***
Иногда, в пустые от забот и ответственности дни, Мун Баттерфляй позволяет себе закончить свой день пораньше: не спеша отправиться в свои покои, наконец облегчить узлы затянутого до боли корсета и с облегчением выдохнуть; переодеться в лёгкую блузку и юбку, сменить высокие сапоги на простенькие угольные балетки, вынуть из громоздкой причёски невидимки и прилежно достать пространственные ножницы из одного из деревянных ящиков туалетного столика.
Иногда Мун перестаёт быть Мун Неустрашимой, Мун-Правительницой-Мьюни, Великой-Мун-Баттерфляй — иногда она становится просто Мун. Без приставок, только со спокойным и бесшумным отзвуком её имени.
Мун однажды позволила себе ступить израненными ногами по кривоватой, извилистой, длиннющей дороге под названием «Энджи», с которой уже нельзя никак сойти.
В первый раз миссис Баттерфляй знакомится с ней в целях создания благоприятных и комфортных условий проживания Стар на Земле. Семейство Диаз оказывает приятное впечатление при первом взгляде, даже на королеву Баттерфляй.
Добротный дом, в котором хорошая атмосфера, семья живёт в достатке, так ещё сынишка отличник и спортсмен! Ну точно подтянет по знаниям её дорогую Стар.
Глава семейства приглашает её к дивану, предлагая чай или кофе. Королева соглашается на первое, и его супруга учтиво приносит кружку с горячим Эрл Греем.
Как ни странно, но Мун находит общение с миссис Диаз (и, конечно, с мистером Диазом тоже) достаточно приятным, и та, видимо, тоже, поскольку их разговор длится дольше часа и от изначальной темы они ушли далеко.
— Мне кажется, Вы самая настоящая небесная богиня, — хихикает Анжелика мелодичным переливающим отблеском янтаря.
— Не буду отрицать, — слегка дразнить Мун, склонив голову набок.
— Нет, правда, миссис Баттерфляй!
Скорее всего, этот комплимент стоило считать как обыкновенную лесть, потому что, по мнению самой Мун, истинная красота её поблекла, когда ей исполнилось за сорок. Не станет отрицать, что в ней привлекательность даже в избытке, но та первозданная красота…
Однако почему-то становиться на душе от любезности приятно и тепло, словно в ребрах начинают цвести нежные розовые гвоздики.
— Благодарю.
Встреча заканчивается на славной ноте, и Мун убеждена, что семья Диаз и их дом подходят для Стар. Анжелика мило улыбается на прощание, глазами провожая пропадающую королевскую карету в пространственном измерении. Когда экипаж почти исчезает, сквозь заднее стекло они встречаются взглядами.
Мимолётное понимание чего-то великого и необходимого селится внутри у обеих, как удар точёным током по голым ду́шам.
Во второй раз — самая точка невозврата — Мун слышит имя той женщины из уст недавно приехавшей с Земли Стар. Дочка расцвела земными душистыми ромашками, солнечным проблеском зайчика и маленькой дугой радуги, которую она
очень удачно наколдовала.
Ривер улыбается широко-широко, по-отцовски хлопает Стар по плечу и заинтересовано кивает. Мун слабо улыбается, видит в нём того неуверенного мальчишку, который однажды смог покорить её сердце, покрытое зычным льдом.
У Стар свойственные ей горящие глаза, болтающиеся при малейших движением копна песочных, отливающихся сусалью волос и яркая, зубастая улыбка.
Она рассказывает обо всём: о страненьком, но классном мальчишке по имени Марко, о его позитивной и доброжелательной семье и обо всё что Стар сумела поведать за раз, ни разу не остановившись.
— О, мам, миссис Диаз такая крутая! — Мун старается вслушиваться в слова дочки, проносящиеся по комнате, как бурлящий поток реки; пытается вставлять своё мнение или деликатно, как подобающе королеве, изредка хихикать; держать указательным и большим пальцами сверкающую, выдуманную, проецируемую вымыслами нить
разговора монолога, но где-то на подкорке сознания верно припоминается «Анжелика Диаз».
Имя оседает в памяти надолго и прочно, как пепел на скулах или сахар на языке — Мун не в силах остановить себя, своё глупое воображение, бережно вырисовывающее тёплый, светлый и добрый образ знакомой женщины.
***
Дни идут быстротечно, но проблем в жизни королевы никак не убавляются.
У Мун тысяча проблем со строптивой, сотканной из звёздочек и рассыпного золота дочкой. Мун, в её преломленном понимание, довольно хорошая мама, которая даёт своему чаду, то что нужно: оберегает её, сослав на Землю к хорошим людям, не рассказывает ничего из своей прошлой жизни, отдаляется от неё, чтобы Стар не было больно когда-то терять свою мать. Нет, а правда, вдруг что-то произойдёт? Такое… нехорошее.
Милая Стар должна быть ко всему готова, твердит себе королева, при этом отчаянно надеясь, что судьбой со своей мамой они похожи нисколько не будут.
Меньше полусотни, связанных со внешней политикой (что уж там, со внутренней тоже), потому что Мун Баттерфляй прекрасная королева, рассудительная политесса и мудрая женщина.
И меньше десятка из собственных, но которые, несомненно, сведут её с ума в скором времени.
Мун крутиться как флюгер, туда-сюда, разрываясь между ролью строгой, но заботливой матери и благоговейным, несокрушимым матриархатом королевства, совсем забываясь кто она такая на самом деле.
Вперемешку с головными болями и гулко стучащей крови в висках, с политикой и государством, с личными переживаниями и звериными с юности терзаниями миссис Баттерфляй неожиданно находит краткое умиротворение в вечере с семьей Диаз.
Дом наполнен гулким смехом, лениво тлеющими дровами в камине, цокотом бьющихся бокалов. Мун сидит рядом с миссис Диаз, напротив их супруги, а дети уже давно ушли по комнатам, потому что сидеть со «стариками» скучно.
Ривер рассказывает какую-то смешную, но дотертую до дыр историю про его невероятный поход. Мун знает её наизусть и в подходящие моменты смеётся, а в остальные — прячется за бокалом вина, медленно высушивая гранатовую, обжигающе приятную жидкость.
В бог знает какой миг миссис Баттерфляй ощущает на своем плече согревающую ладонь Анжелики.
В глазах из-за вина свет становится тусклее, а железный контроль над всем и вся резко обрывается, поэтому неожиданное прикосновение другой женщины только забавляет её. Королева почтительно позволяет такую бестактность.
Рука благостно греет, словно печать жара выжигает по монолитному айсбергу-сердцу. Мун весь оставшийся вечер не скидывает руку со своего плеча.
***
Мун держит спину прямо — осанкой гордую и лебединую — прямо как металический стержень; Мун двигается изящно, по-королевски, выверенно годами упорства и дисциплины; Мун смотрит, подобно самому настоящему оракулу — большими бледно-васильковыми глазами, которыми вводит в водоворот, окунает в пучины редко безмятежного океана.
Воплощение подлинной королевы, единственной и незаменимой.
Всё-таки, признается Баттерфляй самой себе, мигрень не проходит уже неделю и, похоже, уже никогда.
Вместе с болью насовсем остаются и чёткие (на удивление) воспоминания с того вечера, как Анжелика легко прикоснулась к ней. Милые и гармоничные черты лица, обаятельная улыбка и благозвучный голос побуждают распуститься безвольной, но искренней улыбке на лице.
Королевская бледность разбавляется нежным розовым.
К вечеру того же дня Мун дозванивается до миссис Диаз по прямой линии.
***
В следующую их встречу Мун ловит себя на том, что бессознательное тянется к ладоням Энджи. Руки миссис Диаз тёплые и нежные,
почти как у мамы в детстве, когда всё было легко и беззаботно а улыбка — по-приятному сахарная и хорошенькая.
Энджи очень хорошая женщина, интересная компания и просто чудесная подруга: она смешно шутит, наливает вкусный чай, посвящает в актуальные темы и не ожидает от королевы Мьюни исполнения какого-то королевского долга или свершения выдающихся дел.
Анжелика со своим всепрощающим взглядом позволяет наконец согреться: сердце, усеянное налетом скорби и ответственности, потихоньку оттаивает.
И Мун, впервой, не хочется что-то предпринимать против: время начало́ в открытую кусать по рукам, морщины под глаз ложатся паутинкой, да и между бровями залегают незаметные линии, а та юношеская пылкость и воздушная лёгкость постепенно притупляются.
Мун — в её годы и в силу статуса — остаётся лишь править и усердно составляет расписание своего следующего дня, следующей недели, месяца и-если-она-вообще-доживёт — года.
На этой недели запланировал саммит с приморским королевством, через месяц дружеский визит — к Люсайторам, а к Рождеству — торжество у них, но планы меняются и меняются кардинально, когда Энджи звонит ей и предлагает попить чая.
Мун не любит, когда планы срываются, когда всё идёт не так
как она задумала как надо, но отказать никак не может и, конечно же, бросает всё на самотёк, точечно разрезая ткань пространства.
Перед глазами простирается складный дом, и не успеет миссис Баттерфляй сделать и шагу, как входная дверь исправно скрипит навстречу.
— Привет, — ласково шепчет Диаз и на душе Баттерфляй становится намного легче. — Проходи, пожалуйста, не стой.
— Привет, — Мун глупо улыбается, едва-едва понимая что происходит. Они стоят ещё минуту напротив друг друга, завёрнутые в какую-то сакрально-пленочную тишину момента.
Энджи кутается в мягкий свитер, облокотившись о дверной косяк. Сзади неё разливается свет от люстры; он ложится на её плечи, как-будто вся её сущность состоит из ангельского свечения.
Мун тянет к Энджи безвозвратно, как бабочку к яркому свету (но не сгорая в конце).
Время начинает течь медленней, словно мёд (что радует), а добрая улыбка Анжелики всё роднее и роднее.
— Ты очень красиво выглядишь, — Анжелика тихо подаёт голос, ведь не может удержаться, чтобы не подметить изящество другой женщины.
Мун мимолётно краснеет, медленно кивая в знак благодарности, потому что сказать что-то в ответ, даже самую банальную признательность, не может — язык завязывает в тугой узел, как гибкая верёвка к якорю. Энджи очаровательно улыбается.
Баттерфляй садится на диван, а миссис Диаз идёт к кухонному островку, заканчивая нарезать шероховатый апельсин.
— А где остальные? — через какое-то время Мун позволяет своему голосу бестревожно отражаться эхом по стенам.
— Рафаэль уехал к маме, а Марко и Стар сегодня ушли на ночевку к их однокласснице, — из-за спины просто отвечает Диаз.
— Ясно, — Мун кивает и приподнимает брови в предельной ясности, склоняет голову и изучает Энджи так, словно видит её в первый и последней раз.
Элегантная линия спины, округлые плечи, спадающие волнами волосы и какая-то, присущая только Анжелике, ласковая миниатюрность и одновременно невозмутимая монументальность.
Мун, право, не знает, когда именно это началось. В какой-то непонятный момент хотелось быть к миссис Диаз ближе — сидеть на полу и пить чай из одной кружки. Конечно, бывали мгновения, когда мысли о женщине терялись в тесноте горьких переживаний, но они исправно возвращались вновь и вновь, да гораздо назойливее.
Когда Мун выплывает из своих колючих размышлений, миссис Диаз несёт на подносе две глиняные кружки.
— Это глинтвейн? — изумлённо спрашивает Баттерфляй, получая в ответ чуткую улыбку и кивок.
Она делает первый глоток и мгновенно свежая корица благоговейно обжигает язык.
— Боже, Анжелика, это восхитительно!
— Ой, да что ты… Просто решила опробовать что-то новое из рецептов.
Энджи переплетает их пальцы в нежном небытие времени, в тишине, в напоминание крохотной любви. Мун немыслимо спокойно.
Руки миссис Диаз как всегда чуткие и теплыё, что Баттерфляй сначала как-то и не замечает того, что перчатки без спроса медленно стаскиваются.
— Не снимай их, — Мун как будто окатывает холодной водой; строго выплевывает слова и резко вырывает руки из нежных прикосновений Энджи до того как та тянет ткань к себе. Диаз вздрагивает и пугливо дергает плечами, когда слышит тот холод и отрешенность в голосе.
Мун — резкая и серьёзная, как клекот срывающихся с места воронов, как бездонное и бескрайнее море, пугающее своей мятно-ледяной неприступностью.
— …пожалуйста, — поспешно добавляет Мун, виновато отводя взгляд.
Анжелика — как лучи весеннего солнца, тонко обжигающего и усмиряющего водную беспокойную рябь.
— О, прости! Я не хотела, честно… — Энджи хмурит брови и поджимает губы, осознавая глупость своих движений. Мун лишь прикрывает глаза и мотает головой, грустно улыбаясь.
Будь в тысячный раз Мун безэмоциальной глыбой льда, безжизненным гранитом, хладной женщиной, думающей, прежде всего разумом — никогда не сердцем —, всё равно в груди при виде недоумевающей (отчасти напуганной) Энджи что-то болезненно торкает.
— Нет-нет… Энджи, это ты меня извини. Слишком грубо сказала.
Диаз догадливо качает головой, передвигается ближе к ней.
— Сильно болят?
— Благо, нет. Да, конечно, в первые дни ужасно жгло и было ощущение, что у меня под кожей иглы, но сейчас почти не тревожит.
При виде пурпурно-фиолетового цвета, совсем нездорового оттенка на коже женщины у Анжелики сжимается в груди определённо что-то важное, хрупкое, склизкое, похожее на горсть гренаша.
— Если я как-то могу с этим помочь, то скажи мне обязательно, Мун.
— Ты мне очень поможешь, если перестанешь переживать за меня. Это просто ошибки юности, не более. Поэтому, правда, не стоит волноваться, — миссис Баттерфляй убедительно смиряет её взглядом, и Энджи только смиренно кивает.
У Мун хроническая головная боль, но лежа на коленях у Энджи боль отступает, словно её и вовсе не было.
Мун хранит множество секретов, животрепещущих и маленьких, страшных и большущих. Страсть в ней давно умерла — осталось только спокойствие и рассудительность.
Сегодня Баттерфляй может раскрыть одну из тайн.
— Мне так с тобой хорошо. Надеюсь, ты меня правильно поймёшь, но я так хочу верить, что это всё не временно.
— О, Мун, мне с тобой тоже очень хорошо. Я тоже хочу, чтобы это всё продолжалось. Ты мне очень важна.
И Мун даёт слабину.
Баттерфляй тянет обмякшую руку к её мягкой щеке, так, как будто тянется ничтожным растением к жизненно необходимому солнцу, для того чтобы хотя бы почувствовать теплоту его лучей, ощутить лучезарность и живность, летящие пыльцой прямо на ресницы.
Она обводит большим пальцем милую ямочку на щеке Диаз, а та улыбается шире. И вправду, словно изласканное солнце, со стекающим вместо слёз мёдом, с холеными руками и запястьями-спичками.
У Энджи волосы — ломтики шоколада, точно молочного пористого пряди и добрый-добрый взгляд, чересчур материнский, сочувственный,
понимающий от которого в сердце Мун что-то плавится — то ли тот же молочный шоколад, то ли лёд.
Мун уверена, что у неё получится бросить кусать костяшки пальцев, прокусывать нижнюю губу до крови и щелкать пальцами минуту другую, когда Энджи рядом. Когда та мягко-мягко будет брать её руки в свои узкие ладони с нежностью, с тоскою, с надеждами.
Рядом с ней Мун позволяет себе быть слабой.
Мун перетекает к ней, словно лунный блеск по земле, совсем-совсем близко, плечом к плечу, так чтобы тепло, светящееся через свитер одарил её тоже.
Моя маленькая любовь.
Энджи через мгновение другое усаживается на чужие бёдра, слегка трепетно, но настойчиво берёт белоснежное лицо в тёплые, нежные, донельзя родные ладони и смотрит-смотрит в глаза напротив. У Диаз спирает дыхание, когда бледно-васильковые вглядываются в её нутро.
Её руки слегка трясутся, да и сама она не в полной уверенности, что творит, но расстояние между ними она нет-нет, а сокращает и уверенно, будто протрезвев, целует в губы, словно ждала этого — знала об этом —
предвидела глазами оракула — с самого начала до конца, начиная со всего хорошего, сладкого и приятного и заканчивая тем же.
Они целуются после четырёх с половиной бокалов глинтвейна, тринадцати карамельных конфет и больше двух лет дружбы.
Почти-всегда-напряженные плечи Мун побеждено опускаются, а мурашки по коже пробегают падающей горстью леденцов.
— Вау…
Анжелика судорожно выдыхает, готовая прямо сейчас расплакаться. Их первый поцелуй очень красноречив, он как мазок нетронутыми незабудками по губам, по шее, по сердцу.
Глаза Мун мило блестят, а ромбы на щеках горят чудным сиянием мадженты.
Они ничего не говорят, потому что всё прекрасно понимают.
Всё уже давно было понятно, просто осознание этого находилось в искривлённом, заиндевевшем, предвесеннем состоянии и требовало одного решительного действия.
Анжелика ещё раз прикасается к ней, губами очерчивая линию челюсти королевы, на что получает одобрительный выдох. Затем протаптывает какую-то чересчур гнутую дугу созвездия сгорающими пальцами по изледеневшей кожи шеи, слизывая с неё то́ чопорное совершенство.
— Энджи, твои пальцы липкие из-за конфет, — голос Мун переливается лунным светом, звучание его не отскакивает эхом дежурного тона, которым она обращается к слугам. Он мягок и нежен, словно донельзя эфирные концы облаков облепляют тебя с каждой стороны.
— Я зна-а-аю, — хохочет Анжелика, скатываясь вниз кошачьей вседозволенностью. — Но я ничего не могу подела-а-ать!
— Знаешь, я никогда не испытывала такого и-и-и… чёрт, кажется, я пьяна… Боже, а я ведь любящая мать и чудесная жена… и ты, Мун, тоже… и, кажется, мне понравилось целовать тебя-я.
— Кажется? — Мун в притворном удивление поднимает бровь.
— Нетрезвый человек всегда говорит правду.
Мун распахивает глаза, её рот сам собой растягивается в судорожной, насыщенной надеждами улыбкой. Она начинает смеяться.
Мун
надеется знает, что это правда. Она заканчивает смеяться и полностью поворачивает голову в сторону другой женщины. Да-а-а… от двух порций глинтвейна ещё пока никто не пьянел из известных ей людей, но она просто улыбается и
понимающе смотрит.
— Я думаю, что это в порядке вещей, — Мун делают паузу, смотря глазами оракула в знакомый омут. — И ещё я надеюсь, что они не узнают.
Они, очевидно, их чудесные, ничего не знающие, мужья.
Если быть честной с самой собой и, конечно же, с Энджи, то Баттерфляй на данный момент (и вообще никогда) не хочет думать о чём-то и о ком-то кроме их неимоверно нежного, мягкого и винного поцелуя.
Мун, наконец-то, спустя длительное время горя и ошибок, чувствует себя цельной.
— Охо-хо, нет, мы обязаны всем рассказать, потому что я не намерена делить тебя с кем-то! О, надо в первую очередь рассказать Марко, Марипосе и Стар, они точно обрадуются! — Диаз искромётно хихикает, точно звон колыхающихся колокольчиков. — Как думаешь, куда нам сегодня пойти? В кино, во французское кафе? Там, кстати, продаются вкусные круассаны! А может быть в парк? Или вообще останемся дома? Что ты хочешь, милая?
Мун смеётся, прикрывая глаза и чувствуя, что ни голова, ни душа уже не болят; что внутри отпечатывается винными штемпелями и шоколадными крошками оттаявшее сердце; что внутри разливается очень добротный глинтвейн и тепло, подаренное земным солнцем, именуемое «Энджи»; что Мун Баттерфляй становится просто Мун — счастливой, помолодевшей, влюблённой Мун, которая выбирает сидеть дома, прятать румянец и карамельную улыбка за ободком бокала свежего глинтвейна, перебирать между узкими пальцами волны каштановых волос и целовать Энджи в губы, долго, настойчиво, тягуче.
