Рекуперация

      Они знакомятся в школе, когда на одной из перемен в Петра врезается белокурый мальчишка. Кажется, на класс младше самого Карасёва:       — Куда прешь, малявка?              На старшего поднимается пара голубых глаз, в которых не находится ни капли страха:       — А ты чё встал посреди коридора, дылда?              — Чё сказал?              В тот день они дерутся за школой, а затем раскуривают сигарету на двоих.              — Звать-то тебя как, шпана? — старший кровь на асфальт сплевывает, глядя, как бордовые разводы марают тротуар. Смешно: его отделал мелкий. Причем отделал не слабо.              — Валя.              — Будем знакомы, Валя, — Карасёв руку тянет, но встречает лишь испепеляющий взгляд: — Ну, чё тебе ещё?              — Имичко, — клуб дыма вырывается изо рта. Разбитая губа ноет, ровно как и побитое тело. У старшака удар поставлен. Это блондин понял сразу.              — Петр.              Чужая ладонь жмёт протянутую, скрепляя расплывчатый пакт. Сегодня Петя узнает о девятикласснике Вале, который занимается боксом и участвует в уличных боях. О Вале, который тут же заполняет сознание, копясь эмоциями в сердце.              Время идёт, и обоих затягивает жизнь улицы. Обоих принимают в группировку и обоих учат правильным понятиям. К старшему тут же цепляется отцовское погоняло: «Карась» только немного уточненное приложением «младший». А вот Валя очень долго ходит без клички. Не может он ни авторитет себе у старших заработать, ни выделится среди многолицей толпы. Не может, до одного весеннего дня.              Опять стычка с одной из соседних группировок. Идут стенка на стенку, только противник хитрее оказывается: вместо положенных арматур, кортиков и подручных средств кто-то из авторов приносит пистолет. Макаровым в их-то время никто удивлен не был, но это сильно смещало фокус сил, что травило душу и сознание.              — Ну чё, чушпаны, балакать будем, али как? — раздается грозный голос одного из суперов. Петя тогда струснул: нутро сжалось, захотелось в коммунальную квартирку, к родной маме под юбку. Валя спокойно окинул всех взглядом и спрятал руки в карманы: ножик приятной тяжестью лизнул ладонь.              — Да нахуй нам твоя балакалка! — кто-то из своих уже на взводе и, очевидно, забывает фильтровать базар.              — Хорошо. Тогда вперёд, — сказано было мерно, с холодным расчётом. Чужаки, будто сорвавшиеся с цепи собаки, тут же ринулись в бой. Карасев сразу получает в живот, но успевает отключить одного амбала прицельным ударом в висок. Младший спокойно уворачивается, стараясь ближе подобраться к автору не из своих рядов. Ещё несколько однотипных людей в кожанках... Карасёв ударяет, его бьют в ответ.              Двор оглушает громкий выстрел, даже вороны покидают насиженные ветки. Петя в испуге оборачивается, пропуская удар в челюсть. Парень валится на землю, стараясь выцепить место, откуда идёт звук. Там знакомая зелёная ветровка ярким пятном выделяется на фоне говна и панелек. Блондин стоит над трупом, пока из пистолета выходит дымок, а из головы бывшего автора — мозг. Тело красит талый снег в красный, ознаменовав конец бойни.              — Хули встали?! Бегом!              Толпа рассеивается. Карасёв сбегает едва ли не первым. Обгоняют его лишь ребята помладше, и в заброшку он ступает где-то в середине бригады. Знакомый заходит практически последним.              — Малой, — тут же обращается свой главарь. Валя поднимает голову, показывая: слушаю, — Ходь сюды.              Парень делает несколько шагов, пробираясь сквозь толпу, и останавливается в полуметре от автора. Тот подходит сам и кладёт руку на плечо, оказывая уважение, да тянет раскрытую ладонь:       — Табельное сдаём.              По толпе проносится лёгкий гогот, но младший лишь исполняет приказ. Макаров тяжестью давит на руку, а избавление от него кажется едва ли не божьим благом.              — Ну чё, пацаны? Прошу любить и жаловать, — мужчина оглядывается по сторонам, цепляя взглядом календарь с обнаженной женщиной, там в красный круг обведена дата «15 апреля»: — В наших рядах полноправный гражданин, — старший за плечо к толпе поворачивает, хлопая по дельтовидной мышце: — Апрель!              Гул раздается из каждого угла обветшалого здания, а парень скромно улыбается, показывая ряд окровавленных зубов: он — часть стаи, с новым днём рождения.              Петр после сборов вылавливает младшего у забора их школы. Тот курит, искоса поглядывает на подошедшего.              — Ну как ты?              — Я человека грохнул, — голубые глаза затягивает дымкой, а их обладатель, кажется, совсем не может прийти в себя. Карасёв стоит молча, не зная, что ему и сказать. Так и курят они оба уже по обыкновению, одну сигарету на двоих, пока на город не опускается совсем мрак.              Младший окурок выбрасывает, придавливая носком ботинка:       — До завтра, Петь, — меланхолично прощается блондин и вновь сет руки в карманы.              — Свидимся, Апрель.              Валя на кличку улыбается, будто пробуждаясь ото сна, но тут же натягивает на лицо маску безразличия: салютует напоследок и скрывается в арках домов.              

***

      — В смысле? — младший в глаза зелёные заглядывает, стараясь найти там ответ.              — В прямом, Апрель, я под крыло Михалыча ухожу, — старший ногой по бетонной плите постукивает, пока под кожанку пробирается сквозняк.              Названный глаза потерянные поднимает, грустно оглядывая друга. Тот изменился, вытянулся, подрос. Совершал такие дела, за которые пора бы уже по-хорошему сидеть, да и сам Валя не лучше. Оба накуролесили на две жизни вперёд.              — Ладно, Петь, бывай. Может быть, свидимся когда-нибудь по одну сторону баррикад, — вновь руки в карманы по старой привычке.              — Погоди немного, — Карасёв спрыгивает с блока и подходит вплотную. Блондин совсем незаинтересованно оглядывает фигуру напротив себя, а затем издает задушенный звук: старший кольцо рук плотно сжимает, обхватывая мертвой хваткой.              — Ты как будто прощаешься, — ладони тепло обвивают торс, пока младший собирает мельком чужой запах с виска. Старш сейчас кажется миражом, и, чтобы не потерять его из памяти, приходится сейчас впитывать аромат сигарет и чего-то свойского всеми рецепторами. От Петра всегда пахло домом, металлом и опасностью. К этим ароматам Апрель давно привык, из-за чего они становились до глубины души родными. Сердце пропускает гулкий удар, такой, что, кажется, даже старший обращает на него внимание. Так, наверное, отражается боль от стенок миокарда.              — Не дури, — руки сжимают с новой силой, а затем вероломно отталкивают, поселяя между ними расстояние в две тысячи ярдов: — И не сходи с ума.              Апрель серьезно кивает: ему действительно до ближайшего дурдома рукой подать. Как так получилось, что человек, прошедший с ним процесс пришивания, первое убийство и ещё очень много чего, его оставляет? И почему от этого настолько трещит сердце?              — Не буду.              — Вот и молодец, — последние слова улетают в воздух и печатью ложатся на память. На образ старшего, ушедшего зыбким воспоминанием из памяти.              Петр будто пропадает: нет больше его голоса, нет шуток дебильных, нет присутствия. ''Если людям не суждено быть вместе, то даже проживание на одной улице не приведет к встрече''. Валя долго петляет по дворам, надеясь просто… Увидеть? Но даже этим жизнь его не одаривает. Свое существование становится каким-то серым и безвкусным: люди, смерти, драки. И так по кругу. Раньше можно было весело гоготать с Петром, глядя на то, как младшие возраста пытаются научиться драться. Теперь лишь тишина: всеобъемлющая и темная.              

***

      Как начинает употреблять, Апрель не помнит и сам: меняется компания, жизненные ориентиры, принципы. То, против чего раньше он был яро против и за что бил лица, теперь с ним каждый день бок о бок. Первитин предлагают сразу, а Валя, не видя причин отказаться, принимает, да так и остаётся в безоблачной эйфории, где каждый день – как праздник. Так и живёт молодой человек, пока однажды ворона не приносит на хвосте весть:       — Тебя Карась искал.              Поплывший взгляд останавливается на вошедшем подчинённом, таком же дерганном, как и он сам.              — Карась? А он разве не сидит?              Такие вести доходили до блондина достаточно давно. Что поныне с его первой любовью, он абсолютно не знает. Апрель долго принимал себя и свои чувства, а затем просто загасил их наркотиками. Так было проще и понятнее. И как итог горького чувства: он едва ли может вспомнить себя.              — Младший вышел на днях. Старший как два года в могиле, — смех прерывает рассказ, — ни кола, ни двора. Тебя хочет увидеть, начальник.              — «Как интересно». Когда?              По рукам проносится дрожь то ли от веществ, меняющих сознания, то ли от предвкушения. Давно они не виделись. Очень давно.              

***

      Петя выходит из темной BMW, слепя своим прикидом. Не такого с зоны ждёшь. Апрель на веселе подбегает к старому знакомому, едва не накидывается с объятьями. Карасёв сохраняет дистанцию, а затем берет за шкирку. Долго отчитывает, толдыча о товарищах блондина и о его новом ''хобби''.              — Чтобы я этой хуйню больше не видел, если вы хотите работать со мной. Ясно? — слюна ядом скапливается в уголках рта, да так, что приходится сплевывать.              — А разве это не ты пришел к нам помощи просить? — старая обида просачивается через барьер эйфории. Он оставил. Он бросил. ''Бросил и не разу не захотел даже увидеться!'' — лихо подкидывает подсознание.              — Ладно, сам разберусь. Ещё с торчками договариваться, — Петр на шаг отступает, но блондин хватает за инородно-белый рукав пиджака и начинает лепетать:       — Ладно-ладно, мы согласны. Чё надо?              Мужчина замирает, оборачиваясь. Младший видит, как свет бежит по белесому костюму, вновь слепя глаза. Костюм кажется… Свадебный? Сейчас Валя не хочет об этом думать.              — Бросай черняшку. Через несколько дней позвоню.              Блондин заполошно кивает, стараясь приостановить рвущую в венах кровь: видимо, придется принять чужие условия. Старший кивает и разворачивается, направляясь к авто: он услышал все, что хотел.       — Не черняшка это… Как скажешь, Петь, — голос мягчиться, но лишь на мгновение. Валя надеется, что гость этого не услышал. Карасёв не останавливается, но все прекрасно слышит. Сейчас какая-то смертная тоска полностью заполняет сознание, а на остальные чувства попросту не остаётся места.              

***

      Бросить оказывается сложнее, чем подсесть. Первые два дня Апрель даже и не помнит. Помнит, как просыпался, как пить ходил, как ложился назад и проваливался в небытие. Звонок раздражает и так расшатанные нервы. Сил хватает лишь на то, чтобы поднести телефон к лицу и непослушным языком проворчать:       — Да?              — Апрель… — знакомый голос из динамика настораживает: если сейчас поступит поручение, блондин точно будет в пролете с его выполнением. Веки снова будто наливаются свинцом, пока в голове приносится ураган из мыслей: — …поэтому нужны твои бравые наркоши.              — Чё? — черепная коробка отказывалась складывать логические картины, а анализаторы – исполнять свою прямую функцию.              На том конце провода молчат, что, возможно, к лучшему.              — Ты с наркоты слазишь? — не верящий голос прокатывается по ушам, сгребая последние остатки сил и гордости.              — Ну типо, — совсем бесцветно лепечет младший и едва находит в себе желание не бросить трубку прямо сейчас.              — Адрес тот же?              Парень теряется, не находясь с ответом сразу. Карасёв терпеливо ждёт, а затем вновь подталкивает к сути диалога:       — Валь, адрес тот же?              — Да… — боль сковывает желудок, а желания обостряются: хочется одновременно всё и ничего. Хочется есть, пить, спать, дышать и не существовать одномоментно. Апрель на пол оседает, коленями сжимая разнывшиеся виски: наркотики. Только они сейчас могут успокоить. Но нет. Он не может. Он не может позволить себе вновь сорваться. Тело сползает по стене ещё ниже, а человек сворачивается в позу эмбриона на полу. Пусть его найдут тогда, когда зацветут подснежники.              Но мечта рушится быстрее, чем успевает наступить следующая весна.              Стук в дверь раздается громко и дребезжаще, будто церковный колокол. Блондин, кое-как собрав себя с засранного пола, по облезшей стенке поднимается на ноги. Ползет в сторону прихожей и без задней мысли открывает дверь. А следовало бы хотя бы спросить, кто это. Нынче времена жуткие: могут и дуло сквозь щель просунуть, разукрасив мозгами Вали противоположную стену, обшарпанной однушки. Но за порогом оказывается знакомое лицо. Сейчас Петр больше похож на озадаченного коммунальщика, нежели на гостя. Хотя Карасёв и не был приглашен вовсе. Явиться – сугубо его инициатива.              — Ты чё приехал? — Апрель с порога не отступает, продолжая взглядом в старшем высверливать дыру. Вале неимоверно жарко, настолько, что хочется выдрать себя из тела и отпустить погулять через открытый вход.              — За тобой присмотреть, — Карасёв плечом ослабленное тело толкает, просачиваясь в квартиру. Жилище встречает сантиметровым слоем пыли и отсутствием еды в холодильнике. Да и вообще: помещение кажется не жилыми. Блондин, ступая след в след за Петром, быстро заходит на кухню. В холодильнике, как и в остальных шкафах, шаром покати да выкати в окно.              — Нахуя? Я через день нормальный буду, — фраза оседает горечью, желанной синтетикой на корне языка. Ничего не будет нормально. Это поймет любой, кто ходил на химию в школе. Но Валя стоически пиздит и себе, и гостю и совсем не собирается в этом сознаваться. Старший недобро хмурится, но молчит.              — Чё ты жрешь-то хоть? — Карасёв оглядывает человека позади себя, замечая совсем болезненный вид.              — На рынок сегодня собирался, — в очередной раз врёт. Хоть и голод начинает объедать кости, никуда Апрель не собирался. Уж точно не сегодня, да и не в ближайшие несколько дней. Его вид не благоволит даже выходу из собственных застенков, не говоря уже о цивилизованном обществе.              — Чё купить? — старший уже деньги из куртки достает, отсчитывая нужную сумму. Блондина как-то некстати к земле прибивает, на что тот едва с ног не валится. Петр за поясницу подхватывает, заставляя оставаться в вертикальном положении: — Але, блять, Апрель, на меня смотрим, — бесцветный взгляд цепляется за говорящего, но души там, за зрачками, будто нет. Просто пустая оболочка, когда-то родившаяся человеком. Тело тут же берут на руки, унося в сторону спальни.              — М?              — Я сейчас на рынок, а затем назад. Ты сидишь тут, — Петр тыкает пальцем на ближайший диван, продолжая придерживать младшего, — и ждёшь меня. Как понял, Апрель?              Никто не отзывается, а блондин безвольной массой виснет в руках. Нервы начинают шалить, на что Карасев встряхивает чужое тело и садит на диван собственноручно:       — Валя!              — Да-да. Слышал. Жду, — названного бьёт озноб, пробивающий душу до костей. Рык дребезжит где-то в мышцах, отдаваясь в не менее больную голову.              — Хуйни только не твори, — последнее, что слышит блондин перед тем, как закрывается входная дверь, а сознание утекает в зыбкую дрёму.              

***

      Дверь вновь хлопает, а на пол опускается пакет с едой. Петр разувается, снимает с плеч кожанку и оставляет ее на хлипком крючке. В небольшой квартире подозрительно тихо, что навевает дурное предчувствие. Карасёв проходит в комнату, где оставлял наркошу, и замечает, как тот, свернувшись клубком, неглубоко спит, временами мелко вздрагивая. Инородно для себя, старший тихо подходит ближе и мягко проводит по грязным волосам: мелкие сальные завитки распрямляются на миг, а затем вновь сворачиваются, не поддаваясь внешнему воздействию. Улыбка трогает тонкие губы и исчезает, будто ее и не было никогда.              Петр на кухню бредет, прикрывая дверь. В одном из ящиков находится ножик, которым старший начинает счищать кожуру с картошки. Пакет услужливо поглощает отходы, а кастрюля на газовой плите — ярко-желтые клубни.       

***

      — Валь, Валя, вставай, — старший за плечо трясет, стараясь привести в чувство. Блондин открывает глаза и планомерно, как мумия, поднимается с кровати. Плохо. В голове гудит и воет, будто кто-то забыл прикрыть окно и выгнать осень из застенков спальни. Теплая рука ложится на плечо, мягко поглаживая кожу. Блондин носом по сквозняку в квартире ведёт, параллельно ощущая, как ротовая полость наполняется слюной:       — Картоха? — в голубых глазах на миг появляется жизнь.              Петя сам тепло улыбается, будто прошлое бытие на несколько секунд поселяется в теле и тут же выполняется вездесущим ветром.       — Она самая.       

***

      Ночь для Карасёва выдаётся неспокойная. Апрель вскакивает каждые пол часа: то кричит, то плачет, то просит дозы. Старший стоически терпит все закидоны и смиренно сидит рядом, стараясь успокоить. Сдался же ему этот наркоман… Сдался. Сдался ещё в тот день, когда Петр его оставил. Пропал из жизни младшего, так и не сумев хоть раз показаться. Потому что испугался собственных чувств и реакций организма на теплый взгляд, на руки, на пухлые губы.              А теперь Михалыча, в качестве причины небытия, нет. Петя его самолично прикончил. Нет больше других банд, людей, дел. Теперь есть Валя, который запутался в тяжёлой жизни, да так и сгинул в самых темных ее тонах.              — Не надо! — вновь крик, раздавшийся в четыре утра. Старший тут же к кровати чужой подрывается, прижимая к себе ослабленное тело.              — Тише-тише, Валь, все хорошо… Я рядом, — сил уже не остаётся: бессонная практически ночь даёт свои плоды. Петр едва соображает, что несет, но из кожи вон лезет, стараясь успокоить.              Названный за руку чужую хватается, сжимая плотно в тисках. По коже пробегается озноб, тогда как голова горит огнем. Душа звенит где-то в подреберье, а мозг требует привычной эйфории.              — Дай… Дай! — Апрель по спине стучит, но выходит это в половину слабее того, как он может бить в трезвом состоянии.              — Тихо, — Петр, перехватив буйное тело удобнее, кисти крепче сжимает, придавливая к постели. Блондин в руках брыкается, старается выбраться и вмазать нерадивому помощнику: — Да успокойся, блять!              Карасёв на постели удобнее фиксируется, да колено вклинивается меж чужих разведенных ног, давя на бедро:       — Валя… — голос угрожающе падает, обещая все девять казней египетских, если младший не придет в чувство.              А что ему говорить? Того, к кому обращается Петр, здесь нет. Есть Апрель: угашенный, разнузданный, живущий каждый день, как последний. Нет больше Вали, который трясся от того, что украл, ударил сильнее нужного, убил человека. Нет. Теперь есть молодой мужчина со своими проблемами и трагедиями, которые Карасёв очень удачно пропустил.              — Не стреляй… Не стреляй!! — глаза закрываются, а пот третьей пленкой выступает на лбу.              — Просыпаемся, Апрель, — Петр звонко ударяет по щеке. Отзвук разносится по небольшой спальне, а серо-голубые глаза фокусируются на госте. — Молодец. Порядок?              Блондин кивает и прикрывает глаза: о каком порядке может идти речь, в его-то состоянии? Карасев налипшую челку ото лба чужого отодвигает, мягко проводя по брови. Затем поднимается и уходит, оставляя потерянного Валентина один на один со своими мыслями. Возвращается через некоторое время с кружкой чая в руках:       — Пей.              Апрель поднимается с постели, одёргивая задравшуюся майку, по лицу руками проводит и тянется ими к чашке. Старший, придержав за дно, отдает в трясущиеся ладони керамику и садится рядом. Младший жидкость сладкую пьет, наваливаясь на Петра рядом. Тот по голове гладит, мягко вплетаясь пальцами в белесые локоны. Возможно, это из общая утопия, где у обоих в жизни все хорошо, а каждый вечер проходит вот так: с чашкой чая и другим человеком в руках. Но жизнь и сказка давно перестали переплетаться, они оставляют лишь суровую реальность, где в руках плещется не ароматный чай, а чей-то вырванный и изуродованный век. Со временем посуда пустеет, а нервное тело успокаивается. Валя поднимает глаза, стараясь разглядеть в предрассветной тьме чужие зеницы:       — Зачем ты здесь? — только это сейчас волнует сильнее всего. Петр плечами жмёт и щекой прижимается к чужой макушке:       — Помочь хочу.              — А раньше не хотел, — старая обида колет те части души, которые ещё не выжжены наркотиками. Сил подняться нет, но есть желание. Желание признаться во всех чувствах и мыслях. Желание оборвать все прямо сейчас и выставить незваного гостя за дверь; однако теплая ладонь действует дополнительным грузом, не давая даже думать об этом.              Карасёв губы тонкие поджимает: надеялся, что младший все забыл: не забыл, как показывает практика. Вина острой иглой колет сердце. Старший верит в то, что у него случится инсульт, и объяснять ему по итогу ничего не придется.              — Я не мог. Был обязан ходить под Михалычем… — Петр с сожалением проводит по светлой голове.              — Ага. Настолько, что забыл? — в голосе сквозит почти детская обида. Действительно, Петя мог хотя бы раз показаться, но не сделал даже этого.              — Не забыл, — старший на уровень чужого носа опускается и заглядывает в прояснившееся на время глаза: — Никогда не забывал. И поэтому сейчас я здесь.              Апрель устал. Отходняки выматывают, а разговоры о прошедшем тем более. Блондин чашку на пол спускает да на постель прохладную укладывается, полностью игнорируя своего непосредственного начальника. Делает так, как поступили, когда с ним. Озноб вновь кусает тело, проходясь по нему от макушки до пят.              Петя задумывается, будто переносясь на несколько лет назад: заброшка, зима и они, переплетённые всеми частями души и тела. Странно, ведь когда-то они любили. Любили же? Или он это себе придумал, чтобы перекрыть дыру в сердце? Карасёв не видит ни единого повода сидеть дальше. Он мягко рядом укладывается, тут же заключая Апреля в кольцо рук. Тот какое-то время бурчит, требует убрать руки, слабо пинается, стремясь скинуть наглого мужчину с собственной постели. Но старший смиренно ждёт. Ждёт, пока пройдет гроза. Со временем младший укладывается, а затем и вовсе засыпает, убаюканный теплом Петра. Карасёв глаз сомкнуть до рассвета не может, а когда получается кое-как провалиться на кромку полузабытья, в голове поселяется мысль о том, что они все смогут преодолеть. Идея наивная и глупая, но настолько незыблемая, что душа начинает трепетать. Валя спокойно посапывает на его плече. И, наверное, ради этого стоило заявится на чужой порог, переступив себя и годы разлуки между ними.