Хуже будет

Он не понимает, когда именно всё пошло окончательно не по плану. Может, в тот момент, когда Дотторе вместо того, чтобы уворачиваться, позволил мечу войти себе в себя — и даже не поморщился. Лезвие вошло с влажным, чавкающим звуком, рассекая ткань, кожу, мышцы. Итэр почувствовал привычное сопротивление плоти — секундное, почти рефлекторное, а затем лезвие упёрлось в кость, и рукоять меча дёрнулась в его ладони, когда Дотторе сделал шаг вперёд. Металл выскользнуло из раны с тем же неприятным звуком, оставляя за собой разрез, из которого тут же, толчками, начала вытекать кровь — тёмная, почти чёрная. Итэр не успел обрадоваться. Не успел даже понять, что произошло. Доктор просто шагнул — ещё один шаг, игнорируя лезвие, игнорируя боль, которую, казалось, вообще не чувствовал, — и навалился всей своей дурацкой массой. Он был тяжелее, чем казался. Намного тяжелее. Широкие плечи, длинные руки, грудная клетка, которая впечаталась в грудь Итэра, выбивая воздух из лёгких ещё до того, как спина путешественника встретилась с землёй. Удар был резким, глухим. Лопатки врезались в каменистую почву, позвоночник прогнулся, и в тот же миг сверху обрушился весь вес Дотторе — жёсткий, неумолимый. Ребра хрустнули. Не громко — он услышал этот звук изнутри: сухой, короткий треск, похожий на то, как ломается сухая ветка под подошвой сапога. Боль пришла не сразу. Сначала была пустота — странное, ватное ощущение в груди, невозможность вдохнуть, будто лёгкие сковало невидимым обручем. А потом боль накрыла. Острая, режущая, она разлилась по грудной клетке, отдаваясь в каждом позвонке, в каждой мышце, в каждом нервном окончании, которое ещё было способно чувствовать. Лёгкие сжались, пытаясь вытолкнуть воздух, но его не было. Был только хруст, тяжесть чужого тела, был запах — металла, озона и сладковатой химии, которую Итэр ненавидел больше всего. Дотторе нависал сверху, не двигаясь, просто прижимая его к земле, и в его глазах — карих, с едва заметным красным отливом — не было ничего, кроме спокойного, почти скучающего интереса. Как у хирурга, который только что разрезал тело и теперь изучает рану. — Тш-ш-ш, — выдохнул мужчина, и его дыхание обожгло щёку Итэра. — Не дёргайся, а то хуже будет. Итэр выдохнул что-то нечленораздельное — то ли ругательство, то ли стон. Слова застряли в горле, перекрытые спазмом. Он попытался дёрнуться, скинуть с себя эту тяжесть, но рёбра отозвались такой острой, вспыхнувшей болью, что перед глазами поплыли белые пятна. В груди что-то хрустнуло ещё раз — тише, глубже, — и по губам потекла тёплая, солоноватая жидкость. Кровь. Он прикусил язык или повредил что-то внутри — сейчас было не понять. — Ай-яй-яй, — протянул Дотторе, и его пальцы — длинные, холодные — легли на шею Итэра, нащупывая пульс. Прикосновение было почти нежным, но от него по позвоночнику пробежал холод. — Кажется, я сломал тебе пару рёбер. А может и не одну. Нужно будет посчитать, когда приведу тебя в чувство. Он говорил так, будто речь шла о сломанной игрушке, которую можно починить. Будто это было не важно. Будто сам Итэр — с его разбитой грудью, с кровью на губах, с темнотой, подступающей к краям сознания, — был просто материалом. Экспонатом. Больше всего ему хотелось плюнуть ему в лицо. Но сил не было даже на это. Мужчина, видимо, почувствовал, что путешественник на грани. Он наклонился ниже, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Итэра. — Не отключайся, — сказал он, и в его голосе послышалась команда. — Я ещё не наигрался. Но он уже не слышал. Темнота навалилась со всех сторон, мягкая, вязкая, она поглотила боль, поглотила запах химии, поглотила чужое лицо, чужое дыхание, чужую тяжесть. Последним, что он почувствовал, была ладонь на своей щеке — сухая, тёплая, почти ласковая, — и голос, который что-то прошептал. Сознание возвращалось кусками — острыми, рваными, как обломки корабля, которые волна выбрасывает на берег после шторма. Сначала был звук. Ровное, спокойное дыхание где-то рядом — глубокие вдохи, размеренные выдохи, такой ритм бывает у человека, который либо спит, либо настолько уверен в своём превосходстве, что не видит причин напрягаться. Потом — ощущение. Спина прикасалась к чему-то жёсткому, но не каменному, не холодному. Матрас. Кушетка. Ткань под пальцами — грубая, казённая, пахнущая дезинфекцией. И, наконец, запах. Лекарств — резких, спиртовых, перебивающих всё остальное. Итэр не открывал глаза. Он лежал неподвижно, замерев, притворяясь, что всё ещё без сознания, и лихорадочно сканировал собственное тело, собирая информацию по крупицам. Голова болела так, будто в неё забивали гвозди — тупая, боль пульсировала в висках, отдавалась в глазницах, в переносице. Сердцебиение отзывалось глухим ударом где-то внутри черепа. Грудную клетку стягивало. Что-то плотное, упругое обматывало рёбра, сдавливало, не давая сделать глубокий вдох. Бинты. Он узнал это ощущение — тугое давление, края которых впиваются в кожу под мышками и на лопатках. При каждом, даже самом осторожном, вздохе в правом боку отзывалась ноющая, тупая боль — не острая, притупленная, словно кто-то наложил сверху толстый слой ваты, но под ним всё ещё жило повреждение. Руки были свободны. Итэр пошевелил пальцами — медленно, едва заметно, чтобы не привлекать внимания. Да, никаких пут, никаких наручников. Странно. Слишком странно для того, кто его схватил. Одежда? Топ исчез. Это он понял, когда попытался чуть приподнять плечи — ткань не натянулась на груди, воздух коснулся голой кожи. Только бинты от подмышек до талии, плотно, слой за слоем. Грудь и живот прикрывала марля, влажная от пота или лекарств. Штаны на месте — ткань шуршит при движении, тяжёлая, плотная, но сапоги сняты. Итэр пошевелил пальцами ног — никакого сопротивления. Носки тоже отсутствовали. Пальцы коснулись холодного воздуха, и по коже пробежали мурашки. Его раздели частично. Систематично. От этой мысли по позвоночнику пробежал холодок, и он непроизвольно напряг мышцы живота — рёбра отозвались тупой, давящей болью, и он едва сдержал стон. — Я знаю, что ты очнулся. Голос Дотторе прозвучал совсем близко, и от неожиданности Итэр дёрнулся, инстинктивно пытаясь сесть. Рёбра взорвались болью — острой, режущей, такой, что перехватило дыхание, а перед глазами снова поплыли белые пятна. Он рухнул обратно на кушетку, выдыхая сквозь зубы что-то нечленораздельное, и почувствовал, как по спине стекает холодный пот. — Лежи. Шевелиться пока не рекомендуется. — Дотторе говорил спокойно, ровно, тоном врача, который объясняет пациенту прописные истины. — У тебя два сломанных ребра и лёгкое сотрясение. Плюс общее истощение, но это уже хроническое, я так понимаю. Итэр всё-таки открыл глаза. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали грузила, и свет — тусклый, жёлтый, откуда-то сверху — ударил по зрачкам, заставляя глаза слезиться. Он заморгал, привыкая, и комната медленно обрела очертания. Небольшое помещение. Тускло освещённое одной лампой под потолком и ещё одной — настольной, которая стояла на столе в углу. Одно узкое окно, за которым угадывалась ночь — плотная, беззвёздная, безлунная. Какие-то шкафы, заставленные склянками и инструментами, стол с хирургическими принадлежностями — скальпели, зажимы, что-то ещё, от чего взгляд отшатнулся. И сам Дотторе. Доктор сидел на стуле, поставленном в изголовье кушетки, расслабленно откинувшись на спинку и положив ногу на ногу. Маску он снял — впервые за всё время, что Итэр его знал, — и теперь его лицо было видно целиком. Шрам на левой брови — старый, побелевший, рассекающий бровь пополам. Острые скулы, под которыми залегали тени. Губы — тонкие, бледные, с едва заметной усмешкой. И глаза. Карие, но с каким-то странным, красноватым отливом — то ли блики от ламп, то ли особенность радужки. Они смотрели на путешественника с откровенным, ничем не прикрытым интересом. Как на лабораторную мышь, которая наконец-то проснулась и теперь можно начинать эксперимент. — Как спалось? — поинтересовался Дотторе, и в его голосе послышались нотки, от которых путешественник захотел его придушить. Легкомысленные. Почти дружеские. Будто они встретились в таверне за кружкой пива, а не в подземелье после того, как один сломал другому рёбра. — Пошёл ты, — прохрипел Итэр. Голос был чужим — сиплым, срывающимся, словно горло наждачкой прошлись. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу, а губы потрескались и саднили при каждом движении. Дотторе не обиделся. Наоборот, улыбнулся — медленно, растягивая губы, и в этой улыбке было что-то странное, почти тёплое, если не знать, кто перед тобой. Но Итэр знал. И от этой улыбки у него зачесались кулаки. — О, я скучал по твоему красноречию. Пока ты был в отключке, здесь было так тихо. Даже скучно. — Доктор подался вперёд, локтями опираясь на колени, и наклонил голову, разглядывая Итэра с явным любопытством. Взгляд его скользнул по лицу путешественника — по ссадине на скуле, по запёкшейся крови в уголке губ, по тени под глазами, — и задержался на шее, где билась жилка. — Знаешь, а ведь ты мне должен. Я потратил на тебя несколько часов и довольно дорогие препараты. Вправил рёбра, остановил внутреннее кровотечение, заштопал раны. Мог бы просто дать тебе сдохнуть под каким-нибудь кустом. Но нет. Я же — человек широкой души. Он говорил это так, будто оказывал услугу. Будто между ними было что-то, кроме вражды. Итэр скрипнул зубами, чувствуя, как желчь поднимается к горлу. Его бесило это напускное добродушие. Бесило, что он лежит здесь, беспомощный, как младенец, а этот ублюдок рассуждает о своих благодеяниях. — Я тебя об этом не просил. — Голос прозвучал хрипло, но в нём было достаточно яда, чтобы слова повисли в воздухе. — О, это правда. — Дотторе хмыкнул и поднялся со стула. Движение было плавным, текучим, по-кошачьи грациозным. Он был высоким — явно выше Итэра на голову, хотя нет — больше, — и сейчас, когда он выпрямился во весь рост и шагнул к кушетке, нависая над ней, он казался огромным. Тень от его фигуры легла на лицо Итэра, закрывая свет. — Но я не из тех, кто ждёт просьб. Я из тех, кто видит потребность и удовлетворяет её. По-своему. Он опустился на край, и матрас прогнулся под его весом, скрипнув пружинами. Итэр инстинктивно попытался отодвинуться — дёрнул бёдрами, пытаясь сместиться к другому краю, но тело слушалось плохо. Мышцы были ватными, рёбра напоминали о себе при малейшем движении тупой, ноющей болью, а голова закружилась так, что пришлось зажмуриться, чтобы не потерять ориентацию в пространстве. Дотторе заметил его попытку. Усмехнулся — коротко, беззвучно — и накрыл ладонью его лодыжку поверх штанины. Хватка была лёгкой, почти невесомой, но Итэр чувствовал тепло этих пальцев даже через ткань. И он помнил. Прекрасно помнил, сколько силы в этих длинных, сухих пальцах. — Не дёргайся. Я же сказал — тебе нужно отдыхать. — Доктор погладил его щиколотку большим пальцем — медленно, лениво, и это движение было таким... бытовым, что Итэра передёрнуло. Будто они были знакомы годами. Будто это было нормально — вот так сидеть, касаться, поглаживать. — Кстати, о твоём состоянии. Есть кое-что, что я должен тебе сообщить. Неприятное, но ты заслуживаешь знать. — Снова будешь угрожать? — Итэр попытался придать голосу насмешливость, но вышло хрипло и зло, и в конце фразы голос сорвался на кашель — короткий, сухой, от которого заболело все тело. — Нет. Констатирую факт. — Дотторе наклонился ближе, и его лицо оказалось так близко. Итэр задержал дыхание, чувствуя чужое тепло, запах трав и чего-то острого, почти пряного — гвоздика, что ли, или сандал, смешанный с медицинским спиртом. — Твои каналы, которые связывают тебя с Глазом Бога заблокированы. Не мной, кстати. Ты сам их пережёг, пока был бессознания, во время того, пока я тебя с того света вытаскивал. Организм запустил защитный механизм. Боль, шок, перенапряжение. Сейчас ты примерно на уровне человека. Итэр побледнел. Он почувствовал это физически — как кровь отливает от лица, как кончики пальцев становятся ледяными, как в груди что-то обрывается и падает в пустоту. Он попытался призвать искру. Хотя бы маленький огонёк, хотя бы дуновение ветра. Сосредоточился на том месте внутри, где всегда плескалась сила — тёплая, живая, послушная, — и потянулся к ней. Ничего. Внутри было пусто. Не тихо — пусто. Как в высохшем колодце, со дна которого убрали даже грязь. Там, где раньше бился источник, переливался, откликался на зов, теперь была только глухая, давящая тишина. Итэр попытался снова — сильнее, отчаяннее, чувствуя, как начинает болеть голова от напряжения. Ничего. Абсолютно ничего. — Вижу, ты понял. — Дотторе говорил мягко, почти сочувственно, но в его глазах прыгали весёлые искорки, которые он даже не пытался скрыть. — Не переживай, это временно. Неделя, может, две. Организм восстановится сам, если не перегружать его. Но на ближайшее время ты — просто мой хрупкий мальчик. — Я не твой мальчик, — машинально огрызнулся Итэр, и Дотторе рассмеялся — тихо, с каким-то внутренним удовольствием, и смех его прокатился по комнате, ударился о стены, вернулся обратно. — О, это пока что. — Его рука скользнула выше по ноге, оставляя лодыжку, поднимаясь по икре, мимо колена, и остановилась на бедре. Пальцы сжали мышцу сквозь ткань штанов — не больно, но ощутимо, так, чтобы Итэр понял: эта рука может пойти дальше. И она пойдёт. — Ещё раз дёрнешься — и рёбра снова поедут. Я, конечно, вправлю, но тебе будет больно. Очень больно. А я, знаешь ли, садист по своей натуре, что уж скрывать. Итэр дёрнулся — рефлекторно, инстинктивно, и рёбра тут же прострелило болью, острой, яркой, заставив его зашипеть сквозь зубы. Он замер, тяжело дыша, чувствуя, как пот выступает на лбу, как мышцы живота сводит судорогой. — Лежи, я сказал. — Дотторе убрал руку с бедра и вместо этого легонько нажал на грудь. Давление было минимальным, но даже от этого Итэр вскрикнул — коротко, сдавленно, и закусил губу, чтобы не повторить. — Или ты хочешь, чтобы я снова тебя зашивал? Мне, в принципе, не сложно, но тебе будет больно. Опять. Он говорил это спокойно, будто обсуждал погоду. Будто боль Итэра была просто технической деталью, которую нужно учитывать в процессе. — Чего ты хочешь? — он смотрел на него исподлобья, чувствуя, как по спине ползёт холодный пот, пропитывая бинты, как сердце колотится где-то в горле, как кончики пальцев дрожат от напряжения. Ситуация была хуже некуда. Он лежал без силы, без оружия и этот безумец сидел рядом и смотрел на него так, как смотрят на то, что уже принадлежит. Дотторе задумался, склонив голову к плечу, и вид у него был почти задумчивый. Он рассматривал Итэра — медленно, смакуя, как рассматривают картину, до которой наконец-то дотянулись руки. Взгляд его скользнул по лицу, по шее, по ключицам, выглядывающим из-под бинтов, задержался на линии талии, где штаны сидели ниже обычного — без пояса, который сняли вместе с сапогами. — Хороший вопрос. Честно? — Он подался вперёд, сокращая расстояние, и теперь его лицо было так близко, что Итэр видел каждую пору. В карих глазах плясали блики лампы, делая их почти красными. — Я хочу тебя. Давно. С того самого момента, как мы встретились с тобой в Сумеру. Такой красивый, злой, весь светишься золотом. Я тогда подумал: «Как же я хочу разобрать его на части. И не только в научном смысле». Каждое слово падало медленно, вязко, обволакивая, как патока. Итэра пробрала дрожь — отвращения, страха, злости, всё смешалось в один липкий, горячий ком, который поднялся от желудка к горлу. Он попытался оттолкнуть доктора, уперевшись ладонью в его грудь. Рука дрожала — мелкая, нервная дрожь, которую невозможно было скрыть, — и Дотторе даже не качнулся. Он просто перехватил его запястье — легко, почти небрежно, — и прижал к кушетке над головой путешественника. Другая рука легла на второе запястье, и теперь Итэр был распят, прижат к матрасу, с руками, вытянутыми над головой, с грудью, которая вздымалась от частого, прерывистого дыхания. — Не надо, — тихо сказал Дотторе, и в голосе промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее предупреждение. — Ты слаб, и мне не хочется причинять тебе боль. По крайней мере, сейчас. Но если будешь упрямиться, я не оставлю выбора. Он держал его запястья уже одной рукой — большая, сухая ладонь обхватывала оба, сжимая кости так, что Итэр чувствовал, как пульс бьётся под чужими пальцами. Другая рука опустилась на живот — поверх бинтов, — и пальцы медленно, лениво начали гладить марлю, от пупка к груди, от груди к талии, не причиняя боли, но заставляя каждую мышцу напрягаться в ожидании. — У тебя всегда есть выбор, — выдохнул Итэр, глядя ему в глаза. — Ты просто хочешь оправдать себя. — Возможно. — Дотторе пожал плечами, и в этом жесте было столько наглой, вызывающей откровенности, что Итэр заскрипел зубами. — Но это не меняет фактов. Ты здесь, ты мой, и никто не придёт тебя спасать. Паймон? Твои драгоценные «друзья»? Даже не заметили, что ты пропал. А я... — Он наклонился ниже, и его губы почти коснулись уха Итэра, обжигая дыханием. — Я здесь. Я всегда рядом, Итэр. И я так долго ждал. Его дыхание — горячее, влажное — коснулось шеи, и путешественник дёрнулся, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом, как по позвоночнику пробегает электрический разряд отвращения. Дотторе не стал его удерживать — просто наблюдал, как Итэр пытается отползти, извиваясь на кушетке, и каждый сантиметр даётся ему с болью, с одышкой, с дрожью в ослабевших руках. — Какой же ты... — начал Итэр, но Дотторе перебил его, плавно наваливаясь сверху, накрывая его тело своим. Вес доктора был тяжёлым, плотным, и от этого давления Итэр не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть — лёгкие сжались, рёбра отозвались протестом, а из горла вырвался сдавленный, полузадушенный звук. — Не траться на слова, — посоветовал доктор, и его голос был спокойным, почти ленивым, но в нём чувствовалась сталь. — Лучше сэкономь силы. Они тебе понадобятся. Он приподнялся на локтях, освобождая грудную клетку Итэра, но при этом его бёдра прижались к бёдрам путешественника, и блондин с ужасом понял, что чувствует чужую эрекцию даже через несколько слоёв ткани — плотную ткань штанов доктора и тонкую, хлопковую его собственных. Твёрдая, горячая, она упиралась в его бедро, пульсировала в такт сердцебиению, и от этого осознания внутри всё перевернулось. — Видишь, — мягко сказал Дотторе, перехватив его взгляд. — Как на меня действует твоё сопротивление. Мне это нравится. Твоя злость, твоя беспомощность, твои попытки бороться, когда ты уже проиграл. Ты такой... живой. — Больной ублюдок, — выплюнул Итэр, и слюна, смешанная с остатками крови, брызнула на подбородок. Дотторе улыбнулся — широко, обнажая зубы, и в этой улыбке было что-то хищное, почти звериное. — О, да. И ты это знаешь. — Он провёл носом по щеке Итэра, вдыхая его запах, и тихо застонал — так, словно это был самый изысканный аромат, ради которого стоило пройти через всё. — Знаешь, что мне больше всего нравится в тебе? Ты не ломаешься. Бьёшься до последнего, даже когда понимаешь, что шансов нет. Это так заводит. Он двинул бёдрами — медленно, почти лениво, втираясь членом в бедро Итэра, и даже через ткань путешественник чувствовал его жар, его твёрдость, его пульсацию. Это было так унизительно, так отвратительно, что к горлу подступила тошнота. — Я тебя убью, — прошипел Итэр, извиваясь под ним, пытаясь высвободить руки, но Дотторе держал крепко, и каждое движение отдавалось болью в спине, в голове, которая раскалывалась от напряжения. — Попозже. — Доктор поцеловал его в уголок губ — легко, почти невесомо, собирая губами соль и кровь, — и тут же отстранился, глядя в глаза. — Но сначала, может, попробуем договориться по-хорошему? Ты перестаёшь дёргаться, я делаю всё аккуратно. Без лишней боли. Ты даже можешь получить удовольствие, если перестанешь упрямиться. Его пальцы на запястьях Итэра сжались сильнее, и путешественник почувствовал, как кости трутся друг о друга, как немеют кисти. Он смотрел в глаза доктора — красноватые, горячие, ненормальные — и чувствовал, как внутри него всё сжимается от ненависти. — По-хорошему? — Итэр рассмеялся — коротко, хрипло, и смех тут же перешёл в кашель, а по губам потекла свежая кровь, смешиваясь со слюной. — Ты называешь это «по-хорошему»? Вылечил, чтобы трахнуть - это расчёт. — Ах, как цинично. — Дотторе изобразил обиду — нахмурился, поджал губы, но глаза его смеялись, и в их глубине разгорался тот самый голодный, хищный огонь. — А если я скажу, что ты мне нравишься? Что я хочу не просто трахнуть тебя, а посмотреть, как ты будешь реагировать? Как ты стонешь, когда я войду в тебя. Как ты выгибаешься, когда я коснусь нужного места. Как ты кончишь, понимая, что это я сделал это с тобой. Каждое слово врезалось в сознание Итэра, как раскалённые иглы — медленно, с наслаждением, погружаясь всё глубже. Он сжал зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу — от стыда, от бешенства, от отвращения, от того унизительного факта, что его тело реагирует на эти слова, пусть и не так, как хотелось бы Дотторе. Доктор смотрел на его реакцию с явным удовольствием, и его пальцы — те, что держали запястья Итэра — начали поглаживать внутреннюю сторону его рук, медленно, лениво, почти гипнотически, скользя по тонкой коже, где бился пульс. — Ты краснеешь, — заметил он, и в голосе его слышался восторг. — Это так мило. Обычно ты бледный, как смерть, а сейчас — щёки розовые. Это от злости или от смущения? — От желания вырвать тебе язык, — прорычал Итэр, и Дотторе громко рассмеялся, запрокидывая голову. Смех его был искренним, даже каким-то детским, и это было почти страшнее, чем если бы он просто злился. — Обожаю тебя, — выдохнул он, когда отсмеялся, и в голосе его не было ни капли насмешки. Только странная, пугающая нежность, от которой кожа покрывалась мурашками. — Ты даже в таком состоянии умудряешься быть интересным. Обещаю, когда всё закончится, я дам тебе шанс меня убить. Честное слово учёного. — Твоё слово ничего не стоит, — отрезал Итэр, и Дотторе сделал вид, что его ранили в самое сердце — прижал свободную руку к груди, изобразив страдание. — Жестоко. Я же стараюсь быть с тобой искренним. — Он отпустил его запястья — резко, неожиданно, и Итэр тут же попытался сесть, но Дотторе прижал его ладонью к груди, не давая подняться. Давление было лёгким, но даже от этого по телу разлилась тупая, ноющая боль, заставляя мышцы расслабиться против воли. — Лежи. Я же сказал — пока ты мой пациент, я не позволю тебе навредить себе. — Ты собираешься меня трахнуть, а говоришь о заботе? — Итэр смотрел на него с такой ненавистью, что, будь у него сила, доктор бы уже испарился, оставив после себя только пятно пепла. — А что, эти вещи несовместимы? — Дотторе склонил голову, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое — настолько неуместное, что от него становилось жутко. — Я не хочу делать тебе больно, Итэр. Правда. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Или хотя бы не плохо. Но если ты будешь продолжать брыкаться, мне придётся тебя связывать, а это уже не так интимно. Он провёл пальцем по груди Итэра поверх бинтов — медленно, от ключицы до солнечного сплетения, — и путешественник замер, чувствуя, как под этим прикосновением мышцы напрягаются, как сердце начинает биться чаще, предательски, не в такт его воле. Итэр замолчал. Не потому, что поверил, а потому, что понял — спорить бесполезно. Дотторе был прав: он слаб, связан невидимыми путами собственного истощения, и любой рывок отзывается болью. Доктор, казалось, почувствовал перемену в его настроении. Он убрал руку и, неожиданно мягко, провёл пальцами по его щеке, очерчивая скулу, спускаясь к губам. Подушечки скользнули по сухой, потрескавшейся коже, задержались на уголке губ, где засохла кровь. — Вот так, — тихо сказал он, и голос его стал ниже, в нём появилась хрипотца. — Не надо бороться. Просто полежи. Я всё сделаю сам. Штаны с него стянули быстро, почти профессионально. Дотторе действовал так, будто раздевал беспомощных людей сотни раз — и, скорее всего, так оно и было. Его пальцы уверенно скользнули под пояс, цепляя одновременно ткань штанов и нижнего белья, и одним плавным движением потянули вниз. Ткань зашуршала, скользя по бёдрам, зацепилась за колени, потом за голени, и наконец, с тихим шорохом упала на пол, оставляя Итэра обнажённым от талии до ступней. Холодный воздух комнаты коснулся открытой кожи — бёдер, паха, ягодиц, — и по телу Итэра пробежала дрожь. Не от холода. От отвращения. От того, как Дотторе смотрел на него. Этот взгляд был тяжёлым, почти осязаемым, он скользил по ногам, по бёдрам, задерживался там, где между ног темнели редкие волосы, где член лежал вялый, а под ним угадывалась мошонка. Он чувствовал этот взгляд кожей — каждый миллиметр, на который он падал, начинал гореть, покрываться мурашками. — Знаешь, я всегда думал, что вся твоя привлекательность — в лице, — задумчиво протянул Дотторе, и его голос стал ниже, в нём появилась та самая хрипотца, от которой Итэра мутило. — Но я ошибался. Твоё тело... оно как у статуи, которую обожали, но забыли подкармливать. Аскетично. Интересно. Он провёл пальцем по внутренней стороне бедра. От колена почти до паха. Медленно, с нажимом, так, чтобы чувствовать каждый миллиметр кожи, каждое напряжение мышц под ней. Итэр дёрнулся так резко, что рёбра вновь пронзило острой, режущей болью. Из горла вырвался сдавленный стон — не удовольствия, нет, только боли и ярости. — Не трогай меня, — выдохнул он, пытаясь свести ноги. Колени не слушались. Мышцы бедёр дрожали от напряжения, но сомкнуть ноги он не успел — Дотторе, заметив это движение, просто положил ладонь на его левое бедро, не давая сомкнуться. Хватка была не сильной, но достаточной — пальцы впились в мышцы, удерживая ногу в разведённом положении. — Не могу, — почти весело отозвался доктор, и в его голосе не было ни капли вины. — Ты слишком долго бегал от меня. Слишком долго был недосягаемым. А теперь лежишь здесь, такой доступный. Как подарок, который я сам себе сделал. Он провёл большим пальцем по внутренней стороне бедра, почти касаясь паха, и Итэр замер, перестав дышать. Сердце колотилось где-то в горле, в висках пульсировала кровь, а в голове билась одна мысль, что сейчас свершится нечто нехорошее. Дотторе не спешил. Он смотрел на свою руку, лежащую на бедре Итэра, потом перевёл взгляд на его член и задержался там на несколько секунд, изучая, оценивая. Потом поднялся к лицу Итэра — и замер, всматриваясь в него. — Ты побледнел, — заметил он, и в голосе его прозвучало что-то вроде сочувствия. — Боишься? Или просто неприятно? — Отвали, — прохрипел Итэр, и его голос сорвался на последнем слоге. Дотторе улыбнулся — мягко, почти ласково, и от этой улыбки Итэра затошнило. — Понимаю. Страх — это нормально. Я бы даже сказал, ожидаемо. Он наклонился ниже, и его дыхание коснулось живота Итэра, обжигая кожу. Губы прошлись по коже чуть выше лобка, оставляя влажный след. — Но я хочу, чтобы ты знал: я не собираюсь причинять тебе боль. По крайней мере, сейчас. У нас впереди много времени, и я предпочту, чтобы ты привыкал ко мне постепенно. С этими словами он отдёрнул руку и, к удивлению Итэра, отошёл от кушетки. Шаги его были бесшумными — сапоги не скрипели, пол не отдавал звук, — и путешественник слышал только собственное дыхание: частое, прерывистое, и хруст бинтов при каждом вдохе. Дотторе прошёлся по комнате, что-то взял со стола — он не видел, что именно, только слышал звон стекла и плеск жидкости. Потом шаги вернулись, и доктор снова опустился на край кушетки. В руках у него была небольшая стеклянная ёмкость с мутноватой, маслянистой жидкостью. — Что это? — спросил блондин, и голос его прозвучал резче, чем хотелось. — Обезболивающее — спокойно ответил Дотторе, откупоривая флягу. — . Если мы начнём активничать, учитывая, что ты еле живой, тебе будет больно. — Он усмехнулся собственным словам и протянул флягу. — Выпей, снимет острую боль и немного уменьшит спазмы мышц. Итэр сжал губы, глядя на протянутую ёмкость. Внутри всё кипело. Он не хотел брать ничего из рук этого человека. Не хотел принимать от него помощь. Но рёбра ныли, голова гудела, и каждое движение давалось с трудом. Дотторе вздохнул — так вздыхают родители, когда ребёнок отказывается есть кашу. — Итэр, — голос доктора стал настойчивее, — я могу влить это в тебя силой. Как в прошлый раз, когда ты давился лекарством без сознания. Помнишь? Тебе было неприятно. Давай обойдёмся без этого, пожалуйста. Это «пожалуйста» прозвучало так фальшиво, что Итэр едва не рассмеялся. Он взял флягу. Пальцы дрожали, жидкость плескалась о края, но он поднёс её к губам и сделал глоток. На вкус это было горько, с травянистым послевкусием, и по пищеводу разлилось приятное тепло. Он выпил почти всё, оставив на донышке немного, и протянул флягу обратно. Дотторе принял её, и его пальцы на секунду задержались на пальцах Итэра. Сжали, погладили костяшки, скользнули по тыльной стороне ладони. — Вот так-то лучше, — сказал он, и в голосе его прозвучало искреннее удовлетворение. — Видишь? Когда ты слушаешься, мне не приходится быть грубым. — Ты всё равно будешь грубым, — отозвался он, отворачиваясь к стене. — Не делай вид, что это меняет суть. Дотторе промолчал. Итэр слышал, как он поставил флягу на стол, как зашуршала одежда — доктор, кажется, снимал с себя что-то. Потом тёплая ладонь легла на поясницу путешественника, чуть выше копчика. — Повернись, — тихо попросил Дотторе. — Я не хочу трогать тебя со спины. Хочу видеть твоё лицо. — А я не хочу видеть твоё, — огрызнулся Итэр, но Дотторе уже переворачивал его, бережно, но настойчиво. Он придерживал Итэра за плечи, за бёдра, контролируя каждое движение, чтобы не потревожить сломанные рёбра. Итэр зашипел от боли, когда лопатки коснулись кушетки, и замер, тяжело дыша. Бинты натянулись, грудная клетка сжалась, и боль прокатилась по рёбрам тупой, давящей волной. Теперь они снова смотрели друг на друга. Итэр — с ненавистью, Дотторе — с тем самым странным, голодным интересом, который, казалось, только разгорался от близости. Доктор сидел сбоку, одной рукой опираясь на кушетку рядом с плечом Итэра, второй — всё ещё на его пояснице. Пальцы медленно двигались, оглаживая кожу, спускаясь к ягодицам, поднимаясь обратно. Прикосновение было тёплым, уверенным, почти домашним. Итэра передёргивало от этого контраста. — Ты всё ещё не возбуждён, — заметил Дотторе, и в его голосе прозвучало искреннее, почти научное удивление. Он перевёл взгляд на пах Итэра, где член по-прежнему лежал вялый, бледный, никак не реагируя на происходящее. Дотторе нахмурился, словно столкнулся с аномалией. — Я думал, хоть немного... Стресс, усталость. Понимаю. Но мне казалось, что прикосновения могли бы поправить ситуацию. Он провёл пальцами по бедру Итэра, легко, едва касаясь, и спросил: — Тебе неприятно? — А как ты думаешь? — юноша смотрел на него с таким презрением, какое только мог собрать в своём измотанном теле. Дотторе задумался. Взгляд его стал серьёзнее, он словно переключился с режима «охотник» на режим «исследователь». Ладонь его замерла на бедре, не двигаясь, просто ощущая прохладу чужой кожи. — Ты весь напряжён, — сказал он, и в голосе его не было насмешки. Только констатация. — Даже там, где нет боли. Ты сжимаешься, как будто ожидаешь удара. — Я жду, что ты меня трахнешь, — прямо сказал Итэр, и от собственных слов его передёрнуло. — Какая разница, как я к этому отношусь? Дотторе некоторое время молчал, разглядывая его. Потом убрал руку с бедра и потянулся к тумбочке, взял пузырёк с маслянистой жидкостью — тем самым, что стоял на столе. Открыл его, и в воздухе разлился запах: что-то растительное, нейтральное, с лёгкой химической нотой. Доктор щедро налил масло на пальцы, растирая его между пальцами, чтобы согреть. — Я хочу, чтобы ты кое-что понял, — сказал он, возвращаясь к Итэру. Голос его был тихим, почти доверительным. — Я не буду тебя пытать. Я не буду делать тебе больно сверх того, что уже есть. Да, я собираюсь взять тебя. Но от ненависти до любви — один шаг, поэтому старайся не воспринимать меня как врага, а со временем все изменится. — Ты и есть враг, — выдохнул Итэр, чувствуя, как чужая рука скользит между его ног, раздвигая бёдра шире. — Я тот, кто вылечил тебя. Кто накормит, когда ты ослабнешь. Кто будет с тобой, пока твои «друзья» даже не заметили твоей потери. — Дотторе наклонился ниже, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Итэра. — Враг? Возможно. Но сейчас я единственный, кто о тебе заботится. Подумай об этом. Он поцеловал его. Мягко, почти целомудренно, просто прижавшись губами к губам. Губы были сухими, тёплыми, и они не настаивали, не требовали ответа. Итэр не ответил, не отстранился — просто замер, чувствуя чужое дыхание на своей коже, чужой вкус на своих губах. Это было не страшно. Это было хуже — унизительно. Дотторе целовал его так, будто они были любовниками, будто это было желанно. Поцелуй длился несколько секунд, потом доктор отстранился, посмотрел ему в глаза и улыбнулся. — Видишь? Не больно, — сказал он и снова поцеловал — в уголок губ, потом в щёку, потом спустился к шее, оставляя на коже короткие, сухие поцелуи. Итэр лежал неподвижно, глядя в потолок, и считал про себя. Раз, два, три... Губы Дотторе коснулись ключицы, потом яремной ямки, и он замер там, вдыхая запах. — Ты моешься чем-то с цветами, — заметил он, и в голосе его слышалось удивление. — Я думал, ты пользуешься тем, что дают в постоялых дворах. Но оказывается, что даже у тебя есть предпочитения Итэр не ответил. Он чувствовал, как чужие губы скользят ниже, к груди, где начинались бинты. Дотторе остановился у края марли, поцеловал её — влажно, оставляя тёмное пятно на белом. — Твоё сердце бьётся так быстро, — сказал он, прижимаясь ухом к груди Итэра, прямо поверх бинтов. — Это от страха или от меня? — От желания, чтобы ты сдох, — прошептал Итэр, и Дотторе рассмеялся — тихо, беззлобно, и от этого смеха его грудь завибрировала. — Желание убить и возбуждение иногда похожи. Не путай их, ладно? — Он поднял голову, и его глаза блеснули в полумраке. — Тебе всё ещё больно? Итэр прислушался к себе. Обезболивающее начинало действовать — острая боль в рёбрах утихла, осталась только глухая, ноющая. Голова тоже перестала раскалываться, хотя перед глазами всё ещё плыло. — Не так, как раньше, — неохотно признался он. — Хорошо. Дотторе выпрямился, и теперь Итэр видел его целиком. Доктор был без рубашки — когда он успел её снять? — и его торс оказался таким же, как и всё остальное: широкие плечи, рельефные мышцы, бледная кожа, испещрённая старыми шрамами. Итэр скользнул взглядом ниже, к паху, и быстро отвернулся. Брюки Дотторе всё ещё были на нём, но то, что под ними происходило, не оставляло сомнений. Плотная ткань натянулась спереди, обозначая твёрдый, напряжённый контур. — Не стесняйся, можешь рассмотреть, — усмехнулся доктор, заметив его движение. — Я же не стесняюсь тебя. Он провёл рукой по животу Итэра, потом нажал чуть сильнее, и путешественник замер, чувствуя, как ладонь скользит всё ниже, к паху. Пальцы коснулись корня члена, обвели его, не задерживаясь, спустились к яичкам, сжали их легко, почти невесомо. Итэр дёрнулся, и Дотторе убрал руку. — Сейчас я подготовлю тебя, — сказал он, и его голос стал деловым, почти клиническим. — Ты будешь лежать спокойно и не дёргаться, иначе я прибегну к силе. Он снова налил масло на пальцы, щедро, так, что оно потекло по ладони, и опустил руку между ног Итэра. Путешественник сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и закрыл глаза. Он понимал и ненавидел это понимание, но спорить было бессмысленно. — Расслабься, — сказал Дотторе, и его пальцы коснулись ануса. Масло было тёплым, скользким, и от этого прикосновения мышцы непроизвольно сжались. Дотторе не стал давить. Он просто держал палец у входа, круговыми движениями втирая масло в кожу, в складки, в чувствительную плоть вокруг. — Дыши, — скомандовал он. — Глубоко. Не задерживайся дыхание. Итэр послушался — не потому, что хотел, а потому, что лёгкие сами требовали воздуха. Он сделал вдох, и мышцы чуть расслабились. Дотторе использовал это мгновение, чтобы палец скользнул внутрь. Ощущение было чужим, непривычным. Палец был длинным, сухим несмотря на масло, и он двигался медленно, осторожно, давая мышцам время привыкнуть. Итэр чувствовал каждую фалангу, каждый сустав, каждое движение — как чужой палец проникает в него, как стенки смыкаются вокруг, пытаясь вытолкнуть. — Так, — выдохнул Дотторе, и его голос был сосредоточенным. — Хорошо. Ещё один. Он добавил второй палец, и Итэр почувствовал растяжение. Не больно — масло и предварительное давление сделали своё дело, — но ощущение было полным, давящим. Мышцы напряглись, пытаясь приспособиться, и Дотторе замер, давая им время. — Ты очень узкий, — заметил он, и в его голосе прозвучало удивление. — Даже для двух пальцев. Он начал двигать пальцами — медленно, ритмично, раздвигая их, растягивая кольцо мышц. Каждое движение сопровождалось влажным, непристойным звуком, который в тишине комнаты казался оглушительным. Итэр стиснул зубы, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Тихие, беззвучные, против его воли. — Третий, — предупредил Дотторе, и Итэр почувствовал, как растяжение усиливается. Третий палец вошёл с лёгким сопротивлением, и Итэр выгнулся на кушетке — не от боли, нет, от чувства переполнения. Внутри всё горело, мышцы сводило судорогой, и он слышал собственное дыхание — частое, прерывистое, почти паническое. — Дыши, — повторил Дотторе. — Не сжимайся. Ты только хуже делаешь. Он раздвинул пальцы веером, растягивая мышцы, и Итэр застонал — низко, глухо, чувствуя, как чужое прикосновение проникает всё глубже. Пальцы двигались внутри него, ощупывая, изучая, и это было хуже, чем если бы Дотторе просто вошёл. Это было исследованием. Медицинским, холодным, унизительным. — Вот здесь? — Дотторе нажал на что-то внутри, и Итэра выгнуло судорогой. Не от боли. От резкого, неожиданного ощущения, которое пронзило низ живота, заставив мышцы сжаться. — О, — выдохнул доктор, и в его голосе появился интерес. — Кажется, я нашёл то самое место. Запомню. Он нажал снова, и Итэр почувствовал, как по позвоночнику пробегает волна — странная, горячая, заставляющая пальцы ног поджиматься, а дыхание сбиваться. Он закусил губу, чувствуя вкус крови. — Не надо, — прошептал он, и голос его сорвался. — Не надо туда... — А если надо? — Дотторе нажал сильнее, и Итэр вскрикнул — коротко, сдавленно, не в силах сдержаться. — Если я хочу посмотреть, как ты реагируешь? Как твоё тело откликается, даже когда разум против? Он двигал пальцами внутри Итэра, находя нужную точку снова и снова, и каждое прикосновение вызывало непроизвольную реакцию — мышцы сжимались, бёдра подёргивались, из горла вырывались сдавленные, полузадушенные звуки, которые Итэр ненавидел всем своим существом. — Дотторе, — выдохнул он, и слёзы потекли с новой силой. — Перестань... Дотторе замер. Убрал пальцы — медленно, осторожно, давая мышцам сомкнуться. Итэр почувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то тяжёлым, вязким. Стыд. Унижение. Доктор поднялся, и теперь Итэр видел его всего: возбуждённый, с горящими глазами, с влажными от масла пальцами. Он расстегнул брюки, и член выскользнул наружу — твёрдый, красный, с блестящей от смазки головкой. Итэр отвернулся, не в силах смотреть. Дотторе снова опустился на кушетку, устраиваясь между разведённых ног Итэра. Его бёдра коснулись внутренней стороны бёдер путешественника, и горячая, твёрдая плоть упёрлась в промежность, скользнула по анусу, нашла вход. — Смотри на меня, — сказал Дотторе, и голос его был низким, хриплым. — Я хочу видеть твои глаза, когда я войду в тебя. Итэр не открыл глаза. Он сжал веки, чувствуя, как слёзы вытекают из-под ресниц, как дрожат губы, как всё тело напряжено до предела. — Итэр. — Голос Дотторе стал твёрже. — Открой глаза. Он открыл. Сквозь пелену слёз, сквозь мутный свет комнаты он увидел лицо доктора — раскрасневшееся, с блестящими глазами, с приоткрытым ртом. Дотторе тяжело дышал, и его грудь ходила ходуном, на лбу выступила испарина. — Красиво, — выдохнул Дотторе, глядя на него. — Ты даже не представляешь, как красиво. Он нажал бёдрами, и головка члена начала входить. Дотторе не стал больше ждать. Итэр почувствовал это — чужую плоть у входа, горячую, твёрдую, настойчивую. Мышцы свело судорогой, и он непроизвольно сжался, пытаясь закрыться, но Дотторе уже давил, входил, преодолевая сопротивление сантиметр за сантиметром. Масло сделало своё дело — скользко, влажно, — но ощущение было таким чужим, таким неправильным, что Итэра затошнило. — Расслабься, — выдохнул Дотторе, и в голосе его уже не было прежней мягкости. Только глухая, животная настойчивость. — Ты только хуже делаешь. Итэр закусил губу, чувствуя, как по подбородку течёт кровь. Он не мог расслабиться. Не мог заставить своё тело принять то, что оно отвергало каждой клеткой. Внутри всё горело — не больно, нет, но это было хуже. Ощущение того, как чужой член распирает его изнутри, как мышцы судорожно сжимаются вокруг, пытаясь вытолкнуть, а Дотторе всё давит и давит, входя глубже, глубже, пока бёдра не упираются в его ягодицы. — Вот так, — хрипло выдохнул доктор, и в этом выдохе было облегчение, почти благоговение. — Я полностью в тебе. Он замер, и Итэр почувствовал, как чужой член пульсирует внутри него, как наполняет его до отказа. Каждое дыхание Дотторе отдавалось в его теле — расширялся, давил на стенки, напоминая, кто сейчас главный. Боль была тупой, давящей, она разливалась от поясницы к низу живота, заставляя мышцы судорожно сокращаться. — Открой глаза, — повторил Дотторе. Голос его был низким, с хрипотцой, но в нём всё ещё оставалась та странная, пугающая властность. — Я уже говорил про это. Итэр не открыл. Не мог. Слёзы всё ещё текли по щекам, и он ненавидел себя за них, ненавидел свою слабость, свою беспомощность. — Итэр. — Дотторе сжал его бедро так, что ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы следов. — Я сказал, открой глаза. Сквозь пелену слёз, сквозь мутный свет комнаты он вновь увидел эти глаза. Он выглядел... одержимым. Как человек, который получил то, о чём мечтал годами, и не мог насытиться. Он начал двигаться. Медленно, плавно. Вышел наполовину — и так же медленно вошёл обратно. Итэр чувствовал каждый миллиметр, каждое движение, каждое биение чужого пульса внутри себя. Это было интимно. Так, как не должно быть между врагами. Так, как не должно быть с тем, кто держит тебя силой. — Не надо, — прошептал Итэр, и голос его сорвался. — Не надо так... — Как? — Дотторе наклонился, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица путешественника. Движения не прекратились — медленные, размеренные, они входили в ритм, который задавал доктор. — Медленно? Нежно? Ты бы предпочёл, чтобы я просто взял тебя, как куклу? Без подготовки, без смазки? Он двинулся быстрее, чуть резче, и Итэр почувствовал, как внутри что-то сжалось от страха. — Я мог бы, — продолжил Дотторе, и его дыхание обожгло губы Итэра. — Мог бы просто войти, порвать тебя, и слушать, как ты кричишь. Но я не хочу. Я хочу, чтобы ты чувствовал. Каждое движение. Каждое прикосновение. Каждую секунду того, что я делаю с тобой. Он ускорился. Ритм сбился, стал резче, жёстче. Кушетка под ними заскрипела, и этот звук — скрип дерева, хлюпанье смазки, тяжёлое дыхание доктора — заполнил комнату, отдаваясь в голове Итэра пульсирующей болью. — Ты такой узкий, — выдохнул Дотторе, и в голосе его слышалось изумление. — Даже после подготовки. Ты сжимаешь меня, как... — Заткнись, — прохрипел Итэр, и слёзы потекли с новой силой. — Не комментируй это. — Не могу. — Дотторе усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Только та же животная, первобытная настойчивость. — Ты слишком долго был недосягаемым. Теперь, когда ты здесь, я хочу говорить. Хочу слышать свой голос. Хочу, чтобы ты слышал. Он схватил Итэра за волосы — за ту короткую прядь, что выбилась из косы, — и оттянул голову назад, заставляя смотреть в потолок. Шея выгнулась, грудь подалась вперёд, и движение отозвалось тупой болью в рёбрах. Итэр застонал — не от удовольствия, нет, от боли и унижения. — Вот так, — прошептал Дотторе, и его толчки стали глубже, резче. — Теперь я вижу всю твою шею. Всю твою грудь. Я хочу оставить на тебе метки. Хочу, чтобы каждый, кто посмотрит на тебя, знал: ты был моим. Он отпустил волосы и наклонился, вжимая лицо в шею Итэра. Губы — горячие, влажные — прошлись по бьющейся жилке, и Итэр почувствовал, как доктор втянул кожу в рот, всасывая, раздражая. Больно не было — только страшно. Страшно осознавать, что на шее останется след. Что кто-то потом увидит его. Что Дотторе прав. — Отстань, — выдохнул Итэр, пытаясь оттолкнуть голову доктора, но руки дрожали и не слушались. — Не надо... — Надо, — отозвался Дотторе, и в его голосе прозвучало что-то твёрдое, не терпящее возражений. Он снова втянул кожу, сильнее, почти до боли, и Итэр зашипел, чувствуя, как под чужими губами начинается жжение. — Хочу, чтобы ты помнил. Каждое утро, глядя в зеркало, ты будешь видеть это пятно. И вспоминать меня. Вспоминать, как я был внутри тебя. Он оторвался от шеи, оставляя на коже тёмное, влажное пятно, и тут же прикусил другое место — чуть ниже, у самого плеча. Зубы впились в кожу, и Итэр дёрнулся, вскрикнув от боли. Дотторе держал крепко, не отпуская, и путешественник чувствовал, как чужой язык зализывает укус, как кровь — тонкая, тёплая струйка — стекает по ключице, теряясь в бинтах. — Твоя кровь, — выдохнул Дотторе, поднимая голову, и на его губах алели капли. — Я чувствую её вкус. Она сладкая. Знаешь, у всех людей кровь на вкус разная. У тебя — как вино. Он облизал губы, глядя на Итэра, и в его глазах горело что-то дикое, нечеловеческое. Толчки стали быстрее, жёстче, и теперь каждое движение отдавалось в теле Итэра глухой, давящей болью. Рёбра ныли, спина горела от трения о кушетку, мышцы сводило судорогой, но хуже всего было ощущение внутри — как чужой член входит и выходит, входит и выходит, размеренно, неумолимо, стирая последние границы между «я» и «он». — Хватит, — прошептал Итэр, и голос его был чужим, срывающимся. — Слезь с меня уже. Дотторе не перестал. Наоборот, он схватил Итэра за бёдра, приподнял, меняя угол, и новый толчок заставил путешественника вскрикнуть — от неожиданности, от того, как глубоко вошёл член, от того, как что-то внутри сжалось. — Вот здесь? — Дотторе замер, чувствуя, как напряглись мышцы Итэра, и усмехнулся. — Кажется, я нашёл то место. Он снова двинулся, теперь целясь именно туда, и каждый толчок заставлял Итэра выгибаться, не от удовольствия — от боли, от того, как чужой член давил на что-то внутри, вызывая спазм, от которого темнело в глазах. — Отвали от меня — Итэр зажмурился, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, как кровь течёт из разбитой губы, смешиваясь со слюной. — Хм — Дотторе наклонился ниже, и теперь его лицо было прямо над лицом Итэра. Пот капал с его лба на щёки путешественника, смешиваясь со слезами. — А если я хочу? Если мне нравится, как ты дрожишь? Как твоё тело сжимается вокруг меня, когда я касаюсь этого места? Он снова толкнулся, резко, глубоко, и Итэр вскрикнул — громко, отчаянно, не в силах сдержаться. Голос его разнёсся по комнате, ударился о стены и вернулся обратно, многократно усиленный тишиной. — Вот так, — выдохнул Дотторе, и в его голосе было торжество. — Вот такой голос я хочу слышать. Не сдерживай себя, тебя никто не услышит. Мы с тобой тут одни. Он ускорился, и теперь каждое движение было резким, грубым, безжалостным. Кушетка скрипела, смазка хлюпала, тела шлёпали друг о друга с влажным, непристойным звуком, и Итэр чувствовал, как реальность начинает распадаться на куски. Потолок, лицо Дотторе, собственные руки, вцепившиеся в простыни, — всё смешалось, всё потеряло смысл. Он перестал сопротивляться. Не потому, что сдался — потому, что тело перестало слушаться. Мышцы обмякли, руки соскользнули с простыней и безвольно упали вдоль тела, ноги разъехались ещё шире, и Итэр лежал, чувствуя, как чужой член входит в него, выходит, входит, выходит, и каждое движение отдаётся в голове глухим, ритмичным стуком. Дотторе заметил перемену. Замер на секунду, глядя на распластанное под ним тело, и в его глазах мелькнуло что-то — не жалость, нет, скорее, удовлетворение. — Вот так, — повторил он, и голос его стал тише, мягче. — Вот так, хороший мальчик. Не сопротивляйся. Просто лежи. Дай мне сделать всё самому. Он снова двинулся, но теперь медленнее, глубже, и каждое движение было таким размеренным, таким... интимным, что Итэр чувствовал себя не человеком — вещью. Инструментом. Чем-то, что используют для удовольствия. — Знаешь, — сказал Дотторе, и его дыхание сбивалось, слова выходили прерывисто, — я представлял это так много раз. Ты подо мной и беспомощный. Мой. И сейчас, когда это происходит... это даже лучше, чем я думал. Он провёл рукой по животу Итэра, по бинтам, потом спустился к паху, и его пальцы коснулись члена путешественника. Дотторе нахмурился, сжал его, погладил — но реакции не было. — Странно, — пробормотал он, и в голосе его прозвучало искреннее удивление. — Даже после всего никак. Он сжал сильнее, почти больно, и Итэр дёрнулся, зашипев от неприятного ощущения. — Не трогай, — прохрипел он, и голос его был чужим, срывающимся. — Но почему? — Дотторе снова погладил, на этот раз мягче, и в его движении было любопытство — холодное, исследовательское. — Тело обычно откликается на стимуляцию. Даже если разум против. А ты... — Он наклонился и поцеловал Итэра в грудь, потом спустился ниже, к животу, и его язык провёл влажную дорожку от пупка до паха. — Ты просто лежишь, словно мёртвый. — Может, я и есть мёртвый, — выдохнул Итэр, и в голосе его не было эмоций. Только пустота. Дотторе замер. Поднял голову, посмотрел в глаза Итэра — пустые, красные от слёз, смотревшие куда-то сквозь него, сквозь стены, сквозь этот мир. — Нет, — сказал он, и в голосе его появилась странная, почти испуганная нотка. — Ты не мёртвый. Ты злишься. Ты ненавидишь меня. Это жизнь. Он снова двинулся, теперь быстрее, жёстче, и его руки вцепились в бёдра Итэра, сжимая их так, что наверняка останутся синяки. — Кричи, — приказал он, и голос его стал резким. — Не молчи. Я хочу слышать тебя. Итэр молчал. Стиснул зубы, сжал челюсти так, что заныли скулы, и молчал. Дотторе толкался в него, тяжело дышал, скрипел зубами, но путешественник не издал ни звука. Только слёзы продолжали течь по щекам, тихие, беззвучные, предательские. — Упрямый, — выдохнул Дотторе, и в его голосе послышалось раздражение. Он остановился. Вышел резко, неожиданно, и Итэр почувствовал, как пустота внутри заполняется чем-то холодным, липким. Доктор поднялся с кушетки, и Итэр услышал, как он тяжело дышит, как ходит по комнате. Потом — звук открываемой бутылки, плеск жидкости. — Я не хотел этого делать, — сказал Дотторе, и голос его звучал отстранённо, почти безразлично. — Но ты сам напросился. Итэр не понял, что он имел в виду, пока не почувствовал, как чьи-то руки переворачивают его на живот. Рёбра отозвались болью, он застонал, попытался приподняться, но тяжёлая ладонь прижала его затылок к кушетке, не давая двинуться. — Лежи, — коротко бросил Дотторе. — Теперь я сделаю по-своему. Итэр услышал, как что-то звякнуло — металл о металл, — и через секунду его руки дёрнули назад, сводя за спиной. Запястья обожгло холодом, потом сдавило — туго, до хруста. Наручники. Кожаные, широкие, они не врезались в кожу, но лишали возможности пошевелиться. — Ты... — начал Итэр, но Дотторе перебил его, наваливаясь сверху всем телом, прижимая лицом к кушетке. — Ты не хочешь говорить? Не хочешь кричать? Хорошо. Молчи. Но я не буду больше нежничать. Он вошёл сзади — резко, глубоко, без подготовки, и Итэр вскрикнул, не в силах сдержаться. Боль — острая, режущая — пронзила низ живота, и он забился под доктором, пытаясь вырваться, но наручники держали крепко, а вес Дотторе прижимал его к кушетке, не давая двинуться. — Вот так, — прорычал доктор, и в его голосе не осталось и следа прежней мягкости. Только звериная, слепая настойчивость. — Вот так я хотел тебя с первого раза. Не нежности, не разговоров. Просто взять. Взять то, что принадлежит мне. Он двигался грубо, резко, каждым толчком вколачивая Итэра в кушетку. Путешественник чувствовал, как простыни натирают щёку, как рёбра ноют при каждом движении, как внутри всё горит от трения. Боль была реальной, и она вытеснила всё остальное — стыд, унижение, даже ненависть. Осталась только боль. — Кричи, — повторил Дотторе, и его рука вцепилась в волосы Итэра, оттягивая голову назад. — Я хочу слышать тебя. Итэр закусил губу. Кровь потекла по подбородку, капая на простыни, но он молчал. Стиснул зубы, закрыл глаза и молчал. Дотторе зарычал — зло, раздражённо, — и его толчки стали ещё резче, ещё глубже. Кушетка скрипела, ножки царапали пол, и казалось, что сейчас она развалится под ними. — Упрямый, — повторил доктор, и в его голосе слышалось уже не раздражение, а бешенство. — Упрямый маленький... Он отпустил волосы и вцепился в бинты на груди Итэра, рванул. Марля затрещала, разрываясь, и лента за лентой сползла с тела путешественника, обнажая синяки, ссадины, бледную кожу. Холодный воздух коснулся спины, груди, и Итэр дёрнулся, чувствуя, как чужой ноготь царапает свежий рубец. — Какая красивая кожа, — выдохнул Дотторе, и его пальцы прошлись по позвоночнику, оставляя красные полосы. — Жаль, что ты прячешь её под бинтами. Он снова вошёл, глубоко, резко, и Итэр вскрикнул — коротко, сорванно, и тут же закусил губу, чтобы не повторить. Дотторе услышал. Замер на секунду, а потом толкнулся снова, сильнее, и снова, и снова, и каждое движение выбивало из Итэра то стон, то хрип, то сдавленный, полузадушенный звук, который он не мог сдержать. — Вот так, — Дотторе навалился сверху, его грудь прижалась к спине Итэра, и губы коснулись уха. — Вот так, маленький герой. Не надо молчать. Не надо терпеть. Просто отдайся этому. Тебе всё равно не победить. Итэр почувствовал, как слёзы снова текут по щекам. Он не знал, откуда они берутся — казалось, в теле не осталось воды, всё высохло от боли и страха, но они текли. Текли и текли, падая на простыни, на руки, на всё, что было под ним. Дотторе двигался всё быстрее, тяжелее дышал, его пальцы впивались в бёдра Итэра, оставляя синяки, и каждое движение становилось короче, резче, отрывистее. — Сейчас, — выдохнул он, и в голосе его было напряжение, близкое к пределу. — Сейчас, сейчас... Он вошёл последний раз — глубоко, до отказа, — и замер, прижимаясь к спине Итэра всем телом. Итэр почувствовал, как внутри него разливается тепло — чужое, чужеродное, — и его вырвало. Прямо на кушетку, на простыни, на собственные руки. Желудок сжался, выплюнув остатки того, что было внутри, и Итэр снова закашлялся, задыхаясь, чувствуя, как желчь жжёт горло. Дотторе не сразу отпустил. Он лежал на нём, тяжело дыша, и его член всё ещё был внутри, пульсируя, истекая последними каплями. Потом он медленно, лениво выпрямился, выходя, и Итэр почувствовал, как из него вытекает что-то тёплое, густое, смешиваясь с кровью и смазкой. — Ну вот, — сказал Дотторе, и голос его был спокойным, почти умиротворённым. — Не так уж и страшно, правда? Итэр не ответил. Он лежал, уткнувшись лицом в испачканную простыню, и не мог пошевелиться. Руки болели, спина горела, внутри всё саднило, и единственное, что он чувствовал — это желание провалиться сквозь землю. Провалиться туда, где нет этого человека. Дотторе поднялся, и Итэр услышал, как он ходит по комнате, как плещется вода, как шуршит ткань. Потом — шаги ближе, и влажное, тёплое полотенце коснулось его спины, стирая пот и кровь. — Ты весь в бинтах был, — заметил Дотторе, и в его голосе снова появилась та странная, пугающая забота. — Я же говорил, что нужно быть аккуратнее. А ты... ну ничего, заживёт. Он вытер спину, потом бёдра, потом ноги, и каждое прикосновение было осторожным, почти нежным. Итэр лежал неподвижно, чувствуя, как чужие руки ухаживают за его телом, и внутри него всё переворачивалось от отвращения. — Ты сейчас не встанешь, — сказал Дотторе, бросая полотенце в угол. — Я принесу воду. И сменю простыни. А потом дам тебе отдохнуть. Он вышел, и Итэр остался один. Лежал на испачканной кушетке, со связанными за спиной руками, чувствуя, как из него всё ещё вытекает чужое семя, и смотрел в одну точку на стене. Белую, чистую, пустую. Он не плакал. Слёзы кончились. Внутри была только пустота — глубокая, холодная, бесконечная. И где-то на самом дне этой пустоты, маленькая, тлеющая искра ненависти. Он убьёт его. Когда-нибудь. Обязательно. Но сейчас он просто лежал и ждал, когда вернётся тот, кто сделал это с ним. И боялся — не того, что будет дальше, а того, что в этой пустоте он перестанет быть собой.