чувства-пропаганда

В классе истории пахло пылью, старой бумагой и чьим-то приторным яблочным парфюмом, который в данный момент застревал в горле комом. Надин сидела неподвижно, положив ладони на холодную поверхность парты. Секундная стрелка над доской двигалась рывками, с тихим, сухим щелчком отсчитывая вечность. За окном небо окончательно выцвело, превратившись в грязное полотно, по которому стекали медленные, тяжелые капли. Дождь не приносил свежести, он лишь делал мир вокруг еще более серым и плоским. Голос учителя превратился в фоновый шум, в неразборчивое гудение шмеля, бьющегося о стекло. Надин смотрела в затылок сидящего впереди парня, замечая каждую деталь: неровно подстриженные волосы, воротник рубашки, крошечную нитку на плече. Эти мелочи были безопасными. О них можно было думать, чтобы не вспоминать о тишине в пустой спальне подруги. О том, как страшно теперь звучит слово «была». Мистер Грейс монотонно постукивал указкой по карте, и этот звук отдавался в висках Надин тупой, пульсирующей болью. Слова учителя казались бессмысленным набором звуков, шелухой, которая рассыпалась, не долетая до её сознания. Надин опустила взгляд на свои пальцы. Кожа на костяшках казалась прозрачной. Она вдруг поймала себя на диком, абсурдном желании — сильно ударить рукой о край парты. Просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме этой ватной, парализующей пустоты. Чтобы физическая боль вытеснила ту, другую, которая не имела ни формы, ни названия, но медленно выедала её изнутри. За соседним рядом кто-то тихо прыснул, прикрыв рот ладонью. Обычный школьный смешок, короткий и глупый, но для Надин он прозвучал как кощунство. Как осквернение той тишины, которая теперь должна была окружать всё, что связано с Мирандой. Она обернулась. Две девочки на задней парте что-то увлеченно рассматривали в телефоне, их головы соприкасались, создавая уютный кокон девичьих секретов. Еще неделю назад Надин и Миранда сидели точно так же. Делили на двоих одни наушники, рисовали в тетрадях уродливых человечков и задыхались от беззвучного смеха, когда мистер Грейс в очередной раз путал фамилии полководцев. Теперь этот кокон был разорван. Надин осталась снаружи, на ледяном сквозняке реальности, а Миранда… она стала строчкой в сводке новостей, которую все забудут через неделю. Блуждающий, остекленевший взгляд скользил с одного одноклассника на другого, пока вдруг не наткнулся на ту, кого хотелось видеть меньше всего на свете. Её блог, наверняка, уже был испещрен лицемерными публикациями на эту тему. Росс приготовилась защититься привычной неприязнью, ощущая, как внутри закипает глухая, спасительная ярость. Но вместо ожидаемой тени превосходства во взгляде Пенелопы она разглядела нечто совершенно ей несвойственное. Это не была жалость, и уж точно не сострадание. Понимание. Словно эта девчонка, единственная во всем классе, да во всей проклятой школе, была способна пропустить через себя хотя бы толику той ошеломительной пустоты, что разрывала сейчас сердце Надин. Эмерсон не отвела глаз. Между ними, поверх тетрадей и монотонного бубнежа Грейса о причинах войн, протянулась невидимая, пугающе прочная нить. В этом взгляде Надин увидела отражение своего собственного ужаса, только спрятанного за фасадом безупречности. На мгновение ей показалось, что идеальное лицо Пенелопы дало трещину, обнажая такую же рваную рану. Вызов? Нет, скорее признание. Тонкие пальцы Пенелопы медленно, гипнотически коснулись шеи там, где под кожей отчаянно билась жилка. Жест вышел настолько интимным и беззащитным, что у Надин перехватило дыхание. — Надин Росс? — Голос учителя, тяжелый и сухой, прозвучал всего в паре метров. Надин вздрогнула, моргнула и с трудом сфокусировалась на фигуре мистера Грейса. Пенелопа уже отвела взгляд, уткнувшись в чистую страницу своей тетради, но кончики её пальцев всё еще подрагивали у самой шеи. — Вы сейчас с нами? — в интонации мужчины слышалась не строгость, а то самое вязкое сочувствие, от которого Надин тошнило весь день. — Конечно… — Если вы себя чувствуете… плохо, то можете выйти. Дойти до медицинского работника или освежиться в уборной. Класс затих. Десятки голов снова повернулись в её сторону, ловя каждое движение, каждую эмоцию, как стервятники. Надин кожей чувствовала это липкое ожидание — сорвется она или нет. Где-то на задних рядах Пенелопа едва заметно выпрямила спину, превращаясь обратно в ту недосягаемую стерву, которой её привыкли видеть. — Я в порядке. Извините, — отрезала Росс, впиваясь ногтями в ладони под партой. Грейс со вздохом вернулся к доске, возобновив свой монотонный рассказ о причинах катастроф прошлого. К его счастью, мучения продлились недолго. Спустя считанные минуты прозвенел долгожданный всеми звонок. — Не забудьте дочитать дома об этих событиях! На следующем уроке буду спрашивать… Его последние слова потонули в грохоте отодвигаемых стульев и резком гуле голосов. Класс ожил мгновенно, сбрасывая с себя навязанную траурную тишину, как старую кожу. Надин продолжала сидеть, глядя на свои руки, пока мимо проносились рюкзаки, куртки и обрывки фраз о планах на вечер. Мир восстанавливался слишком быстро, и это казалось физически болезненным. Шум постепенно затихал, перемещаясь в коридоры. Грейс, поправив очки, собрал свои папки и, бросив на Росс последний, полный неловкого сочувствия взгляд, вышел из кабинета. Надин осталась. Она нарочито медленно складывала в рюкзак учебник, потом тетрадь, подолгу разглаживая загнувшиеся уголки страниц. Пальцы не слушались, а молния на сумке заела, словно сама реальность сопротивлялась её уходу. В паре метров от неё Пенелопа тоже не спешила. Она с каким-то запредельным спокойствием укладывала свои вещи, щелкая замками дорогой сумки. Надин закинула рюкзак на плечо, собираясь наконец сбежать из этого душного кокона, но путь преградили. Пенелопа вальяжно оперлась бедром о край парты, слева от той, где сидела Росс. Она замерла. Чтобы выйти, ей пришлось бы либо грубо задеть Пенелопу плечом, либо попросить ту отойти. Ни то, ни другое сейчас не казалось возможным. — Чего тебе? — Я не буду говорить, что мне жаль ту девчонку, — произнесла она наконец, и этот ледяной, ровный тон ударил Надин под дых сильнее, чем если бы Пенелопа начала смеяться. — Потому что это вранье. Я её толком и не знала. И вновь при разговоре с этой девушкой Надин почувствовала, как внутри закипает злость. Она сжала лямку рюкзака так крепко, что заныли суставы. — Прекрасно. Ценю прямолинейность, — Надин дернула подбородком, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю гордости. — Еще что-то? — Я не ссориться пришла. Она по-прежнему мешала пройти, подпирая парту бедром и заставляя Надин оставаться в этой вынужденной, почти интимной близости. Между ними было всего несколько сантиметров, и Надин чувствовала, как от Пенелопы исходит едва уловимое тепло, контрастирующее с холодом, который та источала словами. — Тогда вернемся к первому вопросу. Что ты хочешь от меня, Пенелопа? — Росс выделила имя голосом, чеканя каждый слог, словно выстраивая между ними кирпичную стену. — Я Поппи. — Я так и сказала, Пенелопа. Губы Эмерсон тронула слабая улыбка, которая в такой момент была даже, наверное, уместна. Вечные подстрекальства со стороны Надин ни капли не злили, а вызывали какие-то совершенно иные, странные и незнакомые чувства. Они выводили из себя, заставляли искрить, но за ними хотелось тянуться снова и снова. Пенелопа чуть подалась вперед, и пространство между ними сократилось до опасного. Теперь Надин могла разглядеть крошечную темную крапинку в глубине её радужки. — Ты всегда была невыносимой, Росс, — тихо произнесла Пенелопа, и в её голосе впервые прорезалась какая-то хриплая, нежная нота. — Даже когда у тебя мир рушится, ты продолжаешь кусаться. — Это тебя не… — Да перестань! Надин не успела договорить. Пенелопа сократила оставшееся расстояние и вцепилась пальцами в её плечи. Хватка была такой отчаянной, словно Эмерсон пыталась удержать не Росс, а саму себя от падения. Из-за разницы в росте ей пришлось слегка склониться, заставляя ту смотреть прямо в свои потемневшие глаза. — Я знаю, каково тебе сейчас, — выдохнула Пенелопа прямо ей в губы. Воздух между ними стал обжигающим. — Я тоже теряла свою подругу. Слова ударили наотмашь. В пустом классе, где всё еще висела пыль и призрак Миранды, это признание прозвучало как выстрел. Надин замерла, не в силах ни оттолкнуть её, ни ответить. Злость, которая секунду назад жгла изнутри, вдруг сменилась оглушительным, звенящим холодом. Ладони Пенелопы на плечах чуть дрожали, но хватка не ослабевала. В этом жесте было столько же агрессии, сколько и скрытой, постыдной нужды в близости. Королева школы, всегда недосягаемая и колючая, сейчас стояла слишком близко, и её маска окончательно осыпалась, как дешевая штукатурка. — Так что не строй из себя мученицу в этой гребаной школе. Тебя же с потрохами сожрут наши стервятники-одноклассники, — Пенелопа чуть сильнее сжала пальцы, заставляя Росс почувствовать каждый из них. — Горе не делает тебя особенной. Оно делает тебя уязвимой. А я терпеть не могу, когда кто-то так откровенно выставляет свои слабости напоказ. Это портит вид. — Почему ты… — Росс запнулась, чувствуя, как чужое дыхание обжигает кожу. — Почему ты говоришь это мне? Тонкая усмешка искривила губы Эмерсон. Одна рука соскользнула с плеча, но не упала, а медленно заправила выбившийся локон за ухо Надин. Касание было холодным, но от него по телу Надин пробежал электрический разряд, заставляя замереть. — Потому что из всех в этом гадюшнике только ты умеешь скалиться по-настоящему, — прошептала Пенелопа, стирая последние сантиметры, разделявшие их лица. — Будет скучно, если ты сломаешься сейчас. И не из-за меня. Воздух между ними окончательно закончился, вытесненный запахом дорогого мыла и горьким предчувствием катастрофы. В пустом классе стало слишком тихо, слышно было только, как за окном тяжелые капли дождя бьются о стекло. Надин смотрела в темные, почти черные зрачки напротив, и в груди вместо боли от потери вдруг вспыхнуло что-то злое, горячее и совершенно неуместное. — Да ты больная, — тихо выдохнула она, не двигаясь, но и не пытаясь высвободиться из капкана чужих рук. — Возможно. Пальцы другой руки Пенелопы, всё еще сжимавшие плечо Росс, вдруг расслабились и начали медленно скользить выше, к самой шее. Касание было невесомым, дразнящим, проходящим по грани между угрозой и лаской. Надин почувствовала, как по коже бегут мурашки, а в горле пересыхает от этой нелепой, выбивающей почву из-под ног близости. Тень от каштановых волос Эмерсон накрыла лицо Надин, окончательно отрезая их от пустого кабинета. Взгляд её стал каким-то затуманенным, сосредоточенным исключительно на губах Росс. Секунды растянулись, превращаясь в вязкий кисель, в котором тонули звуки дождя за окном. Расстояние между ними схлопнулось рывком. Надин не успела даже вдохнуть, когда губы Пенелопы накрыли её собственные. Это не было похоже на первый поцелуй из любовных романов. Скорее на столкновение, на попытку заставить друг друга замолчать, когда слов больше не осталось. Жарко, путано и пугающе правильно. Ладони Надин сами собой вцепились в талию девушки, сминая дорогую ткань пурпурной кофты. Захотелось не просто ответить, а доказать, что она не сломлена, что она всё еще может кусаться. Эмерсон ответила на этот напор коротким, едва слышным стоном, который утонул где-то между ними, и сильнее вплела пальцы в темные волосы на затылке Росс. Этот поцелуй не имел ничего общего с романтикой. Он ощущался как авария, сминающая в лепешку всё, что Надин выстраивала внутри себя годами. В голове билась мысль о том, что это неправильно. Но тело, измученное днями траурного оцепенения, жадно впитывало чужое тепло. Губы Поппи были настойчивыми, требовательными, лишенными всякой осторожности. Они не спрашивали разрешения, а брали свое, заставляя Надин задыхаться. В какой-то момент Пенелопа нетерпеливо прикусила нижнюю губу Росс, вызывая резкую, отрезвляющую вспышку боли, и тут же перекрыла её глубоким, влажным касанием языка. Надин ответила с той же яростью, вплетая пальцы в каштановые пряди на затылке соперницы и с силой притягивая ту к себе. Чужой рот, мягкий и одновременно обжигающий, настойчиво сминал её собственный, меняя угол наклона, пробуя на вкус и не оставляя ни секунды на передышку. Внутри всё перевернулось, когда Эмерсон, издав сдавленный звук где-то в глубине горла, плотнее прижалась всем телом, так что через тонкую ткань одежды стало ощутимо каждое мимолетное движение. Влажное скольжение, напор языков, их хаотичное столкновение — реальность сузилась до этого жадного контакта. Надин чувствовала, как собственное дыхание смешивается с чужим, а руки Пенелопы, сжимающие её шею, едва не оставляют синяков. Этот ритм не приносил покоя, он только распалял искру, копившуюся между ними годами. Брюнетка до белизны в костяшках вцепилась в чужую кофту, ощущая под ладонями бешено бьющееся сердце противницы. Та целовала жадно, грубо, не давая пространства для вдоха, пока в легких не начало жечь, а перед глазами не поплыли темные пятна. Гробовую тишину пустого класса, что до этого нарушали лишь причмокивания и вздохи, внезапно разрезал щелчок затвора камеры, донесшийся со стороны приоткрытой двери. Обе отпрянули друг от друга так стремительно, словно их ударило током. Воздух с присвистом ворвался в легкие, обжигая онемевшие губы. Надин, дезориентированная и задыхающаяся, успела лишь заметить мелькнувшую в дверном проеме фигуру с массивным объективом в руках. — Эй! — сипло выкрикнула Эмерсон, но было поздно. В коридоре послышался суматошный топот кроссовок. Элис, школьная журналистка, сорвалась с места, скрываясь за поворотом. Эхо её бегства еще несколько секунд вибрировало в пространстве, прежде чем окончательно затихнуть. — Сука! Её пальцы судорожно вцепились в край парты, а плечи заметно вздрагивали. Надин видела, как шатенка делает глубокий вдох, буквально заставляя себя вернуть контроль над собственным телом. Лицо Эмерсон уже вернуло себе ту самую восковую маску, которую она носила годами, но расширенные зрачки и лихорадочный блеск в глазах выдавали её с потрохами. Тревога пульсировала там, за этим фасадом безупречности. — Что ж, Росс, — Пенелопа выдавила короткую, сухую усмешку, поправляя растрепанные пряди. — Похоже, завтра наши рейтинги взлетят до небес. Всегда знала, что ты принесешь мне популярность, но не думала, что таким… специфическим образом. Голос её дрогнул на последнем слове, и эта крошечная трещина в броне отозвалась в груди Надин неожиданной тягой. Злость на весь мир, на Элис и на саму себя вдруг уступила место странному, почти болезненному желанию защитить ту, которую она привыкла ненавидеть. Надин сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, которую Пенелопа так отчаянно пыталась восстановить. Осторожно, словно боясь, что её оттолкнут, Росс накрыла своей ладонью кисть Эмерсон, прижатую к холодному дереву парты. — Перестань, — тихо произнесла Надин, заставляя Поппи замолчать и посмотреть ей в глаза. — Она не выложит это фото. Я решу этот вопрос. Пенелопа вскинула подбородок, глядя на Росс сверху вниз, возвращая себе привычный надменный вид, но руку не убрала. Между ними всё еще вибрировало эхо того поцелуя, смешиваясь с внезапно возникшим чувством общего фронта. — Если это фото увидит кто-то кроме этой мелкой крысы, я её убью. — Хорошо, — Надин позволила себе улыбнуться. Искренне и без тени усмешки. — Считай, что её участь предрешена. Очень осторожно Пенелопа переплела их пальцы, до конца не уверенная в правильности своих действий до сих пор. Это было так непохоже на неё — искать опору в ком-то другом, тем более в той, с кем она годами обменивалась лишь колкостями. Но тепло кожи Росс ощущалось сейчас единственным якорем в шторме, который поднялся внутри. — Поппи? — тихо позвала Надин, не переводя взгляда на собеседницу. Пенелопа, вздрогнув, вынырнула из своих мыслей. Она моргнула, стряхивая оцепенение, и обернулась к Росс. — Да? — Зачем ты сделала это? — Надин наконец повернула голову. Эмерсон на мгновение замерла. Их сплетенные руки чуть заметно дрогнули. Она могла бы солгать. Могла бы выдать очередную колкость про скуку или минутную слабость, но честность Надин сейчас обезоруживала сильнее любого яда. — Не знаю, — выдохнула Пенелопа, и это признание далось ей тяжелее, чем любая победа. — Мне просто захотелось. — И часто тебе хочется поцеловать тех, с кем соперничаешь? — Надин чуть склонила голову набок, и в её глазах, еще недавно полных тоски, промелькнула знакомая искра вызова. — Только когда на меня смотрят по-щенячьи, — мгновенно парировала Пенелопа, возвращая себе привычный тон, в котором высокомерие мешалось с едва уловимой иронией. — И я не соперничаю с тобой! — А я не смотрю по-щенячьи! — Надин вспыхнула, оскорбленная в лучших чувствах. — Ну конечно, — Пенелопа рассмеялась. Она еще раз обвела лицо Надин внимательным взглядом, от которого у брюнетки потеплело в затылке. — Вот, даже сейчас! — Да ну тебя! — Надин фыркнула, отворачиваясь, чтобы скрыть, как предательски вспыхнули её уши. Пенелопа не переставала смеяться, а Надин принялась нервно перебирать пальцами край парты, пытаясь подавить глупую улыбку, что зарождалась на лице вопреки всему. Это было безумие, но в груди впервые за долгое время стало по-настоящему горячо. — Хочу сказать… Ты, Поппи… В общем, мне понравилось, — на одном дыхании выпалила Росс, так и не решаясь поднять глаза. Сердце в этот момент пропустило удар, а затем пустилось вскачь. — Ещё бы, — Эмерсон мгновенно вскинула подбородок, возвращая себе привычную ауру превосходства. В её голосе снова зазвенели самодовольные нотки. — В школе дуэли устраивают за мой поцелуй. Кажется, эта шутка была произнесена зазря. Надин замерла, и её лицо тут же приняло жесткое, закрытое выражение. Опять. Опять эта иерархия, эти «лиги» и бесконечный список обожателей Поппи. Чувство близости лопнуло, как мыльный пузырь, оставив после себя горький привкус. Брюнетка принялась поспешно собирать вещи в рюкзак, запихивая тетради так небрежно, что бумага жалобно хрустела. Эмерсон пришлось быстро сократить расстояние и перехватить девушку за запястье, останавливая её почти у самой двери. Она с силой обернула Росс к себе, заставляя смотреть в упор. — Пусти, Поппи. Иди к своим дуэлянтам, — прошипела Надин, пытаясь высвободиться. — Дура, — выдохнула Пенелопа, и в её глазах больше не было ни капли смеха. Она стояла так близко, что Надин чувствовала запах её парфюма — дорогой, терпкий, с теми самыми яблочными нотами. — Мне тоже. Росс замерла, перестав вырываться. — Что? — Мне тоже понравилось, — Пенелопа медленно ослабила хватку, но руки не убрала, скользнув ладонью выше, к локтю Надин. Она выглядела непривычно серьезной, почти уязвимой под слоем своей безупречности. — Ты вообще давно нравишься мне, Надин. С тех самых пор, как начала так яростно меня ненавидеть. Надин замерла, забыв, как дышать. Она открыла рот, чтобы что-то ответить, но пространство между ними внезапно взорвалось резким, дребезжащим звуком школьного звонка. Громкая трель возвестила о конце перемены, заставляя обеих вздрогнуть и окончательно вернуться в реальность. Пенелопа нехотя отстранилась, но прежде чем полностью разорвать контакт, она на мгновение задержала ладонь на щеке Надин, едва касаясь кожи кончиками пальцев. Это было так нежно, что у Росс перехватило дыхание. — Давай обсудим это позже, — мягко произнесла она, и в её голосе не осталось и следа от привычного холода. Только тихая, обволакивающая нежность, от которой по коже Надин пробежали мурашки. Поправив свою безупречную кофточку и шагнув к выходу, Пенелопа обернулась напоследок. В дверном проеме, залитом мягким светом коридорных ламп, она казалась почти нереальной. Какая же красивая. На её губах всё еще играла та самая редкая и настоящая улыбка, которую она хранила глубоко внутри, предназначенная сегодня только для одной девушки во всей школе. — Пожалуйста, Надин… не позволяй себе снова утопать в этой печали, — Поппи чуть склонила голову, и её взгляд на мгновение стал пронзительно теплым. — Если захочешь снова поцеловать меня, то просто скажи. Она подмигнула и скрылась за дверью, оставив после себя шлейф из аромата дорогих духов и терпкого яблока. Надин замерла, прижав ладони к горящим щекам. Гул школьного коридора за стеной казался теперь чем-то далеким и неважным. В голове набатом стучало признание Пенелопы, а внутри, там, где еще утром была лишь выжженная пустота, теперь разливалось золотистое, пьянящее тепло. Росс глубоко вдохнула, чувствуя, как к ней возвращаются силы.