Monello

В то утро он лежал у кромки бассейна, читал книгу и параллельно делал заметки на обрывке листа. Я наблюдал за ним, стараясь поймать его взгляд, но он был так увлечён, что даже не заметил, как я встал размять ноги. Я оставил ноты под деревом, где просидел всё утро. В голову не шло ничего, кроме мыслей об Оливере. О наших тайных встречах, о разговорах о музыке, книгах и досократиках. Я хотел сохранить в памяти каждую секунду его пребывания в нашем доме. Каждую его реплику и эмоцию на лице. Его взгляд, когда мы прятались в моей комнате. Его шутливый тон на завтраке с моими родителями, когда мы делали вид, что ничего от них не скрываем. Сегодня он не ходил к переводчице. День выдался особенно жарким, и нам всем хотелось спрятаться в тени и пить, пить и пить. Мафальда, наша кухарка, уже дважды приносила нам сок, но Оливер сказал ей, что и сам может дойти до кухни. Теперь он бегал туда каждый час, оставляя книгу лежать в опасной близости от воды. Когда он снова ушёл, я заглянул в неё и понял, что он практически ничего не написал. Заметки были небрежными и обрывочными, словно он терял мысль, как только та к нему приходила. О чём же он тогда думал всё это время? О том, что совсем скоро ему придётся вернуться в Америку? Дни в Италии хоть и тянутся долго, но рано или поздно подходят к концу. Все наши постояльцы неизменно грустят, когда шесть недель внезапно превращаются в одну. Им не хочется ехать домой и возвращаться в рутину серых городов. Для меня это лето тоже стало особенным. Я не хотел уезжать. Не хотел отпускать его и гадать, кому он будет принадлежать вдали от меня. Оливер вернулся раньше, чем я успел погрузиться в тоску. Со стаканом сока в руках и с совершенно серьёзным выражением на лице. — Пойдём плавать? — предложил я вопросительно. Он забрал у меня книгу и вздохнул, будто я заставлял его бежать марафон. — Мне нужно работать. Давай потом. Он мягко отодвинул меня со своего пути и снова улёгся на живот у кромки бассейна. Я постоял рядом с ним ещё пару минут, но понял, что он меня игнорирует. Мне стало обидно, и я готов был вытворить что-нибудь глупое. Например, прыгнуть в бассейн, чтобы брызги воды утопили его дурацкую книгу. Или отобрать у него сок и выпить тот до самого дна. Что угодно, лишь бы он обратил на меня внимание. Я ушёл в дом и сел за пианино, чтобы выплеснуть эмоции. Оливер всегда приходил послушать мою игру, и я надеялся, что это станет своего рода приглашением к диалогу. Но он не пришёл. Я играл переложение брамсовских вариаций на тему Генделя до тех пор, пока у меня не заболели пальцы. А после этого принялся наугад бить по клавишам так громко, что на звук прибежала Мафальда. Она спросила, всё ли у меня хорошо, а когда я не ответил, назвала меня monello и предложила сок. Я отказался. Оливер зашёл в дом, когда я был на грани отчаяния. Он улыбнулся кухарке, а в мою сторону даже не посмотрел. Это разозлило меня только больше, так что, пока он мило болтал с Мафальдой о американских рецептах, я сбегал наружу и украл его книгу. Я положил её на свою кровать, чтобы у него не осталось сомнений, а затем вернулся к нотам. Под дерево. — Ты не видел мою книгу? — громко спросил Оливер, когда наконец вернулся к бассейну. Я собирался молчать, но не выдержал и секунды. — Нет! Он долго прожигал меня взглядом. Кроме нас двоих, в саду не было никого, кто мог бы взять его книгу. Родители уехали в город, никто из соседей к нам не заглядывал. Моя причастность к преступлению была слишком очевидна, но он почему-то не решился меня обвинить. Пока он бродил по округе и смотрел себе под ноги, я делал вид, что работаю. Краем глаза я видел, как он бросал на меня любопытные взгляды, словно надеялся, что я выдам себя или подскажу ему, где искать. Затем он ушёл в дом. Мне хотелось пойти за ним следом и увидеть реакцию. А может, и провести его прямиком в мою комнату и показать, насколько я обнаглел. Мне хотелось, чтобы он увидел книгу на моей кровати и притворился, что не понял, как она там оказалась. Чтобы мы вместе посмеялись, а потом воспользовались моментом и остались наедине. Он вернулся спустя полчаса, держа в руках книгу. Я окинул его быстрым взглядом и уткнулся в ноты. Отчего-то мне не хотелось, чтобы он знал, насколько я им заинтересован. — Нашёл её у тебя в комнате, — сообщил он и приподнял книгу. Вторую руку он поставил на пояс, чем ясно показал раздражение. — Не знаешь, как она там оказалась? — Не имею понятия, — я смотрел в ноты, чтобы он не раскусил моего триумфа. Если бы не это, я бы выдал себя искренним обожанием, которое рвалось наружу каждый раз, когда Оливер обращал на меня внимание. Он молчал. Мне было трудно с этим справиться, так что я всё же взглянул на него. За его очками я не видел ничего, что могло бы подсказать мне, какое у него настроение. На секунду мне показалось, что я утомил его своей детской шалостью. Так очевидно выпрашивать внимание казалось неприличным для моего возраста. Совсем не удивительно, если он бросит мне своё любимое: «Давай» и уйдёт работать, будто ничего не случилось. Он делал это раньше, так что мешает ему сделать это сейчас? Плавки были красные — это значит, что Оливер сегодня невероятно взрослый. Резкий и решительный. И хоть моя колористическая теория давно потерпела крах, я всё равно надеялся, что он наденет синие — как в тот день, когда он забрался в мою спальню через балкон. Это бы дало мне надежду, но красный — это цвет его раздражения. Я всё испортил. — Увидимся наверху, — сказал он и тут же направился к дому. Это не было привычным «Давай», но звучало оно точно так же. Я бросил тетрадь с нотами на полотенце и вскочил следом. Оливер шагал быстро, и мне пришлось пробежаться. Когда я ворвался в свою же комнату, он сидел у изголовья по центру моей кровати, вытянув ноги. Я застыл в дверях, а он посмотрел на меня так, что у меня перехватило дыхание. Он не поступил бы так, если бы не хотел воспользоваться моментом. — Раздевайся, — приказал он, и я не поверил тому, что услышал. Он поддался на мою нелепую провокацию, хотя совсем недавно выставил меня за дверь за гораздо меньшее. Я спешно стянул футболку и избавился от плавок по пути к кровати. Оливер отложил книгу и раскрыл руки, словно приглашал в объятия. Я нырнул, не раздумывая. Меня смутило то, что сам он даже не попытался раздеться. Его прикосновения казались неуверенными, недостаточно приятными, словно он о чём-то раздумывал. Я попытался взять всё в свои руки, но он неожиданно надавил мне между лопаток и уложил животом поперёк своих бёдер. — Не стоит отвлекать меня от работы, — предупредил он таким же тоном, каким отмахивался от моих дерзких шуток. «Иди бренчи дальше» всплыло у меня в памяти. Неужели он передумал? Ответом стал неожиданный шлепок. Довольно болезненный — не такой, какими он в шутку награждал меня раньше. Я поёрзал, надеясь, что он отпустит меня, но следующий удар не заставил себя ждать. — Что ты делаешь?! —Я попытался обернуться, но он снова надавил мне на спину и так и оставил руку. Второй он погладил место удара, а затем шлёпнул снова. От обжигающей боли я замычал и дёрнул ногами. — Отвечаю на твой намёк уделить тебе время, — запоздало ответил он и ударил снова. А затем ещё раз и ещё. Он явно не собирался останавливаться, и я посчитал нужным сопротивляться. Я извивался, как пойманная змея. Оливеру это не сильно мешало, но когда я стал пытаться всерьёз, он отпустил меня. Я соскочил с него и едва не свалился с кровати. Мне отчаянно захотелось прикрыться, но в его взгляде я уловил наслаждение, которым хотел любоваться. — Тебя никогда не шлёпали? — спросил он таким будничным тоном, будто подобное происходило с каждым. Я отрицательно покачал головой и почувствовал, что щёки загорелись сильнее. Это было враньём лишь отчасти. В детстве я часто искал приключений, и не всегда думал о собственной безопасности. Иногда родители просто не могли сдержать эмоции, но они никогда не били меня так сильно и долго. В нашем доме не было правил — им не за что было меня наказывать. — Это удивительно, учитывая твою тягу к мелким пакостям. — Ты извращенец, — обвинил я и тут же пожалел об этом. Оливер перестал улыбаться. — У вас в Америке это считается нормальным? — Иногда. Тебе совсем не понравилось? Мне было сложно ответить. Рука у него была тяжёлая, но я бы соврал, если бы сказал, что не представлял, как он сделает это со мной. Я бы принял от него, что угодно. — Немного, — схитрил я, и он вновь проявил интерес. — Это больно. — В этом и смысл. На что ты надеялся, когда украл мою книгу? Я бы не стал награждать тебя за то, что ты меня провоцируешь. Он поманил меня пальцем, и я, словно во сне, вернулся к нему на колени. Я бы ни за что не признался об этом вслух, но мне отчаянно хотелось, чтобы он сделал то, что ему нравится. Заставил меня выдержать это, несмотря на боль и слёзы, а затем вознаградил лаской. В этот раз он бил гораздо слабее. Его ладонь стала очень горячей. В перерывах между шлепками он проводил ей по моей спине или касался бёдер. Словно дразнил. На все мои попытки перевернуться и раздеть его он отвечал более резким ударом, от которого мне хотелось кричать. — Я не брал твою книгу, — сказал я, когда молчание показалось неловким. Он остановил ладонь на месте последнего удара и удивлённо хмыкнул. — Должно быть, это была Мафальда. — Я всё время разговаривал с ней на кухне. Его ладонь исчезла, но прежде, чем я успел бы обернуться, он надавил второй рукой мне на спину, а сам потянулся за книгой. Я проследил за тем, как она исчезает из поля моего зрения, и вскрикнул от нового уровня боли. Он шлёпнул меня книгой. — Постарайся не шуметь, — попросил Оливер и продолжил порку. Надежда на то, что мне достанется что-то, кроме боли, гасла с каждым новым ударом. Он действительно наказывал меня, а не поощрял. Когда из моих глаз непроизвольно полились слёзы, он остановился и принялся меня успокаивать. Я чувствовал себя маленьким ребёнком. Он обнял меня и прошептал, что я отлично справился. Он вытер мои слёзы, а потом поцеловал и с сожалением отпустил. — Мне надо работать, — извинился он. — Твой отец начал что-то подозревать. Не про нас, но про моё увлечение чем-то, кроме наших с ним исследований. Я задержал его на целую неделю, потому что не могу перестать думать о тебе. Мне было очень приятно это слышать. Из-за меня он не может работать. И я не могу работать из-за него. Мы идеально дополняем друг друга. — Иди бренчи дальше, — бросил он мне, поднимаясь с кровати. — Что это было? Моцарт? Я улыбнулся и встал вслед за ним. Пальцы не слушались, и я с трудом натянул шорты. — Гендель. — Эти бестолковые удары по клавишам? — Я играл так, если бы его играл ты. Он смешно удивился, а затем сделал шаг в мою сторону и попытался продолжить порку. Я увернулся, едва сдержав смех. — Давай, — отмахнулся он и скрылся за дверью.