я грязный? Что я кончаю для тебя?       Оскар на секунду замирает, смотрит на него сверху вниз. Глаза темные, зрачки расширены.       — Тебе нравится, когда я так говорю? –спрашивает, и в голосе слышится понимание.       Ландо краснеет, но глаз не отводит.       — Нравится, – признается. — Заводит.       — Хорошо, – Оскар двигается снова, глубже, резче. — Тогда слушай.       Наклоняется к самому уху, дыхание горячее, голос низкий.       — Ты мой грязный мальчик, да? — шепчет, и Ландо дрожит всем телом, когда Оскар оставляет влажные поцелуи на его шее. — Кончал в душе, представляя мой член. Готовился к этому. Хотел, чтобы я трахнул тебя так, чтобы ты не мог ходить.       — Да, – выдыхает Ландо, голос срывается. — Да, Оскар.       — И теперь ты получил это, – Оскар ускоряется, толчки становятся резкими, глубокими. — Чувствуешь, как я трахаю тебя? Чувствуешь, какой ты мокрый? Как ты сжимаешься вокруг меня?       — Чувствую, – Ландо царапает его спину, не контролирует себя. — Блять, Оскар, я сейчас...       — Не смей, – голос жёсткий, но в нём слышится улыбка. — Не смей кончать, пока я не разрешу.       — Оскар...       — Терпи. Ты хотел этого. Теперь терпи.       Ландо кусает губу, пытается сдержаться, но тело не слушается. Оскар скользит в нём, находит простату снова и снова, и каждое движение словно пытка, растянутая на грани.       — Какой ты громкий, – говорит Оскар, и голос срывается, он тоже на пределе. — Я представлял это сотни раз. Но ты громче, слаще. Ты сводишь меня с ума.       — Оскар, пожалуйста...       — Кончай, – разрешает Оскар. — Кончай для меня. Я хочу слышать.       Ландо кончает с криком, который, определенно разбудил соседей по этажу. Тело сжимается вокруг Оскара, и тот рушится следом, уткнувшись лицом в шею Ландо, с глухим, рваным стоном.       Долгое время они просто лежат, пытаясь вспомнить, как дышать.       Ландо приходит в себя первым. Смеется, прикрывая лицо руками.       — Блять, – выдыхает. — Оскар…       — Что? – голос у Оскара низкий, сонный, довольно-расслабленный.       — Если бы я знал, что ты такой... я бы не ждал полтора года.       Оскар приподнимается на локте, смотрит на него. Ландо выглядит разбитым с мокрыми волосами, разметавшимися по подушке, припухшими губами, со следами слёз на щеках и улыбкой до ушей.       — Какой? – спрашивает Оскар.       — Грязный, – Ландо усмехается. — Разговариваешь так... Где ты этому научился?       Оскар смеется, качает головой.       — Не знаю. Просто... с тобой это само получается.       — Мне нравится, – говорит Ландо, и в голосе нет стеснения. — Очень нравится.       Оскар смотрит на него внимательно, запоминает выражение лица.       — Я заметил. Когда я сказал про "грязного мальчика", ты чуть не кончил сразу.       Ландо краснеет, но не отводит взгляд.       — Может быть.       — Это тебя заводит? Когда я говорю, какой ты...       — Грязный? – Ландо заканчивает за него. — Да. Заводит. И когда ты говоришь, что я громкий. Что я твой. Что ты хочешь, чтобы все слышали.       Оскар усмехается, проводит пальцами по его груди, собирая капельки пота.       — Буду знать. На будущее.       — О, у нас есть будущее? – Ландо приподнимает бровь, но в голосе слышится надежда, которую он не может скрыть.       — А ты как думал? – Оскар смотрит на него, и насмешка уходит из голоса. — Я не трахаю людей, которые мне не нужны. И не говорю им, что люблю их, если не люблю.       Ландо замирает.       — Ты не говорил.       — Теперь сказал.       — Это не в моменте?       Оскар наклоняется, целует его — медленно, глубоко, вкладывая в этот поцелуй всю нежность, всю любовь, все те чувства, которые он теперь может дарить Ландо, не скрывая.       — Это не в моменте. Я люблю тебя. Полтора года. Просто боялся сказать.       — Боялся? – Ландо не верит. — Ты? Оскар Пиастри? Боится?       — Тебя боялся, – признаётся Оскар. — Боялся, что если скажу, всё сломается. Команда. Дружба. Ты.       — Дурак, – Ландо тянет его за шею, целует. — Я ждал. Полтора года ждал, пока ты перестанешь быть идиотом.       — А теперь?       — Теперь, – Ландо улыбается, и в улыбке нет ничего, кроме счастья, — теперь ты мой. И никуда не денешься.       Оскар притягивает его ближе, укрывает одеялом. Ландо устраивается у него на груди, слушает ровный и сильный стук сердца.       — А ты… это планировал, когда решил облапать меня на мотоцикле? – Оскар нарушает тишину.       — Ну, не конкретно это, – Ландо утыкается носом ему в шею. — Но что-то такое. Думал, может, это случится после ужина. Или когда кино будем смотреть. Но сделал так, как получилось.       — И правильно сделал, – Оскар гладит его по спине. — Потому что я бы ещё полтора года ждал.       — Ты правда такой тупой?       — Такой тупой, – соглашается Оскар.       Ландо смеется, чувствуя, как сон накрывает его теплыми волнами.       — Оскар?       — Мм?       — Завтра повторишь? То, что говорил. Про грязного мальчика и всё такое.       Оскар смеется тихо и раскатисто.       — Повторю. И не только это.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Ландо улыбается, уже сквозь сон.       — Я люблю тебя.       — И я тебя люблю, – отвечает Оскар, целуя его в макушку. — Спи.       — Ты тоже.       — Я никуда не уйду.       Ландо вздыхает, устраиваясь удобнее.       — Знаю.       Снаружи затихал Мельбурн. В номере было тепло, пахло потом, смазкой и чем-то новым — тем, что не имело названия, но чувствовалось кожей. Они лежали, обнявшись, и слушали дыхание друг друга.       Огни города постепенно гасли, а в номере зажглось что-то другое – то, что не погаснет с рассветом.