Клеймо

– Скажи, что ты ответил нет. Он говорит сквозь зубы, выплевывает эти слова. В голове так много мыслей, так много злости и недопониманий, что ему туманит мозг; хочется молчать и не издавать и звука, хочется смотреть и в душе ликовать оттого, что тебя могут понять без слов, – но этого не происходит. Ведь я напротив не могу выдавить даже слова – оно застревает в горле и не может преодолеть ком, ставший на пути. Я жутко заикаюсь и нервно тереблю край желета, перехожу к пуговицам и цепочке часов, бегая взглядом и подмечая даже самые малейшие изменения на лице Кроули в считанные милисекунды – его и без того неуверенный взгляд теряет последние крупицы надежды, глаза меняют цвет, становясь кислотно-желтым с бензиновым разводами ближе к зрачкам. Он подходит ближе и я теряюсь окончательно, опуская глаза вниз, чувствуя себя самым настоящим провинившимся ребенком, вот-вот наровящимся сказать тихое «извини меня» и заплакать в чужое плечо, роняя горячие слезы. Я чувствую на себе его взгляд, такой прямой и грозный, заставляющий все внутри сжаться в узел, предварительно завернувшись в колючую проволоку, но даже с ней не сравниться боль, которая сейчас ощущается на каждом участке кожи. Почему так больно? Почему мне так больно? – Скажи, что ты ответил нет. Вторит Кроули, поднимая брови. Он стоит вплотную, я чувствую его злое дыхание, чувствую, даже словно слышу, как оно перестает быть ровным и каким шумом сопровождается движение его ноздрей и носа, как нервно он вдыхает и выдыхает воздух несколько раз прежде, чем я вновь попытаюсь начать оправдываться. Начать выдавливать свое жалко крошечное детское «извини меня». – Если я буду возглавлять Рай, то смогу.. смогу все поменять. Мы сможем поменять, – я запинаюсь чуть ли не на каждой букве и глотаю слова, необъяснимо заставляя себя сказать хоть что-то, но Кроули это не нравится. Почему он злиться на меня? Я хочу, чтобы нам было хорошо, хочу, чтобы он мог не просто оставаться рядом, несмотря на наши разногласия в убеждениях и отношению к Раю, но и поддерживать меня, помогать, способствовать крошечным чудесам, которые он так часто совершает. Почему он не хочет попытаться понять меня, быть ближе, быть со мной также, но в Раю? Мы можем все изменить. – Мы не можем ничего изменить, ангел, аккххх, – он закрывает лицо ладоням и бормочет, ходит из стороны в сторону и мешкает, прежде, чем заговорить о том, что он хотел сказать изначально. Ему не нравится, что происходит. Когда он заговаривает и у меня в глазах застывают слезы, когда он отворачивается, чтобы набраться смелости на продолжение, а мои руки начинают предательски дрожать, я понимаю, что мне тоже не нравится. – Я имею в виду, что.. – он смотрит в потолок, затем на меня, затем и вовсе отводит взгляд в окно, в панике пытаясь зацепиться за что-то взглядом, тяжело дыша. Его кадык поднимается и опускается с гулким звуком, а шея начинает багроветь от напряжения. – Если у Вельзевула, князя Ада, получилось сбежать вместе с бывшим Верховным Архангелом, черт бы его побрал, то и у нас получится Он продолжает говорить что-то про отказ от Небес, про то, что нам двоим никто не нужен и мы тоже можем сбежать на край света, где нас никто никогда не найдет, ведь он, умный взрослый, вечно за все отвечающий и желающий, разумеется, только добра, даже позаботился об этом и приглядел места для уединения, но я слышу все через призму белого шума. Мои брови слегка сгущаются и я невольно делаю вдох ртом, жадно глотая пыльный, сдавливающий горло воздух. – Но ты должен пойти со мной, – воздух давит на горло еще сильнее, заставляет задыхаться и вновь ощутить предательскую дрожь и застывшие слезы в немом детском страхе, что тебя бросят. Ох, я кажется даже хлюпнул носом так по-детски. – Кроули.. пожалуйста.. – я вижу, как он опускает взгляд на мои губы и наверняка замечает, как дрожь дошла и до них, ведь нижняя губа дергается от каждого произнесенного мною слова. Я был не в силах остановить эту дрожь, даже больно прикусив кончик языка. – Я возьму верх, а ты будешь моим подопечным, моим помощником, останешься другом. Кроули недолго раздумывает. Буквально долю секунды. Но за эту долю, кажется, переворачивается весь мой мир. Рушиться. Разбивается с громким, режущим слух, звуком посуды, прокатившейся по натертому до блеска кафелю и с треском и неприятным скрежетом упавшей. Я беру эту посуду, ранее крошечное фарфоровое блюдце рыжего, всем режущим глаза, цвета и сжимаю в кулаке, поглаживая подушечками пальцев неровные золотистые края. Но царапаюсь и по ним начинает течь крошечная струйка густой крови. Это было мое любимое фарфоровое блюдце. – Ты не можешь оставить свой книжный магазин. Долю секунды трачу на раздумья уже я, бегая глазами по злому, но все же имеющему последнюю каплю надежды, лицу. Я пытаюсь понять, что он чувствует. Пытаюсь, как обычно, заглянуть в родные, невероятной красоты змеиные глаза и понять о чем он думает. Обычно, когда мы сталкиваемся взглядом, Кроули думает о том, какие красивые у меня глаза. Еще долю секунды я вспоминаю, как однажды мы заговорили на тему мыслей и он просто выдал, что ему нравится цвет моих глаз и он готов вечностью тонуть в шумящем море, которым окутаны мои зрачки. Странно, ведь он не любит пить и даже прикасаться к воде, не то, что уж плавать. На моем лице появляется слабая улыбка и я опускаю брови, когда понимаю, что глаза, в которых я пытаюсь найти ответ, с недавних пор стали мне чужими. – Ох, Кроули.. Ничто не вечно И я вновь подмечаю каждое изменение на его лице – он играет желваками, стараясь также, как и я, разглядеть сомнение в убеждениях на лице и в чужих глазах, но ничего не происходит. Он сглатывает и напрягает шею, отводя взгляд в сторону окна и щурясь, даже зажмуриваясь до черных пятен перед глазами, я был уверен в этом. Он надевает очки и желает мне удачи. Я останавливаю его и что-то бормочу про Рай и про то, как нам будет хорошо там вместе, отчетливо понимая, что Кроули останется при своем мнении. Но мне так хотелось зацепиться за что-нибудь в этом разговоре. И я цеплялся. Говорил с воодушевлением, чувствуя на себе тот вялый и незаинтересованный взгляд, говорил, чувствуя, как ему хочется вставить свою мысль и прервать меня, говорил, когда слезы начали литься по моим щекам и я перестал контролировать ситуацию, отчаянно подстраиваясь под неразбериху потока своих мыслей, но все тщетно. – И мы.. Кроули, мы все поменяем, я обещаю. Мы встанем на добрую сторону. Ты говорил, что когда в Аду тебе предложили вернуться к ним, ты отказался. Это потому, что то – плохая сторона, верно? А мы будем следовать Божьему непостижимому плану, который мы впрочем так и не знаем, но он явно подразумевает собой что-то хорошее. Что-то доброе. Не обезнадеживающее, не злое, а что-то нежное, небесное, что-то.. непостижимое обычным ангелам и демонам, а только нам с тобой и, может.. – Это не добрая сторона, – все же прерывает Кроули и подходит ближе, заставляя меня в испуге сделать несколько шагов назад. – Они все такие же, как в Аду – токсичные. И Божий план этот твой тоже токсичный. Я каждый раз вспоминаю ту паузу, вспоминаю, как пытался разглядеть его глаза через темные линзы очков, которые он успел надеть после слов о вечности, и как расстроился когда понял, что все тщетно. Я бы так хотел заглянуть в его глаза еще раз. И я бы обязательно заглянул, я бы обязательно снял бы с него очки, осторожно положил был их в нагрудный карман его пиджака, и заглянул, если бы только знал, что это будет наша последняя встреча. – Ты идиот. Мы могли бы быть.. нами. У меня подкосились колени и воздуха стало не хватать еще больше. Колючая проволока сдавила все внутренности еще сильнее, но я не подал вида, смотря на него, как на предателя. Мои глаза вновь предательски заслезились. Я знаю, что мои глаза имеют свойство темнеть в такие моменты – когда меня охватывает злоба или отчаяние. Сейчас я испытывал и то, и другое одновременно. Злоба – за его самоуверенность, за его никчемные слова, за убеждения и за ту божественную, ту преданную Раю часть меня, которую он отчаянно не собирается принимать. Он же сам совершает крошечные чудеса, он сам никогда на самом деле не делает зла, а только притворяется, все же только для отчетности Ада, и при этом он говорит, что не верит в добро, не верит в то, что мы можем что-то изменить. В том и заключается мое отчаяние – в неспособности что-либо сделать, переубедить его, в неспособности изменить то, что происходит сейчас: ссоры, недопонимания, разногласия. Я всегда мог. У меня всегда получалось держать все под контролем, я всегда был верен Раю. По крайней мере, мне так казалось. На какое-то время мне стало страшно от представления того, как я выгляжу со стороны и я отвел взгляд. Но я бы не отводил его, если бы знал, что ты чувствовал, что испытывал и о чем думал, мой дорогой Кроули. Я напротив отдал бы все, чтобы просто взглянуть на тебя своим теперешним взглядом. Моими уже навсегда потемневшими глазами. Я помню, как ты взял меня за воротник рубашки своими горячими руками, касаясь раскаленными подушечками шеи, как ты грубо впился в мои сухие и холодные дрожащие губы своими влажными и горячими, оставив некое клеймо, след, который спустя столько времени не стерся и на миллиметр. На протяжении года я прокручивал твой уход у себя в голове по несколько раз в один земной час: Меня окинуло волной жара. По моему телу пробежали мурашки и я сжал руки в детские кулачки, не сводя обескураженного взгляда ни на секунду, словно меня обманул ответственный взрослый, предав и поставив себя на кон против всего. Меня бросили перед выбором «либо я – все, что у тебя есть, либо все остальное без меня тебе не нужно». Кроули губами словно целенаправленно передавал свою энергию, свои мысли, и на секунду мне показалось, что я знаю, о чем он думает. Вероятно, в другой обстановке, в трезвом уме я бы влюбленно запустил руки в его волосы, накручивая пряди на пальцы и царапая кожу головы ноготками; я бы прижимал его к себе и прижимался сам, углубляя поцелуй. Ты бы ослабил хватку, спустил одну руку к позвоночнику, сначала медленно оглаживая, затем – надавливая по-тихоньку, заставив прогнуться в спине и стать к тебе еще ближе. Вторую руку ты бы поднял к шее, провел бы своими подушечками по коже, а я бы встрепенулся, словно обжегся о твои длинные, тонкие, блядские пальцы, которые я устал вспоминать и о которых устал мечтать, представлять и думать.. Ты бы коснулся моего затылка сперва осторожно, попробовав, после уже надавил бы и заигрался настолько сильно, что впился бы в губы до первой крови. Ты бы злился, дорогой, знаю, что злился, поэтому, вероятнее всего, позволил бы себе кусаться – сначала прокусил бы мне губу, затем спустился бы к подбородку и шее. Ты бы расстегнул верхние пуговицы рубашки, предварительно сорвав бабочку и откинув в глубь комнаты, и начал бы исследовать мои ключицы, больно прикусывая и оттягивая кожу. Но я знаю, Кроули, знаю тебя лучше, чем кто-либо, поэтому уверен в том, что ты бы зализал свои укусы и последующие после них багровые пятна – яркие, дранные, расцарапанные засосы. Не использовав ни грамма магии, ты бы шептал мне извинения, нежно целуя и облизывая каждую клеточку моего тела, причмокивая, скользя кончиком языка по груди так приятно, что я бы начал плавиться под тобой, окончательно потеряв рассудок. Я бы сжимал твои волосы до онемения рук, я бы искусывал губу, чтобы заглушить свои стоны, до кровопотеков, но после все равно изодрал бы себе горло от них до потери голоса. Но в тот день меня настолько охватила злоба, настолько съело чувство предательства, непонимания и страха, что меня хватило лишь на крошечное касание – я разжал ладони и, то ли от скованности, то ли от паники, то ли от тревожности сделать что-то не так, осторожно коснулся его спины, до конца не осознавая своих намерений. Мне хотелось прижать его ближе к себе и неожиданно пропищать «останься со мной», зарыдая и рассказав о своей боязни остаться одному, и одновременно с этим показать своим касанием всю неприязнь, всю боль предательства. По моей щеке скатилась одинокая ледяная слеза и я почувствовал, как боль в груди ослабла, как колючая проволока отпустила и органы начали приходить в норму. Я хотел бы сделать нечто большее, хотел бы рассказать все, что таиться у меня в душе, но слова все же не могли вырваться наружу, несмотря на то, что в голове уже всплыли сцены возможных событий. Когда Кроули отстранился, я позволил себе задуматься и представить, как он обнимает меня и прижимает к себе, как он понимает меня и никогда не оставляет одного. – Я прощаю тебя, – твердо ответил я, на самом деле с трудом выдавив из себя эти слова. Но ты должен знать, что ты моя поддержка и опора. Я, дорогой мой Кроули, слишком раним, чувствителен, слишком неуверен в себе. И ты представить себе не можешь, как для меня важно быть для кого-то нужным, быть для кого-то полезным. Я так старался угодить хоть кому-то, что не заметил, как уже это сделал. Я угодил тебе. Я.. я нужен тебе. – Я нуждаюсь в тебе, – сказал я после еще тверже, не ощущая совершенно никакой боли. Но ты ушел. Закрыл за собой дверь. А я, всхлипнув, прижал ледяные пальцы к пылающим губам и напоследок глубоко вдохнул воздух, который был пропитан тобой. Твоей злобой, обидой, ненавистью, но искренностью, надеждой и..