Карамиау

      Свет в этом странном, иллюзорном пространстве разительно отличался от привычного Нанами освещения. Здесь не было ни агрессивного неона клубных вывесок, ни холодных люминесцентных ламп офисных коридоров, ни стерильной белизны его собственной ванной комнаты. Пространство было залито мягким, тягучим золотом предвечернего солнца, которое превращало пылинки в воздухе в крошечные искрящиеся звезды. Нанами сидел на широком светлом диване, чувствуя, как его плечи, обычно скованные железным напряжением, были непривычно расслаблены. Годжо лежал на его коленях с закрытыми глазами, его дыхание было глубоким, ровным и умиротворенным, словно он наконец-то нашел единственное безопасное место во всем Токио. В этом невозможном видении звезда «Паранойи» был лишен всей своей кричащей, вызывающей атрибутики: никаких перьев, обтягивающих тканей или блесток на скулах. На нем был надет просторный, невероятно мягкий на ощупь белый свитер, воротник которого сполз, обнажая бледную линию шеи.       Волосы Годжо оказались шелковистыми, прохладными и поразительно тонкими, они легко пропускали сквозь себя пальцы, отзываясь на ласку легким статическим электричеством. Каждое невесомое прикосновение к коже головы заставляло танцора чуть слышно, довольно выдыхать и инстинктивно прижиматься щекой ближе к теплой ладони. В этом жесте не было ни капли театральной покорности или скрытой провокации — только абсолютное, обезоруживающее доверие. Годжо посмотрел на Нанами снизу вверх долгим, кристально ясным взглядом, в котором читалась тихая нежность. Он казался ему не человеком, а чем-то почти нереальным — хрупким, светящимся изнутри, как образ, который художники пытаются поймать всю жизнь и неизбежно теряют, пытаясь перенести на холст. В эту мучительную секунду сновидения Годжо выглядел как существо, сотканное из света и воздуха — слишком чистое для того мира, в котором они оба существовали, слишком красивое, чтобы к нему можно было прикоснуться, не разрушив.       — Останься со мной, — прошептал Годжо, и его голос прозвучал низко. — Просто посиди так еще немного, Кенто. Мне так тепло с тобой.       Нанами наклонился ниже, словно подчиняясь не собственной воле, а тихому, неумолимому притяжению, чувствуя, как расстояние между их лицами сокращается до нескольких миллиметров. Он медленно провел пальцами по острой линии скулы, спускаясь ниже, обводя мягкую, теплую кожу, и с каким-то почти болезненным вниманием отметил, как длинные ресницы Годжо дрогнули и опустились, закрывая глаза в удовольствии. Он ощущал теплое дыхание Годжо на своих губах, вдыхал этот невероятно чистый аромат ванили и спокойствия. Ему хотелось закрыть глаза и раствориться в этом моменте навсегда, спрятать этого хрупкого, изломанного человека от всего мира и стать для него нерушимой стеной. Годжо в ответ едва слышно выдохнул, словно тая от нарастающего, тихого нетерпения. Сердце Нанами забилось ровно и сильно, переполненное чувством, которому он годами боялся дать даже мысленное определение.       Реальность разорвала это видение с безжалостностью мясницкого ножа.       Нанами распахнул глаза, судорожно втягивая в себя ледяной воздух спальни, словно утопающий, чью голову только что вытащили из-под воды. Он резко сел на кровати, сжимая пальцами дорогие, идеально выглаженные серые простыни с такой силой, что ткань жалобно затрещала. Пространство квартиры встретило его враждебным, мертвенно-бледным светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь плотные жалюзи. Золотое тепло рассеялось без следа, оставив после себя лишь оглушительную, звенящую тишину одинокого жилища и колотящееся о ребра сердце. Нанами согнулся пополам, упираясь локтями в колени и пряча лицо во влажных от холодного пота ладонях. Это пробуждение не принесло облегчения, какое обычно наступает после окончания страшного сна. Напротив, пробуждение само по себе стало величайшим кошмаром, потому что оно отняло у него нечто бесконечно ценное и вернуло в стерильную пустыню его собственной жизни.       В памяти с пугающей четкостью всплыло то мгновение — не как последовательность действий, а как ощущение. Тепло, которое просачивалось сквозь ткань, и эта странная, непривычная уязвимость, доверенная ему без всяких условий. Нанами вспомнил, как Годжо выглядел в этом свете: беззащитно открытый, с опущенными ресницами и едва слышным дыханием, словно ему действительно позволили наконец перестать держаться изо всех сил. В этих глазах, когда они на мгновение приоткрылись, не было ни игры, ни вызова — только отчаянная просьба о покое. И тогда, в этом нереальном пространстве, Нанами ясно понял, насколько хрупким казалось это состояние — как будто стоило ослабить хватку, и Годжо просто растворился бы, исчез, рассыпался бы песком между его пальцами. И именно поэтому ему захотелось наклониться ниже — не из желания подчинить, а из необходимости удержать звезду в своих руках.       Физическая боль от осознания потери была настолько острой, что Нанами тихо, задушенно простонал сквозь стиснутые зубы. Он привык контролировать свое тело, свои реакции и свои мысли с педантичной строгостью часового механизма. Но сейчас этот механизм разлетался на куски под тяжестью одного-единственного, совершенно невыносимого факта. Сон, лишенный даже намека на пошлость или физическое обладание, обнажил перед ним его истинную, глубоко спрятанную потребность. Ему нужен был Годжо. Не как модель для подвеса или объект доминирования, а как человек, о котором ему хотелось глубоко заботиться. Это осознание накрыло его тяжелой, удушливой волной экзистенциального ужаса. Нанами окружил себя правилами, чтобы никогда больше не испытывать той режущей боли, которую приносят человеческие привязанности. А теперь его собственное подсознание жестоко насмехалось над ним, показывая, что все эти годы он просто медленно задыхался в своей идеальной камере-одиночке.       В дни после несчастного случая на тренировке Нанами с механической точностью вернулся к привычной модели поведения, будто того утра на матах никогда не существовало. Он держал дистанцию, не позволял себе ни одного лишнего жеста, прячась за выверенной строгостью инструкций и расписаний. Это было проще — свести все к правилам, к безопасной, бездушной системе, в которой не оставалось места для того, что он тогда почувствовал. Но каждый раз, когда его взгляд случайно цеплялся за Годжо — в зале, в узких служебных коридорах клуба, — эта тщательно выстроенная конструкция рушилась. В этих коротких, почти незаметных пересечениях не было ни дерзости, ни показного превосходства — только какая-то приглушенная, затравленная настороженность, от которой у Нанами внутри что-то болезненно сжималось. Он ловил себя на том, что хочет отвернуться первым — быстрее, чем это сделает Годжо, — словно сам факт этого взгляда становился угрозой, вскрывающей то, что он с таким упорством пытался подавить.       Призрачное ощущение мягких белых волос под пальцами все еще обжигало подушечки его пальцев. Нанами опустил руки на колени, разглядывая свои ладони в полумраке так, словно видел их впервые. Этими самыми руками он несколько дней назад бросил Годжо на жесткий резиновый мат, трусливо сбежав от искренности, которую танцор рискнул ему предложить. Он вспомнил этот растерянный, по-настоящему уязвимый взгляд перед тем, как Годжо закрылся своей привычной колючей броней обиды. Глухое, тягучее чувство вины смешалось с тоской, образуя в животе тяжелый, болезненный узел. Нанами считал себя человеком, способным выдержать любой удар — будь то внешние обстоятельства или последствия собственных решений. Но эта тупая, давящая тяжесть в груди не имела ни четких границ, ни логического объяснения, и оттого становилась почти невыносимой. Он с неприятной ясностью осознал, насколько жалко выглядит вся его выверенная сдержанность — маска человека, которому якобы никто не нужен. Потому что прямо сейчас, в пустой, холодной спальне, он задыхался от тоски по тому, кого сам же оттолкнул.       Нанами взял телефон с тумбочки. Часы на экране показывали без четверти шесть утра — непозволительно раннее время для светских бесед, особенно с человеком, чей рабочий график заканчивался глубоко за полночь. Но внутренний зуд, требующий немедленных действий, не оставлял места для хороших манер. Он разблокировал экран, и яркий свет дисплея больно резанул по привыкшим к темноте глазам. Нанами открыл пустой чат с контактом «Годжо Сатору». Их переписка ранее ограничивалась только сухими, пересланными через администратора файлами с графиком. Пальцы Нанами, способные завязать сложнейший узел вслепую, сейчас откровенно дрожали, нависая над клавиатурой. Он набрал первую фразу, стер ее, набрал вторую и снова безжалостно удалил.       Он всегда относил слабость к непозволительной роскоши, но прямо сейчас чувствовал себя самым хрупким объектом во всем городе. Вся его хваленая взрослость и самодостаточность разбились вдребезги о простую потребность коснуться чужой щеки и услышать свое имя, произнесенное без насмешки. «Я должен все исправить», — пульсировала в висках отчаянная мысль. Но как извиниться перед человеком, чью уязвимость ты растоптал из-за собственного страха? Он знал, что прямые извинения Годжо воспримет как слабость или, что еще хуже, как жалость. Нужен был шаг назад, возврат к формальным договоренностям, чтобы дать им обоим возможность сохранить лицо.       «Я сожалею о своем непрофессионализме» — слишком прямолинейно. «Нам нужно поговорить о случившемся» — слишком давяще, Годжо просто проигнорирует это сообщение или ответит злой шуткой. Слова путались, расползались, отказывались складываться в нечто, что не звучало бы либо жалко, либо фальшиво. Нанами глубоко вдохнул, закрыл глаза на пару секунд, собирая в кулак остатки своей выдержки. Он должен был бросить якорь в привычную рутину, предложить Годжо вернуться на знакомое, пусть и опасное поле боя тренировочного зала. Его пальцы быстро, почти агрессивно выбили на экране короткую, предельно сухую фразу.       Нанами нажал кнопку отправки прежде, чем успел передумать. Крошечная зеленая галочка рядом с текстом подтвердила, что сообщение доставлено. И с этого момента время в квартире остановилось окончательно, превратившись в вязкую, прозрачную смолу. Нанами опустился обратно на постель, не выпуская телефон из рук, и уставился в темный экран. Ожидание было похоже на физическую пытку. Каждая минута тишины отдавала тупой болью где-то под ребрами, подпитывая самые мрачные сценарии в его голове. Годжо мог спать. Годжо мог сбросить звонок или отправить его в черный список. Годжо мог показать это сообщение кому-то и долго, издевательски смеяться над жалкими попытками Нанами восстановить контроль над ситуацией. Он чувствовал себя приговоренным, ожидающим удара топора, и эта беспомощность сводила с ума.       Личное сообщение от Нанами Кенто: «Сегодняшняя тренировка в силе?»

***

      Воздух в спальне квартиры в районе Минато казался густым, почти осязаемым, пропитанным тяжелыми запахами остывающего пота и смятого хлопка. Раннее утро только начинало окрашивать небо за панорамными окнами в холодные, пепельно-синие тона, скрывая очертания спящего мегаполиса. Сугуру лежал на спине, раскинув руки поверх скомканного темно-серого одеяла, и мерно, глубоко дышал, позволяя своему пульсу медленно возвращаться к нормальному ритму. Его пальцы неторопливо заскользили по обнаженной спине Годжо, огибая старые, воспаленные бледные борозды, оставленные грубым джутом. Сугуру помнил, как тот вернулся в квартиру: промерзший до костей, с разбитой губой и абсолютно пустыми, мертвыми глазами человека, у которого вырвали сердце. Ему всегда было особенно тяжело видеть Годжо таким — лишенным своей ослепительной оболочки, слишком настоящим в своей боли. Жизнь с завидной настойчивостью сталкивала Годжо с горечью и потерями, и каждый раз Сугуру оказывался рядом, собирая его заново, как будто это было частью негласного, давно принятого долга. Бармен не задавал тогда лишних вопросов, он просто набрал горячую ванну, смыл с него запах горького масла и позволил ему сломаться в своих руках, растворяя накопившуюся истерику в громких, надрывных стонах, похожих на имя Нанами.       Их секс никогда не был актом романтической страсти в общепринятом, кинематографическом смысле этого слова — он скорее напоминал сложный ритуал экстренного заземления. Для Сугуру это являлось способом проявить заботу на самом базовом, физиологическом уровне, дать Годжо возможность выкричать свою боль в подушку, пока чужие пальцы методично доводят его до состояния блаженной пустоты. Для Годжо это, в свою очередь, становилось редкой возможностью снова почувствовать себя нужным — не как объект желания или источник восхищения, а как человек, которого по-настоящему выбирают, которому дают право на слабость и которого, несмотря ни на что, не отталкивают. Между ними не существовало ни капли ревности, ни собственнических инстинктов, ни тех удушающих обязательств, которые обычно разрушают человеческие судьбы. Они были вместе так долго, что их жизни сплелись в неразрывный, сложный узел из общих тайн, долгих разговоров на кухне и спасенных жизней друг друга. Они любили друг друга той абсолютной, платонической любовью, которая возникает только между людьми, выжившими в одной траншее и знающими наизусть всех демонов партнера.       Они сошлись, когда Годжо еще учился в театральной академии, изводя себя многочасовыми репетициями у балетного станка до кровавых мозолей и голодных обмороков. Его амбиции были необъятными, его талант кричал и требовал выхода, но классический театр отвергал его слишком яркую природу, пытаясь втиснуть в тесные рамки академических канонов. Сугуру в то время только начинал работать в барах, предпочитая оставаться в тени и наблюдать за людьми из-за стойки, изучая их слабости и пороки с отстраненным спокойствием. Он стал для Годжо единственным слушателем, который не затыкал уши от его бесконечных, громких жалоб на несправедливость мироустройства.       Их первый секс не был результатом внезапно вспыхнувшей страсти или пьяной ошибки на вечеринке. Это произошло после очередного провального просмотра, когда Годжо, раздавленный безжалостной критикой режиссера, пришел в крошечную съемную квартиру Сугуру в состоянии полной фрагментации личности. Он метался по тесной кухне, размахивая руками и кричал, не в силах справиться с бушующим внутри ураганом разочарования и злости. Сугуру тогда просто поймал его за запястья, прижал спиной к холодильнику и заставил посмотреть себе в глаза, не произнося ни единого слова утешения. Этот спокойный, тяжелый взгляд сработал как выключатель, мгновенно обесточив истерику Годжо и превратив ее в острую потребность раствориться в чужом тепле. Это стало спасением, но лишь на время.       С годами, по мере того как танцор погружался в болото клубной жизни и его эго разрасталось до катастрофических масштабов, одной только безопасности стало критически мало. Проблема заключалась в том, что Сугуру был слишком мягким, слишком текучим и всепрощающим, как вода, принимающая форму любого сосуда. Он подстраивался под настроение Годжо, смягчал углы и всегда оставлял право выбора за ним. Сугуру никогда не ставил жестких ультиматумов, никогда не применял настоящей, бескомпромиссной силы для подавления воли друга. И именно это стало плодотворной почвой для того, чтобы Годжо довел себя до той грани, на которой они находились сейчас. Сугуру был его убежищем, теплым пледом в зимнюю ночь, но плед не мог стать фундаментом для рушащегося здания.       Психика Годжо напоминала расширяющуюся вселенную: лишенная внешних ограничений, она стремилась заполнить собой все доступное пространство, разрушая себя изнутри. Он доводил персонал клуба до белого каления, тонул в беспорядочных связях с каждым незнакомцем в баре, кто хотя бы на мгновение смотрел на него с нежностью, и питался чужими разбитыми сердцами, неизбежно доводя в итоге лишь себя до нервного истощения. Ему не нужен был кто-то, кто просто согласится терпеть его выходки, ласково гладя по голове после очередной истерики. Он отчаянно жаждал встретить бетонную стену, о которую можно было бы вдребезги разбиться. Ему требовался человек, способный посмотреть на главную звезду Аоямы не с пониманием, а с абсолютным, непоколебимым равнодушием к его статусу. Человек, который скажет твердое «нет» и заставит этот отказ проглотить, не оставив ни единого шанса на апелляцию. Годжо хотел, чтобы его лишили права голоса, чтобы его заставили дышать по команде, чтобы его наказали за каждую попытку проявить самостоятельность. Он хотел быть сломленным, растоптанным и заново собранным по чужим, правильным чертежам, потому что свои собственные он давно потерял.       Именно поэтому появление Нанами Кенто в стенах клуба стало для Годжо ментальным концом света. Мастер шибари был полным антиподом Сугуру: он являлся воплощением математического расчета и геометрии. Нанами не пытался подстроиться или понять — он просто диктовал свои условия с неотвратимостью гравитации. Его жесткие правила, его ледяной взгляд за стеклами очков — все это обещало ту самую фундаментальную структуру, которой Годжо был обделен с самого рождения. Когда Нанами затянул на его груди первый узел из грубого джута, Годжо впервые в жизни почувствовал, как его внутренний хаос сталкивается с непреодолимой преградой. Этот отказ от собственной воли, переданной в руки человека, который знал, что с ней делать, вызвал у Годжо такой выброс адреналина, с которым не мог сравниться ни один, даже самый яркий оргазм в постели с лучшим другом. Сугуру мог заставить его стонать, мог связать его руки галстуком в порыве страсти, но он всегда делал это с оглядкой на самочувствие Годжо. Нанами же предлагал абсолютную, бескомпромиссную власть, где безопасность модели обеспечивалась не нежностью, а строгим, ледяным контролем.       Годжо любил Сугуру так сильно, как только было способно его искалеченное сердце: любил его тихий голос, его красивые глаза и его бесконечное терпение. Но эта любовь была больше похожа на благодарность выжившего солдата своему полевому медику, который раз за разом сшивает его раны, не запрещая возвращаться на линию огня. Сам Сугуру прекрасно знал свои собственные ограничения. Он был слишком склонен к компромиссам и слишком любил свою свободу, чтобы взвалить на себя ответственность за абсолютный контроль над чужой жизнью, даже если это была жизнь его друга. Он доставлял Годжо удовольствие, прижимая его к матрасу и заставляя плакать от напряжения, но это была лишь игра — обоюдное согласие на временную смену ролей. Настоящее подчинение требовало жесткости, граничащей с жестокостью, непреклонной воли и готовности ломать чужое эго ради высшей цели. Этими качествами обладал Нанами, и именно поэтому Годжо так тянулся к нему, игнорируя всякий инстинкт самосохранения.       Резкая, дребезжащая вибрация разрушила хрупкую тишину спальни, заставив обоих мужчин инстинктивно вздрогнуть.       Звук исходил от смартфона Годжо, брошенного на прикроватную тумбочку где-то между наполовину пустой бутылкой воды и смятой упаковкой презервативов. Он с тяжелым вздохом оторвал голову от плеча Сугуру, оперся на локоть и потянулся длинной рукой к источнику шума. Его зрачки расширились, почти полностью поглощая радужку, когда он сфокусировал взгляд на имени отправителя. Легкая, сонная расслабленность мгновенно испарилась, уступив место предельной мышечной концентрации, словно танцор снова оказался под прицелом софитов на главной сцене. Губы, искусанные и припухшие после недавних поцелуев, плотно сжались в тонкую линию.       — Это от него, — тихо произнес Годжо, и его голос прозвучал неестественно хрипло, лишенный любых своих фирменных, дразнящих интонаций. Он не назвал имени, но в этом не было никакой необходимости: в радиусе тысячи километров существовал лишь один человек, способный вызывать подобную реакцию.       Сугуру перевел взгляд на потолок, чувствуя, как в груди разливается тяжелое, тягучее чувство глубокой печали за этого невероятного, но несчастного человека. Бармен знал о Нанами достаточно, чтобы составить вполне объективный психологический профиль: блестящий профессионал, человек строгих принципов, обладающий острым умом и пугающей дисциплиной. В теории мастер шибари представлял собой идеальную пару для разрушительного цунами по имени Годжо Сатору. Он обладал достаточным внутренним стержнем, чтобы не прогибаться под давлением звездного статуса, и достаточной властью, чтобы заставить его замолчать.       Он прекрасно понимал механику того, что произошло в тренировочном зале, даже не присутствуя там лично. Нанами выстроил вокруг себя идеальную, стерильную крепость из правил и протоколов, защищаясь от любой эмоциональной привязанности. Когда Годжо пробил эту защиту своей отчаянной потребностью в нем, мастер банально запаниковал, выбрав тактику грубого физического отторжения вместо того, чтобы принять ответственность за свои чувства. Эта трусость взрослого, казалось бы, состоявшегося человека вызывала у Сугуру глухое раздражение, смешанное с желанием лично высказать мастеру пару слов о его профессиональной этике.       Пальцы Годжо замерли над клавиатурой, дрожа так сильно, что ему потребовалось несколько секунд, чтобы просто попасть по нужным буквам. Сугуру видел, как танцор набирает текст, стирает его, зажмуривается на мгновение, пытаясь подавить подступающую тошноту, и снова начинает печатать. В этот момент Годжо выглядел не как прекрасный ангел клуба, а как потерянный ребенок, который пытается склеить разбитую любимую игрушку, делая вид, что она ничуть не пострадала. Фальшивая, звенящая бравада, которую Годжо вкладывал в свой ответ, ощущалась почти физически, вызывая у бармена горечь во рту.       — Ты не обязан этого делать, — негромко произнес Сугуру, прерывая затянувшуюся тишину. Его голос звучал ровно, глубоко и предельно успокаивающе, как вода, омывающая острые камни. — Ты не обязан возвращаться туда и позволять ему снова вытирать об тебя ноги только потому, что он прислал тебе сообщение в шесть утра.       Годжо замер, не нажимая кнопку отправки. Он медленно повернул голову к Сугуру, и свет от экрана телефона придал его бледному лицу почти призрачное выражение. В его глазах плескалась такая концентрированная, неприкрытая боль, что бармену захотелось отвести взгляд, чтобы не вторгаться в эту зону разрушения. Но Сугуру выдержал этот контакт, сохраняя на лице выражение спокойного, безоговорочного принятия.       — Я должен, — прошептал Годжо, и в этом шепоте не было ни грамма сценической позы, только голая правда. — Если я откажусь сейчас, я навсегда останусь для него просто капризным мальчишкой, не способным держать удар. Я хочу, чтобы он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел, Сугуру. Не на мою сценическую маску, а на меня самого.       За эти же дни он успел убедить себя, что все уже закончилось, даже толком не начавшись. Их редкие пересечения в клубе — короткие, выверенно нейтральные, почти официальные — только укрепляли это ощущение. Нанами не задерживал на нем взгляд дольше необходимого, говорил сухо, по делу, и именно это подчеркнутое равнодушие звучало громче любого отказа. Годжо почти слышал, как это произносится вслух: спокойным, ровным голосом, без тени эмоций — что работать с ним невозможно, что он не держит себя в руках, что подобное поведение недопустимо.       Где-то глубоко внутри это ощущалось почти унизительно: он, привыкший держать чужое внимание на кончиках пальцев, срывался по одному короткому сообщению, по сухой строчке без эмоций, как подросток, которому впервые ответили взаимностью. За эти несколько дней ожидания Годжо успел измотать себя до предела — ловил каждый звук, проверял телефон чаще, чем позволял себе признавать, и тихо, почти незаметно для самого себя, гнил в этом ожидании, не в силах ни отпустить, ни сделать шаг навстречу первым.       Он резко нажал на экран, отправляя сообщение, и немедленно бросил телефон обратно на тумбочку, словно аппарат внезапно раскалился добела. Годжо судорожно выдохнул, его плечи опустились, теряя напряжение, и он снова лег, прижимаясь всем телом к горячему боку Сугуру. Он спрятал лицо на груди друга, зарываясь носом в темные волосы, словно пытаясь скрыться от последствий своего собственного решения. Сугуру чувствовал, как бешено колотится сердце Годжо о его ребра, как прерывисто и тяжело вздымается его грудная клетка.       — Он боится тебя не меньше, чем ты боишься его, — произнес Сугуру, его рука скользнула по плечу, успокаивающе поглаживая напряженные мышцы на лопатках Годжо. — Люди, которые выстроили свою жизнь вокруг тотального контроля, больше всего на свете ненавидят тех, кто способен этот контроль разрушить одним своим присутствием. Ты для него — стихийное бедствие, Сатору. А он просто пытается сделать вид, что прогноз погоды ошибся.       Годжо издал тихий, горький смешок, больше похожий на всхлип, и его дыхание обожгло кожу на груди Сугуру. Танцор слегка приподнялся на локтях, нависая над ним. В полумраке его глаза казались почти черными, в них читалась бесконечная усталость человека, который ведет войну на два фронта: против собственной природы и против чужого равнодушия. Он посмотрел на лицо Сугуру с таким пронзительным, благодарным выражением, какое никогда не доставалось восторженной публике клуба.       — Что бы я без тебя делал, — прошептал Годжо, и в этих словах заключалась вся глубина их многолетней, неразрывной связи. Он не ждал ответа — это была простая констатация факта, признание того, что без этого спокойного, рассудительного человека его жизнь давно превратилась бы в пепел.       Взгляд Годжо упал на его собственный смартфон, лежащий на прикроватной тумбочке, черный экран которого скрывал то самое утреннее сообщение от Нанами. Одно лишь воспоминание об этих сухих, деловых строчках заставило сердце в груди забиться с болезненной, лихорадочной частотой. Мастер шибари запаниковал, оттолкнул его, проявил слабость, и Годжо прекрасно понимал этот страха. Нанами испугался собственной человечности, испугался того жара, который танцор вложил в одно случайное прикосновение к его руке. Но тот факт, что Нанами нашел в себе силы написать первым, предложив продолжить тренировки, говорил о многом. Он пытался восстановить контроль, загнать ситуацию обратно в рамки рабочих протоколов, делая вид, что между ними ничего не произошло. И Годжо был готов подыграть ему в этой иллюзии нормальности.       Личное сообщение от Годжо Сатору: «Конечно, Нанами-кун! В девять, как обычно. Постараюсь сегодня не падать на ровном месте».