Есмь нет Его

На стуле висит давно поношенный, старый и грустный пиджак, наплечники которого в аккурат попадают в деревянные выступы. Нога мужчины дрожит, даже подёргивается – это неустойчивая опора стоит только на пальцах, да и, вероятно, уже не на всех. Вторая же нога упорно стойко стоит на дорогом светлом паркете. Ноги расставлены и у сидячего мужчины широко, локти пытаются удержаться – одна из ног так сильно дребезжит, что они постоянно спадают и очень было бы неловко подсматривать за ним из отдалённых тёмных углов, до которых свечка в шарообразной форме решительно не дотягивается. Ладони же стремительно то бегают по лицу, то чешут длинную седую бороду. Он резко встал. Стул с пиджаком упал. Старик обернулся на него также резко с сердитым выражением лица, махнул рукой в его сторону и пиджак взлетел, поднял стул и вновь расположился на привычном месте. Чуть опустив голову, старик снова устремил взгляд на глобус. Большой глобус, освещённый шарообразной свечой, медленно двигался вокруг своей оси. Яркие огоньки на нём то сияют, то гаснут – моргают в такт космосу. Глаза, пристально всматривающиеся на шар, чуть расслабились. — Эх, — сказал мужчина и махнул рукой на глобус. Он накинул свой тёмный пиджак на белоснежную рубашку. Проходя мимо, остановился, будто что-то потерял, нагнулся над шаром и посмотрел через верх по другую сторону глобуса. Красный галстук мягко упал линией на карту – где-то посередине Евразии. Поднявшись и поправив наряд, старик подошёл к двери. Взялся за ручку, повернулся и окинул комнату взглядом. В центре стоял шар, на другой стороне догорала свеча, справа – большое окно, из которого бил лунный свет, уже ярче любой свечи. На стенах висели большие картины. Чуть наклонившись, они скрывали дорогие дубовые стены. Боярыня Морозова, вместе с жителями Помпеи и строителями Вавилона темны, но нижние края картин всё-таки можно различит Щёлк пальцами, и свеча погасла, окутав комнату дымком. Дверь, чуть скрипнув, открылась. | | | Прошло время. Тот мужчина давно вышел и закрыл за собой дверь, оставив в одиночестве и окно, и дорогие стены, и висящие картины, и погасшую свечу. Можно было сказать, будто все только и ожидали его прихода – иногда даже откуда-то слышались тихие возгласы и просьбы его вернуться, но нет: здесь уже долгие годы не было никого конкретного, кто смог бы на самом деле позвать его обратно за рабочее место.