В четырёх стенах пишу о тебе

Дни тянутся одной длинной серой полосой, почти ничего не выделяется из постоянного мрака, за исключением красочных мыслей, постоянно посещающих светлую голову Инуи. Рука безустанно отображает эти мысли на белоснежной бумаге, не оставляя и пустого кусочка на когда-то чистом листке. Разные фантазии бесконечно порождаются словами на белой поверхности, выражаясь самыми редкими и самыми красивыми эпитетами и сравнениями, которых они только достойны. Мысли о Хаджиме вдруг стали привычным делом, и то, что он каждую минуту придумывает всё новые и новые сюжеты для своих стихотворений о нём — совсем не пугает Инуи. Ему лишь остается смириться и поддаться своему желанию слогать прекрасные строки, посвященные тому, кто стал всё меньше и меньше проводить время в стенах дома. Кажется, Хаджиме выбирает организацию, нежели времяпровождение с Инупи. Или он просто немного занят, а потом обязательно придёт пораньше и наверстает упущенные моменты? Ни то, ни другое не является точным, однако Сейшу всё-таки склоняется ко второму варианту. И плевать, что Хаджиме наверняка ассоциирует его с Аканэ, а не видит настоящим; какая разница? Он же рядом, он же улыбается и иногда шутит, подпускает к себе, почти как раньше. Разве этого мало? Может быть. Но Инуи не наглый и не требовательный, ему хватает и этой малости. Лист бумаги будто бы назло заканчивается именно на том моменте, когда Инуи остаётся дописать лишь одну строку, и тот откидывает ручку на край стола, тяжёло вздыхая. Он шарит в полке, прикреплённой к столу, в надежде найти хотя бы ещё один кусочек чистой бумаги, но такой не находится. Всё исписано потоком иероглифов, что будто бы не имеют своего конца из-за того, как близко их пишет мужчина, стараясь выместить как можно больше мыслей на своеобразную «волю». Коконой не приходит уже больше пары суток, и Сейшу бы действительно забеспокоился о нём, если бы такое не повторялось так часто. Он так всегда. Пропадает где-то на несколько дней, а потом возвращается как ни в чём не бывало. Остается на сутки-двое максимум и вновь уходит, заметая следы своего нахождения дома, будто бы от детектива сбегает. Однако в самом начале, когда Хаджиме только заставил Инупи быть подле себя, мужчина почти постоянно находился рядом, наблюдая за каждым действием своего «узника», опасаясь, что тот сбежит. А Инуи и не сбежал почему-то. Лишь глупо смирился. Со временем и вовсе стал тосковать по Хаджиме. Скучно было без него как-то. Или что-то другое, а не «скучно». Он точно ответить на этот вопрос не мог. Его чувства к Хаджиме в принципе всегда были какими-то странными. Не такими что ли, какими должны быть. То ли он был слишком лоялен к Коко, много позволяя и много прощая, то ли просто не мог позволить себе быть другим по отношению к нему. Сейшу откинулся на спинку стула, прокручивая в голове те самые несколько слов, что не смогли закончить его главную мысль. Время подходило к ночи, потому мужчину уже начинало клонить в сон, и он перелëг на постель, подумывая над тем, чтобы «немного» вздремнуть. Из-за того, что он не так давно принял душ, Инуи не беспокоился насчёт чистоты своего тела. Хвала богам, с этим у него никогда проблем не было и не будет. Инуи не собирался убирать кучу листов, исписанных стихами со стола, ведь для себя давно сделал вывод, что Хаджиме не появляется дома раньше, чем через три дня после последнего своего появления там. Следовательно, Инуи не беспокоился о том, что его стихи будут замечены, ибо Коконой как мининум вернется завтрашним вечером, а как максимум через ещё одну пару дней. Тоска испаряется, расстворяясь в воздухе, поскольку Инуи без проблем провалился в сон. А во сне тоска неизвестна. Там ей нет места. *** Хаджиме неспешно шёл по территории у своего дома, параллельно разглядывая Луну. Полумесяц красиво сиял в темном небе, напоминая Коконою того, кто сейчас находился у него дома. Инупи. Его действительно можно было сравнить с луной. Такой же прекрасный и светлый. И также освещает тёмную тропу для Хаджиме. Сравнивая своего человека с ночной жемчужиной, мафиози действительно был горд и доволен собой, раз такое чудесное создание находилось подле него. Преодолев весь двор и коридор своего дома, Хаджиме входит в комнату, в которой скорее всего находился Инуи, и действительно находит его там, пусть уже и спящим. Он улыбается, видя безмятежное выражение лица и расслабленную позу своего Инупи, по-настоящему наслаждаясь этим видом. Ведь, когда Коконой дома, то действия и позы Сейшу всегда какие-то скованные и ограниченные, будто чужое присутствие доставляет ему дискомфорт. А сейчас, вот, лежит так хорошо, будто уже устал и решил сдаться. Хаджиме бы так и лёг рядом с ним, обнимая за талию, да статус не позволяет. Сейчас он не в том положении, чтобы показывать такое к Инуи. Пусть лучше держится его образ властного Коконоя, который лишь играется. Внимание Хаджиме привлекает множество листов бумаги на рабочем столе, что хаотично раскиданы на деревянной поверхности. Подходя ближе и беря один из них в руки, в глазах всё резко рябит от переизбытка иероглифов на одном таком небольшом листе. Взгляд метается от слова к слову, не успевая переосмыслить написанное, так что Коконою приходится сосредоточиться, чтобы найти начало в этом хаосе слов. Иероглифы постепенно начинают складываться в красивые фразы, рифмы текут бурным весенним потоком, отчего в голове представляются не только чарующие образы, но и чувства того, кто это писал. Некоторые фразы обведены несколько раз, а где-то проскальзывают неуклюже нарисованные смайлики, по-своему дополняющие эти слова. Каждая строка цепляет по-разному, заставляя задуматься, что-то осмыслить и понять. Коконой читает всё, не отводя от текста взгляда, ведь сейчас ничего важнее этих строф он и придумать не в состоянии. Разве Инупи писал стихи? В его присутствии — никогда. А может намеренно скрывал? Дочитав на одном листе бумаги, Хаджиме берется за другой, по новой получая ощущения от читаемых строк. Каждая из них — разная, полная отличий от другой. Искренность чувств фонтаном хлещет из каждого четверостишия, утягивая в себя читателя с головой. Будучи на середине второго листа с писаниной, Коконой вдруг осознаёт, что все эти стихи написаны о нём с Инупи. Некоторые из стихов просто написаны о чувствах к Коко, некоторые об образе, а другие о каких-либо событиях, которые они пережили рука об руку. И всё это написано так прелестно и чисто, что у Коко сердце чаще бьётся. Даже скорее уже стучит по рёбрам, ускоряясь, будто формула один. Написаны о нём. О чувствах Инупи. Того самого Инупи который только и ходит, что с тоскливым, да равнодушным лицом. Ранее, Коко думал, что тот ходит такой, потому что скучает по свободе, которой сейчас у него нет, а теперь, исходя из прочитанного, мужчина понимает, что Сейшу тоскует по нему, по его присутствию. Думает, что Коко с ним действительно играется и представляет Аканэ вместо настоящего Сейшу. Вдруг, чужая рука пытается вырвать листок бумаги из хватки Коконоя, когда тот интуитивно дергается в сторону и оказывается не зря. Позади него стоит ещё сонный Сейшу, который хмуро смотрит на бумажку в чужой руке, но никак не на Коконоя. Он просто не знает чего ожидать, если посмотреть на лицо напротив него. Насмешки или отвращения? Желательно ни того, ни другого. — Отдай, — тихо говорит Инуи, вновь протягивая руку, чтобы забрать свои стихи, но ему, увы, не поддаются. — «Опять лежу один, со мной болтает потолок...» — вместо ответа, читает одну из строк стихотворения Хаджиме. Инуи молчит, не двигаясь. И что ему теперь сказать, раз Коко, судя по всему, дочитал аж до того момента. Однако взглянув на лицо человека перед собой, Инуи не замечает ни ожидаемой насмешки, ни отвращения. Лишь некоторую растерянность. — Не объяснишься, Инупи?.. — Нет. Отдай. Инуи ни в коем случае не собирался объяснять, почему и зачем пишет эти стихи. Ни в коем случае он не хотел этим с кем-то делиться, предпочитая оставить своё занятие в тени, без внимания. Не хотелось показывать своей искренности, будучи неуверенным в чужой. Его рука вновь тянется к листкам бумаги, в попытках забрать, а потом порвать и спрятать, чтобы никто этого не видел. Одну бумажку удается забрать, правда остальные белоснежным водопадом падают на пол, разлетаясь по всей поверхности. Сейшу тут же подлетает за ними, быстро и нервно собирая каждый, чтобы ничего больше не попалось на чужие глаза. Только закон подлости никто не отменял, и собрать всё до единого не получается, потому что его оставливают, а если быть точнее, роняют спиной на прохладный ламинат, удерживая за тонкие аристократичные запястья. Чайные глаза неуверенно смотрят в тёмные, как омут, глаза Хаджиме, нависающего сверху, в надежде найти ответ на неизвестный им обоим вопрос, но там такового не находится. Всё запутано и в то же время так распутано, что никому ничего не понятно. — Ты мне сейчас расскажешь всё до каждой мелочи, ясно? — сквозь зубы говорит Хаджиме, сводя брови к переносице. «Вот же ж изменился как...» — вскользь думает Сейшу, на мгновенье вспоминая, что раньше всё было ровно наоборот — тогда расспрашивал Коконоя именно Инуи, а не наоборот. — А если расскажу не до каждой мелочи? Вдруг, я сам не знаю каждую мелочь? — Тогда узнаем вместе, — не собирается отставать Хаджиме. — А если тебе это не понравится? — А ты много вопросов не задавай, мне тогда вообще всё в тебе, пиздец, как понравится. После ответа Хаджиме Инуи действительно замолкает, не ожидая такого ответа на свои слова. Удары сердца раздаются где-то в ушах, да с такой силой, что, кажется, его сердце там скоро выпрыгнет из груди. — Но всё же, будь добр объяснить, почему ты так усердно пытаешься спрятать от меня это. Под «это» он подразумевал стихи и чувства, содержащиеся в этих стихах. Почему же Инуи их прячет? Почему эти чувства там, на глубине.? А Инуи всё молчит, как истинный партизан. Смотрит в глаза, а рта не открывает. И не собирается, видимо. Он лишь надеется, что Хаджиме надоест играть в гляделки, и тот отстанет, оставив этот вопрос на потом. Потому что отвечать сейчас почему-то кажется страшным. — Ну? Мне долго ответа ждать? — недовольно говорит Хаджиме, сильнее сжимая чужие запястья, как бы подталкивая к ответу. А Сейшу теряется. Нервно кусает щёку изнутри, хмурится, да не знает, что сказать. Вроде бы взрослый человек, а как будто всё ещё лишь простой старшеклассник. Может это Коко на него так влияет? И вырваться из чужого захвата не получается. Крепко держит, однако. Терпение Хаджиме иссякает окончательно, поскольку в следующую секунду его губы соприкасаются с чужими. Хватка на чужих запястьях вновь усиляется, становясь почти болезненной, но сейчас это становится совсем не важным, уходя на второй план. Сейчас плевать на что угодно, пусть даже начнется конец света, Коконой не оставит чужие губы в покое. Он целует с напором, будто пытаясь съесть чужие мягкие губы. А у Инуи и вовсе искры сыпятся из глаз от того, насколько это неизведанно. Он совсем не сопротивляется, а всего лишь поддается Хаджиме, позволяя вести эту «игру». Но не стоит забывать о том, что любое наслаждение или страдание когда-нибудь прерывается, собственно как и этот поцелуй. Коконой отстраняется, тяжело выдыхая, и смотрит на лицо напротив, подмечая для себя явные изменения в нём. Взгляд у Сейшу растерянный, а рот слегка приоткрыт, будто так и манит повторить недавнее. Тем не менее, это было не то, чего Инуи действительно хотел. В его мыслях, всё же, не было никаких романтических желаний подобию поцелуев или иной близости. Ему хотелось лишь, чтобы Коко был рядом, и не только физически, но и ментально. Просто как родственная душа, которой Хаджиме и являлся для Сейшу. Только вот сам Сейшу этого не понимал. Его чувства были словно множество запутанных проводов, через которые проходит ток, но найти к какому «дому» вёл каждый «провод» было крайне тяжело. Словно только опытный мастер был в состоянии распутать эти провода. Однако ни Хаджиме, ни Инуи не были этими мастерами. И ввиду этого между ними всегда оставались мелкие недопонимания. Незначительные на глаз, но значимые под микроскопом. — Тебе понравилось? — спрашивает хриплым голосом Хаджиме, наконец-таки отдышавшись. А понравилось ли Инуи? Инуи сам не знал. Для него это не было удовольствием, но и пыткой тоже не являлось. Наверное, что-то между, а есть быть точнее — простое ничего. Ничего не значило. Этот поцелуй — это не то, о чём днями писал Инуи. Не столько важен был ему физический контакт, сколько простое «быть рядом». Просто оказаться где-то неподалёку, выслушать, ответить, улыбнуться и запомнить ярким моментом. Но кажется, сейчас такое для него в недоступе. И вряд ли когда-нибудь это изменится. Поэтому вместо искреннего ответа на чужой вопрос Сейшу отвечает неприметной парой слов «Да, понравилось». Это наверняка не разочарует и не оттолкнет Хаджиме, раз сейчас он смотрит на Инупи так. Услышав удовлетворительный ответ, Коконой хитро улыбается, после чего вновь соприкасается губами чужих губ. И он не замечает, что Инупи совершенно не проявляет какой-либо заинтресованности в этом занятии, лишь продолжая валяться послушной куклой под чужим весом. Просто позволяет это делать. Не отталкивает, но и не притягивает. И Инупи не жалуется ни на что. Просто закрывает глаза, говоря себе о том, что Коко его любит, просто иначе. И эта мысль вроде бы успокаивает его, а вроде и печалит. А может печалит его другая мысль. Например та, которая повествует о том, что Коко не так воспринял смысл его стихов, раз сейчас думает, что Инупи нужна именно эта близость. Инупи держит глаза закрытыми ровно до того момента, пока чужая рука не проходится по его плоскому животу, спускаясь ниже. Он тут же непроизвольно дергается, кожей ощущая холодную ладонь. — Нет? — тут же останавливается Хаджиме, заглядывая в чужие глаза. Как никак, в сердце Хаджиме теплилась немалая любовь к Инупи, и как результат, он не мог пойти против его желаний. Однако, кое-что всё же было не в счёт. Например то, что он не мог не держать его подле себя. Чтобы избежать ответа на чужой вопрос, Инуи обвивает ногами чужой торс, притягивая к себе. На время потеряв опору, Хаджиме отпускает запястья мужчины, рухнув прямо на него. Теперь, когда руки были осбождены от хватки Коконоя, двигаться стало значительно легче. Инуи пальцами зарылся в чужие волосы, и потянув за них, оставил между их лицами лишь считанные сантиметры. — Давай просто поговорим. Поговорить. Ах, да, кажется существует такое слово. Разговор. Когда слова льются рекой с чужих уст, не останавливаясь и на долю секунды, потому что слишком много их накопилось. Разговор — эта та самая вещь, которая казалась бы может разрешить любые проблемы и недопонимания. Открой ты только свой рот, и вдруг все твои мысли и чувства окажутся на блюдечке, поданные собеседнику. Так ведь и правда легче. Легче, чем общаться прикосновениями или действиями. И Инупи тоже так считает. Как никак, свой язык действий он решил приостановить ещё в подростковом возрасте, предпочитая оставить лишь слова, дабы не находить лишние проблемы из-за каких-то непоняток. Только вот всегда находится одно «но», которое колючей занозой впивается в кожу. И этим «но» являлось то, что Хаджиме был совсем не в ладах со своим языком. Так что подобрать правильные слова ему было значительно сложнее. «Думаешь одно, а говоришь другое» — именно про него. И даже спустя года ничего не изменилось. И если он произнесëт какую-нибудь гадость, то это уже будут его проблемы, а не проблемы его языка. Вот же ж несправедливость. — И о чём же?. — скрипит зубами Хаджиме, зная, что обязательно ляпнет что-нибудь не то и всё пойдет по пизде. — О моих чувствах к тебе. Не успевает Коконой и ответить парой слов на это предложение, как Инуи его прерывает, параллельно притягивая ближе к себе. «Разговаривать о подобном бывает тяжело, но я продолжу. И слова тебе вставить не дам, чтобы ты не мешал. А потом буду слушать, сколько душе твоей будет угодно. А пока, знаешь, хочу тебе кое-что рассказать. Ты для меня самый близкий человек, самая родственная душа среди множества людей, значишь столько, сколько не стоит и целая вселенная. Люблю тебя, кажется, отчего в тоске тону, когда тебя рядом нет. Скучаю сильно, а ты пропадаешь постоянно хер пойми где. Сам приручил меня к себе, а теперь прячешься. Люблю тебя, кажись, и пиздец как сильно. Но не той романтикой, а чем-то глубже. Глубже чем расположено ядро земли и теплее, чем греет летнее солнце. Ты для меня всё...» Слова слетают с чужих уст беспрерывно, ведь их хозяин совсем не задумывался над какой-либо правильностью слов. Ему категорически плевать, что может это и глупо, но это искренне. Идёт из зачина души, оттуда, откуда появляется первый провод, ведущий к первому дому. Обычно бледные щёки вдруг преобретают розоватый оттенок, что совсем не привычен на этом равнодушном лице. Но легкий румянец смотрится так очаровательно, что хочется глядеть на него, пока не начнется конец света и ударная волна не снесёт все неровности с поверхности земли. Гулко бьющееся до этого момента сердце вдруг кажется остановилось вместе с лёгкими, ведь Хаджиме, слушая поток этих красноречивых слов замер, не двигаясь, будто боясь спугнуть прекрасную птицу с ветки до того момента, как он только успеет приблизиться. Один лишь взгляд метался из стороны в сторону, стараясь заметить все изменения на чужом божественно красивом лице: румяные щёки, нежный взор чайных глаз, и мягкие на вид губы, что говорили все эти слова о нём. Однако когда Инуи замолчал, Коконой вдруг вспомнил, что эти слова были сказаны не впустую, чтобы просто послушать приятный голос, а для того, что он понял, что Инуи к нему чувствует. Без увиливаний и недоговоренности. И особенно его зацепила одна пара предложений, действительно заставляя задуматься, пусть и в ускоренном режиме. «Скучает и тоскует без меня» — вот что особенно зацепилось в мыслях Хаджиме. Он ведь действительно делал так, как сказал Инупи. Предпочитал оставаться в организации на побольше, а порой и вовсе уходя в отрыв, вместе с так называемыми «коллегами» посещая и казино, и бары с проститутками на заказ, чтобы отвлечься от мыслей про Инуи. А сам Инуи в такие ночи томился в одиночестве. Как же это, сука, эгоистично с его стороны. — Ну скажи же хоть что-то, Коко... — А я... словами не умею. Могу только действиями любовью ответить, — отвечает ему тихонько Хаджиме, стискивая в крепких объятиях тело Инупи. Теперь Коконой, обнимая желанного человека, подумывает о том, какой же он всё таки баран, раз неосознанно пользовался положением дел в этом доме. Конечно, он не думал, что Сейшу его любит, ведь по равнодушному лицу было сложно угадать, что он чувствует. А уж более того, Коконою наоборот казалось, что тот не выносит его общества, а потому с чистой совестью пропадал хер знает где, на самом деле заставляя Сейшу тосковать по нему. Но единственным плюсом было то, что Инупи наверняка думал лишь на то, что он пропадает по делам организации, но никак не ебёт рандомных шлюх, стараясь не думать о человеке, живущим с ним под одной крышей. Руки Инуи ложатся на чужие лопатки, находя себе там довольно хорошее место, и он обнимает в ответ, прикрывая глаза и едва-едва улыбаясь уголками губ. Наверное, свершилось то самое долгожданное чудо, раз Сейшу улыбнулся. И как же давно Коко не видел этой улыбки. На его собственных устах расползается привычная ухмылка, и он еле сдерживает порыв искусать и пометить яркими пятнами кожу на шее человека поблизости, а потом показать всему миру с криками «Он мой! Только мой!» Но пожалуй, это можно совершить и позже. Вряд ли за одну короткую ночь возможно наверстать всё упущенное, так что Хаджиме подумывает над тем, чтобы дать им обоим время. А главное, время на то, чтобы провести его вместе. И с удовольствием, естественно. Может тогда и начнется белая полоса, а не серая дорожка мрака, какой она была вначале и оставалась до уж очень недавних времён.