Lollipop

Свет просачивался сквозь неплотно задернутые шторы — золотистый, утренний, тот самый, который в других обстоятельствах Тэхён любил за его мягкость и обещание нового дня. Сейчас этот свет казался насмешкой. Он открыл глаза медленно, с трудом возвращаясь из глубокого, тяжёлого сна без сновидений. Тело было чужим — ноющим, расслабленным до предела, с приятной тяжестью в мышцах, которая обычно приходит после долгого, изнурительного… Он не сразу вспомнил. А когда вспомнил — дыхание перехватило. Кожа помнила раньше, чем сознание. Тэхён чувствовал жар чужих ладоней на своих бёдрах, следы от пальцев, которые, наверное, уже превратились в синяки. Чувствовал покалывание там, где пирсинг в губе царапал шею, ключицы, внутреннюю сторону бёдер. Чувствовал вкус во рту — солёный, терпкий, чужой — и сглотнул, прогоняя наваждение. Он повернул голову, ожидая увидеть рядом тяжёлое, татуированное тело, ворох чёрных волос на подушке, широкую спину, которая казалась бесконечной в полумраке номера. Но кровать была пуста. Простыня рядом остыла. Ни вмятины от головы, ни тепла, ни тяжёлого дыхания, которое он запомнил почему-то лучше всего — глубокое, ровное, с лёгкой хрипотцой, как у зверя, который наконец насытился. Тэхён сел, и простыня сползла с его груди. Тело заныло — мышцы живота, внутренняя поверхность бёдер, поясница. Он поморщился, провёл рукой по лицу и замер. На подушке, там, где должна была быть голова Чонгука, лежало две вещи. Первая — нераспечатанный чупа-чупс. Клубничный. Ярко-красная обёртка с белым медвежонком блестела в утреннем свете, переливаясь фольгой. Конфета выглядела издевательски новой, нетронутой, словно её положили специально — взамен той, которую он выбросил в пепельницу. Вторая — клочок бумаги, вырванный, кажется, из барного счета. На нём кривым, торопливым почерком был нацарапан номер телефона. Цифры прыгали, буквы съезжали, и этот почерк был таким живым, таким человеческим, что у Тэхёна на секунду сжалось сердце. А потом пришла ярость. Она поднялась откуда-то из солнечного сплетения — горячая, липкая, как тот самый карамельный леденец, которым Чонгук водил по его губам. Тэхён схватил бумажку, сжимая её в пальцах, и прочитал номер ещё раз, словно пытаясь выжечь его в памяти, чтобы потом ненавидеть. Номер. Просто номер. Ни слова. Ни «позвони», ни «было хорошо», ни даже того дурацкого «принцесса», которым этот наглец клеймил его весь вечер. Ничего. Его использовали. Эти слова ударили в голову, как пощёчина. Ким Тэхён, наследник древнего рода, человек, перед которым пресмыкались самые влиятельные семьи города, — его использовали, как дешёвую… как вещь. Прижали к стене в клубе, заткнули рот леденцом, трахнули так, что он до сих пор не мог сидеть ровно, а потом ушли, не попрощавшись, оставив на подушке дурацкую конфету, как чаевые. Как будто он — шлюха, которой платят сладостями. Тэхён сжал бумажку в кулаке. Пальцы дрожали — от злости, от унижения, от того, что где-то глубоко, там, куда он отказывался заглядывать, было ещё кое-что. Обида. Острая, детская, совсем не аристократическая обида на то, что он проснулся один. Что его не обняли. Что он не увидел эти тёмные глаза спросонья, не услышал хриплое «доброе утро», не почувствовал, как татуированная рука обхватывает его талию и притягивает обратно в тепло. Он ненавидел себя за эту обиду. Тэхён разжал кулак, посмотрел на смятую бумажку, на чупа-чупс, который так и лежал на подушке, и принял решение. Он разорвал бумажку. Медленно, с наслаждением, на мелкие клочки, которые разлетелись по кровати белыми лепестками. Чупа-чупс он схватил, сжал в кулаке так, что хрустнула обёртка, и запустил в стену. Конфета глухо стукнулась об гипсокартон и упала на ковёр, оставив на стене едва заметное пятно. — Сука, — выдохнул Тэхён, и в этом слове было всё: злость, унижение, желание забыть, стереть, выжечь. Он встал с кровати, пошатываясь. Ноги дрожали — наследие ночи, которую он не мог вспоминать без того, чтобы низ живота не сжимался предательским теплом. В зеркале на противоположной стене он увидел себя: растрёпанный, с каштановыми волосами, которые слиплись в неровные пряди, с синяками на шее, которые Чонгук оставил, наверное, намеренно — там, где не спрятать под воротником. На бёдрах краснели отпечатки пальцев. На рёбрах — царапины от пирсинга, который этот… этот… Тэхён отвернулся от зеркала. Он нашёл свою рубашку — ту, которую Чонгук разорвал в клубе, — и с отвращением отбросил её в сторону. В шкафу отеля висел халат. Он натянул его, затянул пояс так сильно, что заболело под рёбрами, и прошёл в ванную. Вода была ледяной. Он встал под душ, закрыл глаза и позволил струям бить по лицу, по шее, по плечам, смывая с себя всё — запах чужих духов, привкус спермы во рту, который до сих пор не выветрился, и эту унизительную, липкую нежность, которая всё ещё жила где-то под рёбрами. Но тело не забывало. Под холодной водой, сквозь дрожь и мурашки, оно помнило. Каждое прикосновение. Как Чонгук держал его за шею — не больно, просто чувствуя пульс, как собственность. Как его пирсинг царапал внутреннюю сторону бедра, когда он раздвигал ноги Тэхёна. Как его пальцы — широкие, грубые, с татуировками на каждом суставе — гладили его живот, спускаясь ниже, и как он улыбнулся, когда Тэхён выгнулся навстречу. Запах. Тэхён замер под душем, прижимаясь лбом к холодной плитке. Запах Чонгука был везде — на коже, в волосах, в ноздрях. Табак, кожа, мужской пот и та самая клубничная сладость, которая казалась такой нелепой в этом огромном, татуированном теле. Этот запах въелся в рецепторы, смешался с его собственным, и теперь Тэхён чувствовал его даже здесь, под струями воды, которая должна была всё смыть. Он сжал кулаки, ударив ими по стене. — Забудь, — сказал он себе вслух. Голос прозвучал глухо, неуверенно, совсем не так, как он хотел. — Забудь его. Это был просто… просто… Он не нашёл слова. Потому что это не было «просто». Это было впервые. Впервые, когда его не вели за руку, не уговаривали, не смотрели на него как на хрупкую вещь из фарфора. Впервые, когда его взяли — грубо, жадно, без разрешения, без «можно», без всей этой дурацкой нежности, которая так надоела ему в постелях скучающих аристократов. Впервые ему было больно. И хорошо. И страшно. И… всё сразу. Тэхён выключил воду, встал мокрый, дрожащий, провёл рукой по лицу и посмотрел на своё отражение в запотевшем зеркале. — Ты — Ким Тэхён, — сказал он своему отражению. — Ты никому не позволяешь себя использовать. Ты ни по кому не сохнешь. И этот татуированный… этот… Он замолчал. Потому что не мог вспомнить даже имени. Они не обменялись именами. Всю ночь — ни одного имени. Только «принцесса». Только «ты». Только горячее дыхание и пирсинг в губе, который царапал кожу. Тэхён усмехнулся, и усмешка вышла горькой. — Он даже не сказал, как его зовут. А я… я позволил ему кончить мне на лицо. Он закрыл глаза, и перед внутренним взором снова вспыхнуло: Чонгук нависает над ним, тяжело дышит, сжимает член у основания, и первая горячая струя ударяет в щёку. Вторая — на губы. Третья — закрывает глаза, и Тэхён чувствует, как сперма стекает по ресницам, по скулам, смешивается со слезами, которые он не заметил… Он резко открыл глаза, оттолкнулся от раковины и вышел из ванной. Одевался он быстро, не глядя на кровать, на которой всё ещё лежали клочки разорванной бумажки. Нашёл в шкафу запасную рубашку — отель предусмотрел всё, кроме чувства собственного достоинства. Натянул брюки, которые вчера казались такими узкими, а сегодня висели на бёдрах, потому что он, кажется, похудел за одну ночь. На выходе он остановился. На ковре, у стены, валялся чупа-чупс. Красная обёртка, белый медвежонок, конфета, которая выпала из пластикового держателя, когда он швырнул её в стену. Тэхён смотрел на неё секунду. Потом подошёл, наклонился, поднял. Взял с собой. — Чтобы выбросить там, где не найду, — сказал он себе, сунув конфету в карман брюк. — Просто чтобы выбросить. Он вышел из номера, не оглядываясь. Прошёл по коридору, нажал кнопку лифта, спустился в лобби. Оплатил номер — своей картой, потому что Чонгук, конечно, даже не подумал об этом, — и вышел на улицу. Утренний город встречал его шумом машин, запахом кофе из ближайшей пекарни и обычной, будничной жизнью, которая шла своим чередом. Люди спешили по делам, кто-то разговаривал по телефону, кто-то пил кофе на ходу. Никто не знал, что у Ким Тэхёна внутри всё выжжено. Он сел в такси, назвал адрес и откинулся на сиденье, закрыв глаза. В кармане лежал чупа-чупс. Красная обёртка колола бедро, напоминая о себе. Тело помнило. Каждый синяк, каждая царапина, каждая растянутая мышца напоминали о нём. О том, как он стонал, выгибаясь навстречу, о том, как он просил «ещё», о том, как он открыл рот, когда Чонгук кончил, и поймал языком первую каплю. Тэхён сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Я забуду, — прошептал он одними губами. Он не забудет. Он знал это уже сейчас, сидя в такси, с чужим запахом на коже, с чужим вкусом во рту, с чужими следами на теле, которые будут сходить неделями. Он не забудет. Но он сделает вид. Он будет жить дальше, ходить на свои великосветские рауты, пить чай из фарфоровых чашек, улыбаться людям, которых презирает, и каждую ночь будет проклинать себя за то, что не спросил имя. Имя. Тэхён открыл глаза, посмотрел в окно на проплывающие дома и вдруг понял, что это — самое страшное. Он даже не знает, как зовут человека, который его сломал. Чупа-чупс в кармане стал тяжелым, как камень.