amertume de l'absinthe

Затемнённая маленькая комната. Деревянный пол надрывно скрипел под тихими шагами человека. В воздухе стоял затхлый аромат кислого пота, не менее резкого винного уксуса, что успел уже пропитать не только тряпку на лице у доктора, но и постельное, исподнее больного, стены. Казалось, нос лекаря уже пообвыкся, смирившись со стоящей вонью. Окна открыты. Зима стояла морозная. Нельзя долго выветривать, а иначе пациенту худо будет только. Помимо текущего недуга его проймет любая другая хворь. Он и без того слаб стал, покуда поймал эту. В трактатах наставника встречалась похожая. Тяжёлая, уж больно прилипчивая к духу человечьему. Язык от неё становится красным, словно малины гроздь, а кожа слезает, будто с ящерицы. Пурпурная лихорадка. Так её обозвал наставник Морье, ехидно улыбаясь своими маленькими мышиными глазками. Порой не хватало его тут, в мире живых. Вот он бы уж точно расправился с этой болезнью быстро и точно, как и подобает истинному лекарю. Рембо лишь блёклая замена. И при дворе его принимают за оную.

***

Пан вошёл, не позаботившись о том, чтобы оповестить заранее. Ни стука, как полагает этикет, ни даже голосом знак не подал, как это делали те же кухарки. Артюр про себя улыбнулся. Капитан кавалерийской гвардии, не культурнее поварихи. Нет, его не воспитывали в хлеву. Дело было совсем в другом. Он считал себя выше этих придворных замашек. Таким уж родился, а может, сделался с течением жизни месье Фаустен. Человек до мозга костей военный. Внешний вид об этом явно свидетельствовал. Один глаз закрыт глухой чёрной повязкой. Военная форма, казалось, ставшая частью его кожи. И грузное, осунувшееся от возраста лицо. Ему было около пятидесяти, но из-за военных действий, пережитых в молодости Пан состарился раньше. Ожесточился не только лик, но и душа. Чёрствый, крепкий мужчина, не знающий жалости ни к врагам, ни к союзникам. Про него поговаривают придворные дамы разное. Сердце у него из камня. Никого не признает, даже сына своего. Они с Полем внешне друг на друга не походили. Лишь носы одинаковые. Быть может, от матери Поль перенял больше. Пан давал такое объяснение, когда кто-то бестактно лез с расспросами. И дальнейший тон отбивал у собеседника желание узнать семейные тайны. Он словно ледяная скала. Молчаливая и холодная. Признает власть вышестоящих, но никогда не пресмыкается. И себя месье относил к тому же классу. Раз хозяин в части, то всё остальное его не волновало. Покои придворного лекаря — точно собственные. Рембо повернулся, всё ещё держа ступку, в которой был корень окопника, который он как раз толок. Поинтересовался, аккуратно возвращая посудину на законное место. Стол был завален кореньями, травами и различными порошками. Поинтересовался: — Месье Фаустен, — сделал формальный, вежливый поклон, — у вас ко мне какое-то дело? Щёлкнув каблуками жандармовых туфель, Пан отмахнулся: — Оставьте эти заискивания, — презрительно так протянул его грузный, сухой голос. Взгляд тяжёлый, такой, что у Рембо под ним плечи опускались. Одна фраза: — Лекарь, пойдёмте со мной. Но он не спешил повиноваться. Проверял: — Вы не здоровы? И было видно, что его это премного расстраивает. В части никто бы не спрашивал. Просто отправился следом. А тут лекарь смеет допытывать. Но если Пан хочет хорошего результата, то ему придётся открыть рот, да потрудиться описать причину, по которой так срочно понадобился лекарь. И он, казалось, поняв это, скрипя сердцем поведал: — Поль слёг. Рембо его помнил. Молодой гвардеец, которому совсем недавно мушкетская пуля попала в плечо. Не везёт ему. С военными обычно больше всего работы. Раны, ожоги, ампутации. Удивительно даже, как такого внешне крепкого жандарма смогла поразить болезнь. Делать нечего. Он повернулся к столу, начав собирать сумку. Сперва стандартные травы, помогающие выгнать недуг с потом, после чего — останавливающие воспаление. Между делом спросил, как и подобает хорошо обученному лекарю: — Давно? — Три дня уж, — отчитался Пан строгим тоном, будто докладывал. — Знахарку с кухни звали, цирюльника. Хуже лишь сделали. Артюру оставалось только вздохнуть. Взяв всё необходимое, он подошёл к ящикам. Вынул оттуда комплект униформы. Посмотрел на капитана обычным меланхоличным взглядом. Тот отошёл от прохода, дал пройти. Повёл по коридорам в дальние залы дворца. Там почти нет прислуги, поэтому поместить больного туда — вполне разумно. Не иначе месье Фаустен постарался. Другие бы не догадались. Он шёл за ним по извилистым коридорам, петляя из крыла в крыло. Никто не проронил ни слова. Про себя Артюр считал шаги Пана, тяжёлые, командирские. Изначальная информация была, а остальное предстоит узнать на месте, когда начнётся осмотр больного. В дальней комнате, накрытый толстыми одеялами, среди кучи подушек на кровати лежал молодой человек. Рембо надел перчатки, облачился в балахон. Пока делал всё это, говорил строго, потому что только так Пан понимал: — Если у него жар, то кутать нельзя. Мне нужен винный уксус, чистые перины, никого сюда не пускайте, даже прислугу. Сами тоже не ходите. Зараза может разлететься по дворцу. Тот кивнул. Понял. Ему не нужно повторять дважды. Взгляда в сторону сына Пан не бросил. Развернулся по уставу, зашагав прочь. Его дело нехитрое — позвать. Дальше эту битву возьмёт на себя Рембо.

***

Артюр, как бы то ни было, лекарем при дворе являлся. Считали, что сам Господь таким даром наделяет, а тот передаётся от отца к сыну. Но Морье детей не имел. Всю жизнь посвятил делу. Воспитал и его самого, дал кров, пищу, ум вложил в пустую голову юного пострелёнка. Остальное он уже должен был добрать сам. Это не первый и не последний его серьёзный пациент. Поль Верлен солдат, крепкий, широкоплечий юноша на вид лет двадцати пяти. Когда-то красивые блондинистые волосы из-за болезни зачахли, стали похожи на солому, которую стелят в хлеву лошадям. Довольно симпатичное лицо, пышущее молодостью, осунулось, глаза запали, губы высохли. Скулы приобрели чёткие, почти выпирающие очертания. Он не должен был жить. По всем наблюдениям Рембо и имеющемуся опыту, нет. Болезнь должна была забрать Верлена спустя неделю, иль две. Но сила духа этого человека поражала. А возможно, сам Господь помогал ему. Нужен ещё здесь, должен по земле бродить, вот и не забирал. Коли так, у Рембо ещё есть шанс вытащить его из цепких лап смерти. Он сделал всё так, как учил Морье. Вымыл полы уксусом, каждый раз, касаясь больного обмакивал в нём же руки. Впускал свежий воздух, убирал миазмы. Рот и нос закрывал тряпкой, вымоченной в винном уксусе, протирал больного каждые несколько часов, менял исподнее, поил. Жар не спадал, напротив, под вечер разгорался. Поль был слаб. Его начинало трясти, губы беззвучно размыкались в бреду. Дабы язык не запал, приходилось поправлять подушки, следить, чтобы Верлен не задохнулся. Эти дни Рембо почти не спал. Движения его стали механическими, словно у куклы на нитках, с которой играет ребёнок. Обтереть холодной водой шею, запястья. Там находятся сосуды, несущие кровь к сердцу. Положить на лоб тряпицу, с завёрнутыми в неё травами. Растолочь сухие коренья, листья. Напоить. Поль кашлял, мотал головой, отвар выливался сквозь приоткрытые от бессилия губы. Тёк на грудь, шею. Он брал тряпку, вытирал. Снова поил. Глотать больно, горло малиновое. Дышать трудно, на языке белый налёт. Сколько дней уже так прошло? Рембо потерял счёт. С тех пор, как Пан привёл его сюда, едва ли не под белы рученьки. Ночь, рассвет. Смена времени суток, которую он уже не замечал. Слишком устал. Но паника лекаря — смерть пациента. Слабость относится туда же. И в то же время, много ли толку от врачевателя, который без сил падёт ниц рядом с человеком, которого должен лечить? Рембо понимал, что долго ему так не протянуть. Он сел на низкую табуретку, вытянул ноги, облокотившись спиной на стену. Закрыл глаза. Но слух всё ещё остро улавливал каждую мелочь. Скрип половицы из-за распирающего её холода, тяжёлое дыхание пациента. Опять лихорадка начинает расти. Он поднялся. Тяжёлый балахон халата зашуршал под ногами. Намасленные воском перчатки захрустели. Артюр подошёл к постели больного. Прислушался. Тот хрипел, с каждым разом всё резче. На языке, должно быть снова скопился налёт. Стоит открыть ему рот и почистить. Рембо взял чистый лоскут. Намотал на палец. И только повернулся, чтобы приступить, как внезапно от лежащего на постели человека послышалось надрывное: — Лекарь… Он приподнял брови. Кожа, обвисшая на веках снизу подтянулась. У него снова начинался бред. Казалось, где-то за гранью сознания, Поль понимал, где он, что происходит, но не чувствовал времени. Артюр присел рядом с ним на кровать. Придержал подбородок одной рукой. Заговорил, твёрдо, но не строго: — Я здесь, Поль. Мне нужно, чтобы вы открыли рот, слышите? Понимаете, что я говорю? Но внятного ответа не последовало. Лишь сиплый стон. Как же ему понять, какое значение этому придал больной человек? Гадать не пришлось. Поль разомкнул губы, выдавливая: — Да. Ему это было легче сказать, чем любые другие слова. Язык при этом не шевелился, воздух свободно проходил. И этого достаточно, более чем, чтобы получить оценку состояния больного. Рембо кивнул, подкрепив полученную информацию голосом: — Понял. Не смыкайте зубов. Я начну чистить язык. Палец, обмотанный чистой тряпкой заскользил внутрь рта. Подобрался к самому корню языка. Из-за слоя белого налёта Верлен почти ничего не почувствовал. Он лежал смирно, но сил было мало. Артюр придерживал его челюсть второй рукой, чтобы та случайно не сомкнулась, зажав ему палец. Налёт сходил легко. Каждый раз он менял тряпку. Грязную кидал в судок с отходами. Пришлось извести где-то четыре штуки. Из-за перчатки палец был толще, чем стоило. Но, судя по тому, что Поль уже набрался достаточно сил для того, чтобы издавать звуки, кризис скоро минует. После острого периода болезни кожа у него на руках начнёт сходить кусками. Под ней появится розовая нежная плоть. А пока ему стоит ещё побыть рядом. Уже много дней единственным живым человеком, находящимся рядом с Верленом был Рембо. Это не проходило незамеченным. Когда тело в страдании, душа ищет тепла. Скупого, хотя бы немного, дабы согреться. И даже эта ноша пала ему на плечи. Сколько он ещё сможет вынести? Особенно в таком состоянии. Ему необходимо приготовить отвар. Ячменная вода, ромашка, кора дуба. Разлить в отдельные ёмкости. Артюр замер, глядя куда-то сквозь Верлена. Думал о приготовлении снадобий, вытяжек. Положив руку ему на грудь, сказал: — Глотать теперь будет легче. Сейчас дам питьё, — не строго, не профессионально. Просто как один человек другому. Как лекарь своему пациенту. Он встал, направляясь к столу, заполненному различными ёмкостями. Напряг расфокусированное зрение. Что ему нужно? Ромашка или кора дуба? Рембо зажмурился, покачав головой. Ячменная вода. Сперва напоить, потом давать лекарства. Поль пил почти сам. Глотал, точнее. Раньше его приходилось приподнимать, гладить по горлу, чтобы рефлекс сам собой сработал и вода потекла по желудку. Облизнув губы, собирая остатки влаги, Верлен вздохнул. Казалось, впервые с облегчением. Выздоравливал. Как жандарм он крепкий. Должен быстро встать на ноги. Рембо потянулся, дабы поставить чашу на маленький столик около кровати. Посмотрел в сторону больного. Ничего необычного. Спал уже, видимо. При виде его ослабленного тела глаза у Артюра сами собой закрывались. В нос бил запах уксуса. Ноги гудели. Усталость брала верх. Измученный организм врачевателя не вынес. Ему надо прикрыть веки. Ослабить бдительность. Язык у Поля почищен, запасть не должен. Он напоен. Кризис минует. Обязательно минует. Подогнув локоть, Рембо прилёг на него лбом. Голова упала на мягкую руку почти как каменная. И наступила тьма. Спасательная, успокаивающая. Это был даже не сон. Артюр просто провалился в забытье. В никуда, не видя снов, не чуя под собой собственного тела. Когда очнулся, уж смеркалось. Подхватился как ошпаренный. Голова пошла кругом. Маска сползла, обнажив половину лица. До него донеслись слабые стенания. Рембо повернулся. Шея отозвалась тупой болью. На кровати, пряча глаза, хрипел Верлен. Почти плакал. Хотя, может, снова лихорадка разобрала? Вечер ведь. Артюр снял одну из перчаток. Потянулся, наклонившись над ним. Положил руку на лоб. Горячий. Поль вздрогнул. Ещё крепче зажмурился, сцепил зубы. Он, смотря на него, нахмурился. Осторожно спросил хриплым ото сна голосом: — Поль? Вам нехорошо? Что-то ещё болит? Но тот мотнул головой. Тихо всхлипнул. Это озадачило только пуще прежнего. Рембо привстал, щупая одеяла, проверяя, всё ли в порядке. И рука наткнулась на что-то мокрое, холодное. Примерно в области паха. Осознание наступило моментально. И судя по тому, как Верлен себя вёл, это именно то, о чём сам Рембо подумал. Он ни слова не сказал в укор. Встал, откинув одеяло с объятого лихорадкой тела. Скомкал его, да бросил на пол. Пошёл за чистой тряпкой, набрал воды. Сел рядом, взглянув на Верлена. Заговорил ровно, поясняя, не осуждая: — Ну-ну… полно плакать. Ничего особенного. Тело болеет, страдает. Это можно поправить. Вашей вины тут нет. Но для человека дисциплины, солдата, который обязан стойко держать удары, такой конфуз ранит сильнее любой пули. Сам лекарь давно привык к тому, что человек мог обмочиться вне зависимости от статуса, характера и силы воли. Вслух, разумеется, этого лучше не говорить. Не стоит смущать Поля. Надо просто дать понять, что ему не противно от него, что в том, что произошло, нет вины больного человека. Он вытащил из-под него мокрую простынь, приподнимая таз, намочил чистый кусок ткани, протёр пах. Сменил бельё, периодически приподнимая тело Верлена на руки. Лицо его всё так же было красным. Иль от жара, иль от слёз. Он уложил его на чистую постель. Прислушался. Дыхание ровное. Надо проверить сердце. Лихорадка эта прежде всего бьёт по нему. Рембо протянул руку, раскрыв рубашку. Припал ухом к голой груди. Начал считать, чувствовал, как она пышет жаром под щекой. Сосредоточенно свёл брови к переносице. Шумов, лишних ударов нет. Значит, болезнь отступает, медленно, но верно. И в этот момент что-то тяжело опустилось на голову Артюра. Сверху раздалось натужное: — Лекарь… Он приподнялся, отняв ладонь, опустив её на постель. Не из вредности, из соображений профилактики. Не стоит голой коже Верлена соприкасаться с врачебным комзолом. Рембо спросил, наклонившись вперёд, чтобы лучше слышать: — Что такое, Поль? Ещё воды? Но тот мотнул головой. Аккуратно сделал вдох, стараясь не вызвать приступ кашля из-за боли в горле. Произнёс: — Я… не помню, — это стало неожиданностью. У него снова бред? Он наклонил голову в сторону, нахмурив чёрные брови. Остальная часть лица была спрятана за холщёвой тряпицей. Верлен поднял руку, потянулся к нему кончиками пальцев. Рембо прикусил губу. Опустил его ладонь обратно на постель. Пусть пик болезни почти пройден, но опускать затворки защиты рано. Спросил, показывая интерес иначе. Не тактильно, а словами. Врач лечит не только тело, но и душу: — Не помните что? На лице его отразилась тихая тоска. Он хотел видеть, что не один. Что с ним в болезни не только врач, но и человек. Поль сглотнул. Пожевав губы ответил: — Как давно… Но заканчивать не потребовалось. Рембо ответил незамедлительно: — Около двух недель. — И вы…? Он кивнул: — Да, за мной послал месье Фаустен. Он обеспечил меня всем, что было нужно, чтобы выходить вас. Поль замолчал. Закрыл глаза. Хрипло пролепетал одно только слово: — Отец. Именно ему первому стало известно о болезни, когда Верлену резко стало плохо во время построения, когда крепкая рука капитана придержала, уткнувшись в грудь. Артюр позволил себе немного опустить затворы, отделяющие их отношения как пациента и лекаря. Улыбнулся, пусть этого было не видно за плотной тряпкой. Посоветовал: — Отдыхайте, Поль. Ваше сердце бьётся ровно. Сегодня будет легче спать. И только он встал, дабы снова открыть окно, выпустить запах мочи и пота, как Верлен совершенно неожиданно заговорил, но уже не об отце: — Лекарь, вы… свет. Рембо обернулся. Если бы Поль минуту назад с ним не разговаривал, то можно было бы подумать, что у него снова бред. Но нет. Говорил тот совершенно ясно. В полном сознании. Более того, продолжил: — За вами иду. Он ещё ни разу не назвал Рембо по имени. Только лекарем и величал. А сейчас это. Пусть так. Если ему легче думать, что этот врачеватель — божий дар, то противиться этому не имеет смысла. Но больные всегда видели в нём спасителя. Старики иль дети. Всегда с благодарностью, обещали просить бога за него. Но делали ли они это, ему неизвестно. Пусть даже и нет. Рембо свою работу сделал, а остальное на волю случая. Верлен не спал. Он смотрел как фигура человека, укутаная в балахон распахивает ставни. Зрение не фокусировалось. Улавливало лишь движения. Холод прошёлся по коже. Комнату наполнил аромат морозной ночи. В свете тусклой лампы Поль видел, как руки лекаря снимают многочисленные слои тряпок с лица, с головы. Решил вдохнуть полной грудью, дать себе послабление. А он помнил всё в деталях, пусть чётко и не видел. Тот остался таким же, как и в их первую встречу. Тогда, в комнате Пана. Меланхоличный взгляд жёлтых глаз, кривой нос с бугром. Чёрные волосы, идущие волнами по широким плечам. Верлен закрыл глаза, оставляя в памяти этот образ. Пусть сон его будет спокоен.