волчья шкура

      Когда солнце взошло на востоке, а меж дня стремилось к западу, топот копыт отдаленно прозвучал и провозгласил возвращение дружины в родные земли. Деревянные ворота открывали медленно, будто и не воины возвращались. Кучка торговцев еле как оторвала взгляд от своих сокровищ — они определенно надеялись на иноземцев, что скрасили бы им продажи. Но приходилось довольствоваться лишь тем, что их бравая защита вернулась в город в относительно добром здравии. Те, кто продолжал гореть огнем Жизненной благодати, сразу же повалили из своих деревянных домишек и в поклоне согнулись перед всадниками. Как бы по-разному не называли таких людей в ближних и дальних вотчинах, — верноподданные или просто подхалимы, они были, есть и будут. — Расступись, Его Светлость, князь Волег Златозарович, прибыл в данную ему Солнцем вотчину.       Люди в здешних местах князя своего уважают, но будто бы по привычке. Из поколения в поколения рождались те, кто защищал их от угроз внешних и внутренних. Грешно жаловаться, когда город сыт и в безопасности. И разве можно роптать на то, что нынешний потомок Жизненной благодати собирает уже в третий раз поход на врага дальнего? Если князь считает, что нужно защищать границы, значит горожане примут это. Жалко только, что из семьи медленно сыновья пропадают. Но князь на то и князь, что знает лучше обычного крестьянина.       Пока торговцы шептались о возможных результатах похода, одним из первых в колонне, вышедшей из ворот, были двое крепких мужчин на белоснежных конях. Тут хочешь не хочешь, а все равно будешь рассматривать воинов — то ли красотой и богатством доспехов восхищаясь, то ли из-под ресниц смотря на кровавые плащи, что целостностью похвастаться не могут. Воины этой вотчины от голода не страдали, смелостью не были обделены и стыдиться им было нечего, но проплывая на конях мимо, опустивших глаза, женщин, им все равно было неловко. У кого-то была рассечена бровь, кто-то пытался окровавленные волосы причесать назад, но выходило плохо. Очевидцы смотрели на воинов с сочувствием, будто говоря, что вернуться живыми после боя не такой уж позор, как они думают. В конце же концов, все не так плохо, да?       Когда последний из числа дружины прошел ворота княжеского двора, все горожане уже потеряли интерес и вновь занимались своими делами. Им хватало того, что они увидели своего драгоценного князя в здравии, а уж самые внимательные, заметившие, что князь не поставил ногу в левое стремя, мчали в ближайшие трактиры, чтобы рассказать дневным посетителями новые сплетни. Они уж точно не побрезгуют дополнить свои пламенные речи несуществующими подробностями. И можно не сомневаться, что к вечеру уже все поверят в то, что князь славного града Ви́тень, еле держась в седле, стойко направлял свою дружину в сторону отчего дома. Быть может только на этих сказках и держалась вера ви́тячей в своего государя.       Но когда славящие доблесть князя языки еще не успели вбежать в таверны со своими речами, дружина князя уже снимала с коней своих седла. Лошади были честней людей и устало фыркали, когда их освобождали от груза, пока их наездники держались из последних сил, стискивая зубы. Хотелось побыстрее снять броню и, глубоко вздохнув, послать все к черту.       Один из мужчин, державшийся лучше остальных, подошел к всаднику, который смотрел на двери терема. — Мы прибыли раньше срока, но Ее Светлость уж точно суетится по вашему возвращению. — Нет надобности об этом волноваться, мне все равно ей нечего предложить. — Помилуйте, Ваше Светлость, каждый из нас повинен в этом, — мужчина склонил голову перед князем, но тот, кажется, не обращал внимания.       Владыка без колебаний спрыгнул с коня, не жалея раненной ноги, и отдал своему соратнику перевязь с мечом. — Не утомляй меня, Руслав, ты пуще других знаешь, как я ненавижу пустые походы, а более них — разговоры о том, что они были не таковыми.       Руслав поджав губы, лишь крепче сжал рукоять данного ему меча. Он знал, что князь смотрит на двери в ожидании своей жены. Они вернулись с похода быстрее, чем обещалось в письме. — Что прикажите?       Князь посмотрел на воина. Руслав был молодым, еще малоопытным, но умным и верным человеком. Но пуще этого была другая черта, что нравилась князю — смышленость. Замолчать тогда, когда князь не хочет слышать восхваления своих деяний, даже если того требуют приличия — это достойно уважения. Хоть кто-то рядом мог догадаться, что нужно делать без лишних слов.       Оттого князь покачал головой и зашагал к дверям. Приказа не было, но Руслав, взяв за поводья белую красавицу, повел ее в конюшню.       Хуже смышленых воинов только еще более смекалистые, способные заметить, что левая нога не в порядке, даже если прилагаются все усилия, чтобы это скрыть. Прежде чем князь Волег захотел шагнуть на ступени, перед ним выросла большая тень, и через секунду был протянут локоть, чтобы можно было опереться и шагнуть без сильной боли. — С возвращением, Ваша светлость, — грубый мужской голос и сильная рука, что поддерживала князя, оказалась весьма кстати, — комнаты уже готовы, а баня с минуты на минуту ожидает вас.       Волег повернул голову на выросшую перед ним фигуру — это был мужчина с широкими плечами, русыми волосами, что не меньше князя сражаются с редкими седыми локонами. Ворот желтого кафтана был расстегнут, а значит, их прибытие действительно было внезапным. Зеленые глаза, выторгованные у сокола, внимательно смотрели на князя. И вроде смотрит как и любой подчиненный с уважением, но уж слишком внимательно, будто знает каждую ошибку из прошедшего пути. — Задели мечом, — хоть и речь была спокойна, как берега пруда, но слова были сказаны в укор рассматривающему мужчине. И хуже было то, что тот и не спрашивал его о ранах, но Волегу очень хотелось, чтобы его промах не был таким позорным перед его же воином. — Иногда и иголка врага смертоноснее острого меча дружинника, потому как несет в себе лишь дурные мотивы. Мне все-таки следовало поехать с вами.       Волег усмехнулся, они уже почти поднялись по лестнице и не было больше смысла держать дружинника за руку. Тяжелая дубовая дверь отворилась перед князем. Противное чувство не оставляло его. То, насколько снисходительно относятся к его ранам собственный советник, еще сильнее гневало Волега. Он не меньше своих воинов хотел уйти подальше и послать все к черту. — Разве здесь, Гордей, ты был без участен? Отдыхал ли в мое отсутствие?       Гордей глухо рассмеялся. Он сходил бы в десяток вылазок, лишь бы не участвовать в делах княжеского двора. — Князю не стоит об этом беспокоиться, ведь моей преданности вам хватит на все: и на смерть в поле боя, и на сотню разговоров с бабами на кухне о судьбе нашего мира.       Тут уж сам Волег не смог сдержать улыбки. — Неужели что полезного услышал? — Да как же не услышал, все теперь знаю и о лешем, что на днях в своем болоте разгневался от того, что по вашему приказу деревья надобно по окраине срубить.       Князь в дверях застыл и недоверчиво переспросил: — Шутишь что ли? — Помилуйте, Ваша Светлость, только новости говорю, — с улыбкой продолжил Гордей. — И что же теперь еще и с Лешим разбираться? Дрова заготовили?       Советник с серьезным лицом продолжил: — Недостаточно, хватит только на два месяца, да и то, если экономить. — И это из-за лешего?       Гордей, видя, как князь теряет самообладание, улыбнулся и опустил голову в поклоне. — Нет, Ваша Светлость, мужики на днях напились горячей крови да пьяные двое суток провалялись, а на лешего бочку катят, мол, своим зельем их разум отравил, лес защищая.       Было видно, что плечи Волега чуть опустились. Гордею аж неловко стало, что обычная шутка так дух князя потревожила. — Кроме проделок лешего мне есть о чем беспокоиться? Как идет подготовка к следующему походу? Стали ли юноши хоть мечом владеть или мне только с плугом их в поле брать? Или бабки на кухне нашли способ врага без оружия побеждать?       Видя, что князь не такой хмурной и даже шутить пытается, Гордей переступил с ноги на ногу. — Вы зря уж на старых наговариваете, они слово правдивое молвят, вот о чаде вашем спроваживались, горят, духи мальчика вам обещают.       Но стоило ему это сказать, как глаза князя словно кровью налились, а кулаки сжались. — Гордей, уж не попутал ли ты кухню с залом Солнца, иль сплетни бабьи тебе так милы стали, что ты эту ересь стал и своему владыке рассказывать? Сплюнь чернь с языка и более мне о порочных гаданиях не говори. Сейчас же пойдешь и рот водой из колодца сполоснешь. Я о своей жене такого говорить не позволю.       Словно тучи набежали на лицо мужчины и даже желтый кафтан уж посерел. Гордей со страхом на князя посмотрел и вымолвил. — Простите грешного, язык мой — враг мой, более не очерню имя ваше и вашей драгоценной семьи. Я… — Полно, на вопрос отвечай, — холодно отрезал князь. — Тренируем бойцов с раннего утра, когда еще петухи не проснулись, а заканчиваем, покуда луна солнце не сменит. Юноши хоть и деревенщины, меча не видели до этого, но уже позором не выглядят. Честь от подлости отличают и ваше имя славят. Им в пример… — тут Гордей замолчал на секунду, отчего князь еще мрачнее стал. — Договаривай. — Им в пример ваш сын, что мечом словно девица иголкой владеет. Так изысканно смертоносные узоры выписывает, что даже опытные бойцы диву даются. Юноши на княжича смотрят да сами научиться так хотят. Так что Вашей Светлости не о чем беспокоиться. — Ярополк ли? — лицо владыки просветлело, будто и не было тех грязных речей до этого. — Нет, Ваша Светлость, Яромир Вольгович, ваш старший сын.       Тут князь немного задумался и с чувством обретенного спокойствия выдохнул. — Пусть будет так. — Желаете ли знать о здоровье Ее Светлости? — спросил Гордей. — Ты хуже любой сплетницы, оставь меня в моем неведении. Иди рот мыть.       Гордей, пристыженный своей болтливостью, поклонился и оставил князя в одиночестве перед открытыми дверями. Негоже близкому советнику, учителю старшего княжича сплетни бабьи разносить. Не то чтобы он верил или не верил в лешего, тут за десять лет верной службы при княжьем доме всякого наслушаешься. И когда кобыла хромать будет, первый, к кому побежишь — старые девы, что по луне умеют солнечную силу черпать да волков от живых существ отгонять. Кроме веры в острый меч воину ничего не нужно, он должен в свое водное отражение смотреть и гордиться тем, что единственный, в кого верит, — это князь его солнцеликий. Но, как ни полощи рот водицей, все равно так перед князем опростоволоситься можешь.       Глубоко вздохнув, Гордей выплюнул на траву дрянную воду.

***

      В тереме было суетно, неготовые к столь быстрому возвращению слуги сновали в разные стороны. А как завидят владыку, так тотчас кланяются да застывают как идолы Солнца. В отчем доме Волег не любил ходить с дружинником за спиной. Если уж суждено в родных стенах умереть от предательского ножа в спину — так тому и быть. Но если в свои сорок пять лет не способен за себя постоять в доме семьи — значит позорна будет эта смерть. Оттого, аккуратно ступая по деревянному полу, князь шагал в покои. Второй этаж встречал его еще большей суетой, и потому походка мужчина становилась все более твердой. Пока дерешься с подонками за собственную землю, статный взгляд сохранять не нужно, но стоит в коридор терема зайти, так что-то собственническое в груди просыпается. Зверь внутри рычит: «Мое» и как дар принимает поклоны. Волегу Златозаровичу не привыкать к богатству, он его ценит как дополнение к силе. Разве солнце будет гордиться теплыми лучами, что землю согревает? Отнюдь. Оно лишь свою разрушительную силу уважает. Так и князь, открывая дверь женской светлицы, хочет посмотреть на свою неопалимую и опасную силу — на жену рóдную.       Служанки в проходе встречают, руки вперед протягивают — приглашают. Комната, заливающаяся по утрам солнечными лучами, отчего-то темна и хмурна, но посреди нее стоит в золотом платье княгиня писаной красоты. Она на шум сзади оборачивается да голову чуть наклоняет в почтении. Парчовая ткань на животе едва натянута, положение скрывая. Но Волег только ради этого мига и сражался, мечтал свое нерожденное чадо сквозь золотую вышивку увидеть. Он шагает на встречу и слишком уж грубо рявкает на слуг: — Все вон.       Княгиня на такое лишь улыбается, глаза смиренно опускает. Специально или нет, перед князям округлившийся живот поглаживает, зная, что как бы ни была всеобъемлюща сила мужа, он без позволения к ней не прикоснется. Радостны были дни, когда она дважды порадовала родную вотчину рождением сыновей-наследников. И сколь сильна была ее любовь к княжеской жизни, столь и сильна вера, что под сердцем она носит третье чадо, что станет новым хранителем Витени.       Как только слуги светлицу покинули, князь шагнул к жене. Покрытая мозолями рука поднялась, но не осмелилась коснуться драгоценного дара жизни. Княгине подобное льстило. Она, слегка улыбнувшись, свои белоснежные руки протянула и повела за собой князя. Около окна стояли два стула с накинутыми на них овечьими шкурами. Усадив на один из них князя, женщина и сама села подле, да так, чтобы князь живот видел. — Князь милосерден к своей княгине, раз первым делом по прибытии решил навестить ее, — женщина кончиками пальцев легко провела по своей груди и остановилась около сердца. Изящества было ей не занимать. И что не сплетничали бы в городе или даже при дворе, она была невероятно красива. Ни беременность, ни года ее не портили, в старуху не превращали. Может быть, оттого многие и сплетничали, что она свои силы взаймы у Луны берет.       Правда или нет, Волег не любил вести дела с магией, а оттого все его мысли сейчас касались только выполнение сердечного долга то ли перед женой, которую он ценил и уважал, то ли перед самим собой. — Я прибыл к Вам, Сияна Нежановна, покуда силы меня не оставили. Хотел справиться о Вашем здоровье. — Не о чем беспокоиться, врачеватели каждый день ко мне наведываются — все в порядке. Она ласково огладила чужую ладонь, что покоилась на колене. Слегка наклонившись, она чуть тише продолжила. — Но не скрою своей грусти по вашему скорому возвращению, ведь надеялась, что по приезде вы уже будете нянчить своего сына.       От ее слов князь внутренне содрогнулся, но вида не подал. На ум пришли слова Гордея о гадании старух о рождении сына, а это… «Это не важно» — подумал Волег, стараясь отрезвить разум.       Не имело значение, что он сейчас услышал. И в столь же твердом и холодном рассудке князь посмотрел на Сияну.       Женщина, в свою очередь, старалась своей улыбкой источать только свет. Было опасно спрашивать про поход самой, но без этого дел насущих не решить. Если князь в упадническом настроении, то следовало бы устроить камерный пир за жизни, что положили на охрану их границ. Но если же есть хотя бы крошечная надежда, что владыка разрешит устроить общий пир во имя будущих побед Солнца — это стоило сделать. Однако сладкие речи — что волны на реке пред скалой. Потребуется слишком много сил, чтобы разговорить солнцеликого.       Князь сидел, руку жены со своей не убирая, но и никак ласково не сжимая. Так было всегда и нечего этому удивляться. Но, в конце концов, Сияна была единственной, кто мог раз за разом твердый язык Волега распустить.       Она лебедушкой поднялась со своего места и опустила ладони на плечи, мягко поглаживая. Было то, перед чем даже самый серьезный мужчина, а тем более владыка, не мог устоять — наследники. — Ваши драгоценные дети справлялись о Вас каждый день, мечтая о том, чтобы познать, каково это сражаться в настоящем бою. Мне покуда дана лишь власть согревать их сердца любовью, не подвластны силы, что утихомирят их горящие битвами умы, — ладонь невзначай огладила плечи, а пальцы ловко расстегнули крепеж. Князь почувствовал, что грязный плащ упал на пол, пока жена продолжала. — Яромир усердно учился все это время и каждый раз видя меня спрашивал, как там отец. Что же мне, матери, не ведающей правды, ответить?       Иногда и самые мудрые женщины могут ошибаться, не ведая, что желаемое так близко, они разыгрывают неверную карту. — Яромиру стоит больше слушаться своего наставника и как можно меньше захаживать к Вам, драгоценная супруга. Он достаточно умен, чтобы самому понимать карты, что я высылаю в город, а также разбираться в тайных шифрах, что и так всю правду раскрывают.       Женские руки, что тянулись к застёжкам брони, неуверенно застыли. Давно ли князь так прогневался на старшего сына или холод добрым знаком стал? Быть может, только сталь способна воспитать достойного юношу? Подобное настроение мужа более всего пугало Сияну. Неуверенность в завтрашнем дне и отсутствие знаний о прошедшем походе сильно путали близлежащие планы княгини. Но не теряя надежды, она продолжила. Если сейчас не узнает, то придется говорить с дружинниками, что даже самых умных жен за советников не считают да правды всей не говорят. — Вся мудрость, что течет в Вашей крови, не оставила вашего старшего сына, но что же поделать материнскому сердцу, покуда младший сын о Вас спрашивает? Не обидьте юный разум, что лишь силами Солнца так умен, словно не по своим годам. Карт читать пока он не умеет, да и разве успеет, ведь целыми днями то в библиотеке, то с учителями водится. Мне больно видеть, как за обеденным столом он тяжкие думы о вас в себе носит. Позвольте мне, — стоя за спиной, она наклонилась к его левому уху и прошептала, — позвольте, мой драгоценный князь, поведать Ярополку о ваших усилиях.       Кому-то по чину надлежит обводить свое войско по разным землям, дабы сохранить их целостность, а кто-то запросто обводит других вокруг пальца. Отцовское сердце не камень, когда дело касается ребенка, и оттого слова льются из уст князя, описывая в общих чертах последние сражения. Получилось сухо, можно сказать, даже неинтересно, по мнению княгини, но этого хватило, чтобы понять кое-что главное.       Ласковые руки мягко сползают с мужских плачей, и женщина отходит, когда видит, что муж уже притомился и, кажется, начинает утаивать подробности. Будто ни в чем не бывало, словно и не для нее все эти речи, она устало вздыхает и садится напротив. — Ярополк будет очень рад узнать, что его отец не посрамил честь предков и устоял перед врагом. Ваша кровь — драгоценна, дать пусть же на этом месте цветут цветы во имя нашей победы. Не печальтесь отпущенному, лучше расскажите все это ему лично. Ведь, услышав все это, я поняла, что не смогу передать того же.       Из открытого окна слышались чужие речи и лязг мечей, готовившихся для подточки. Военные дела отрезвляли мужа от женских слов и он покинул светлицу жены, ничего не ответив. Взгляд его был затуманен, а в груди что-то сжималось. Было ощущение, что он потерял за этот десяток минут больше, чем за долгий похож с дружиною.       Разменяв драгоценные слова на сладкие речи жены, он не жалел, но и не радовался. Потерявши плачем, но лишь потому, что не знаем где теперь искать что-то иное. В голове было лишь одно — сыновья. Быть может, кровь и плоть его, детьми называемая, сможет дыру внутри заделать. Но покуда одежда пахла потом и кислой желчью, искать своих чад не хотелось. Князь хромой поступью направился в баню.       И пока кровь смывалась с плоти, стежок за стежком появлялась другая картина. Сияна Нежановна сидела подле задернутых штор и подпаливала шелковую нить. Рядом с ней стоял в черных одеяниях средних лет мужчина, что внимательно и с некоторым ужасом смотрел на ее действия. — Хочу, чтобы ты узнал у воинов об истинных потерях в последнем бою. Я не верю князю, уж слишком он печален для того, кто вышел победителем. А также узнай, когда они будут выдвигать в следующий поход, перед этим нужно сделать несколько дел.       В этот момент пламя свечи разгорелось сильнее, но княгиня будто и не замечала этого, держала пальцы над пламенем. Как только края красной ленты были исполнены идеала, женщина перевязала этой лентой пояс маленькой куклы и подняла взгляд на своего слугу. — И пусть ни один гнусный слух о поражении не выйдет за границы этого города. Мне без разницы, как ты это сделаешь, но соседнее княжество не должно ни о чем знать. Хоть головы врагов по дороге развесь, но заставь всех думать, что князь исполнен Солнечной благодати. Покуда ты будешь шептать там, за мной не останется. Мой муж великий князь, что помазан солнечными лучами на великое правление. Иначе бы не родилось бы у него два отрока солнцеликих.       Мужчина почтительно кивнул. Смертоносная сила в когтях соколицы сравнима только с остротой иглы княжой, что пришивала ленту к кукле. Мягкие черты игрушки в нарядной рубахе словно путали зрителя — али мальчик будет, али девочка, но когда княгиня вложила в маленькую ручку кинжал, вопрос отпал. Княгиня произнесла: — Надвигается буря. И я желаю, чтобы каждый из нас выжил. Не смея перечить, слуга удалился. Предстояла большая работа.

***

      Песок был повсюду, он накрывал с головой и не было шанса от него укрыться. На секунды ветер вокруг затихал, словно брал передышку, но, кажется, только для того, чтобы подуть с новой силой. Сражаясь со смертью, ты чувствовал себя песчинкой, но даже самая крошечная песчинка была в более выгодной позиции, чем ты. Она лезла в глаза, застревала меж одежд и желала тебе только смерти.       Хотелось взмолиться: «О великий солнцеликий, за что ты так с нами? Покуда мы отдаем тебе свои жизни, ты так бессердечно смотришь на наши страдания».       И когда надежда уже оставила деревянные сердца, на горизонте появились лошади. Для всей немногочисленной дружины это было вторым дыханием. Солнце осветило путь к спасительным животным. И вот, в своеобразном прыжке каждый воин добрался до них. Что сильнее: воздушная стихия или сияние сердец? Воинам казалось, что второе, иначе почему буря начала стихать?       Но верить в это — роковая ошибка. Как только княжий отряд был подле лошадей, что-то громко упало где-то слева. Послышался истошный вопль: «Ааааа!». Воевода медленно прикрыл глаза — он надеялся, что это все сон. Но это была реальность, в которой начинала набирать обороты еще одна катастрофа — обвал камней. Одна за одной глыбы летели с высоты и сбивали живых существ. Кто-то был удачливее и смог укрыться поодаль, но повезло не всем. Многие падали, и их тела тут же укрывал песок, словно стремящийся скрыть следы преступления.       Воевода взмолился: «О, князь, я верю, что ты сильнее бури, так укроти ее гнев!». И крик его застыл в горле. Сверху послышалось: «Как ты смеешь сомневаться в могуществе солнцеликого? Я тот, кто поцелован Солнцем! Передо мной и буря под ногами уляжется, и камни… Кхм-кхм!.»       Внезапно раздался кашель и голос вновь продолжил: «И камни в крепость…». — Кхм-кхм! — стараясь прочистить горло, говорящий еще сильнее кашлял, и из-за этого песок еще больше летел на фигуры людей. Благо, только камни перестали на них лететь. — Я, будущий князь, повелеваю буре. Апчхи! — благородный спаситель чихнул так, что от силы выдоха его спина врезалась в чью-то ногу. Но повелитель стихий, не замечая ничего вокруг, старался довести дело до конца, — По моей воле и волки в другую сторону пойдут, и деревья вокруг себя обернутся, что мне до ветра! Я всех вас защищу!       Сверху раздался громкий смех, и столь он был искренний и радостный, что даже говорящий великие речи ревновал своих подданных к этому божественному голосу. — Зачем же ты спасаешь тех, кого сам в песке закопал? — Я не закапывал! Это все буря! — Конечно-конечно, — тут кто-то сел справа от юного «божества» и протер краем рукава его губы, — у тебя весь рот в песке, от того, что ты так сильно дул на него. Того и гляди, подавился бы им, — и тут же раздалась новая порция смеха. — Не смешно! — в голосе «божества» было столько праведной обиды, что становилось аж стыдно от того, что юноша справа не мог перестать смеяться. — О, великий! Спаси-спаси нас! — писклявый голос, будто бы парадирующий маленьких деревянных воинов, раздался прямо около уха мальчика, — Мы очень хотим жить! И не важно, что половина из нас уже в песке и засохшей грязи! — Яромир! Это мои воины, это я их спасу! — но спасти их самостоятельно он так и не успел, потому что Яромир уже доставал деревянных лошадей из песка и аккуратно дул на резные бока.       Завидев это, юноша, приложив все силы, толкнул покусителя на славу в бок и, кажется, это даже возымело эффект, потому как парень пошатнулся и чуть на упал в песочницу. Сияя от своей победы, юное «божество» нахально улыбалось и устремило свои руки за следующим воином, но тут в его солнечный лик прилетел комок песка. Ошарашенный вызовов стихии или, попросту говоря, выходкой брата, парень выкрикнул: — С ума сошел, что ли, ты в меня грязью кинул! — Ох, простите, Ваше Сиятельство. Неужели ваши войска видели этот позор? — тут Яромир показательно взял фигурку воеводы и зашептал на ухо, — А Ярополк в песке капается, будто ему пять лет! — Как будто ты не копался… — гневно произнес младший из братьев.       На секунду у Яромира появилось задумчивое выражение лица, будто его уличили в чем-то постыдном и он об этом вспомнил, но потом он, ехидно улыбнувшись, сказал: — Вообще-то нет, дорогой братец.       Гнев в сердце унять сложно, особенно когда рождается из обиды на собственное доброе и чистое сердце. Деревянные игрушки, что так дороги сердцу, не считали свой возраст и никогда не спрашивали его у своего хозяина. Они были готовы терпеть песок, грязь, готовы были быть потеряны во имя благой цели, но никогда не хотели, чтобы из-за них владыка был пристыжен. Столь сильный порыв сыграть в последний раз в драгоценную вещь был омрачен старшим братом, который, видимо, совсем уж позабыл, что такое играть в игрушки. У него за место них настоящие воины, что могут погибнуть, но что так же преданы ему, как деревянная армия Ярополку.       Дыхание сбилось, а нижняя губа сильно прикусана. Ярополк хотел сдержать свои эмоции, но это получалось плохо. Княжичу не престало играть в игру в таком возрасте, и нет смысла злиться на старшего брата за то, что тот ему об этом напомнил. Но было чертовски обидно.       Внезапно чужая рука легла ему на голову и нежно погладила. На место самодовольной улыбки пришла другая, так горячо любимая. Старший брат смотрел на Яромира с лаской и пониманием. Они сидели друг напротив друга в маленькой песочнице и время текло медленнее. Мальчика все еще гладили по голове, как это было и в три года, и в семь лет, и как было сейчас — в тринадцать. — Не зови то, с чем не можешь справиться, — тихо произнес Яромир. — Я могу со всем справиться, — отрезал Ярополк, но тут же увидел, как старший брат поджимает губы. Ответа не столь самоуверенные слова не было, но и так все было понятно. — Буря и так придет в наш дом, пусть хотя бы не по нашему зову. — Я… Я понял, — прошептал парень.       Яромир напоследок еще сильнее взъерошил светлые волосы, отчего получилось какое-то птичье гнездо, и встал. С его простых одежд посыпался песок, но это его не беспокоило. — Разве матушка не спрятала эти игрушки еще пару лет назад? — спросил Ярополк. — Да, но недавно сказала, что нет надобности, чтобы третий ребенок подряд играл в одно и то же. Она уже приказала сделать новые.       Ярополк хмыкнул и откопал очередного коня из-под песка. Он сам играл в эту деревянную армию в детстве, и хоть его сердце уже остыло к ним по прошествии лет, он все равно был недоволен приказом матери. И дело тут не в каких-то суевериях, просто от десятка деревянных фигурок терем не захламится, но их с Ярополком сердца останутся целыми. — Куда их нужно отнести? — Матушка сказала отдать караульным, а там уж за ними торговец придет. — Торговец? — доставший уже почти всех лошадей и воинов Яромир изумленно посмотрел на младшего брата. По сияющим зеленым глазам было понятно, что подобное ему крайне не нравилось.       Яромир не привык не верить брату в вопросах, касающихся матери. Младший был с ней куда ближе, чем он сам. Ему все еще позволялось сидеть подле нее, пока она вышивает или раздает указания слугам, когда она принимает гостей или что-то подобное. Дело ли в возрасте или личных предпочтениях — старшему ребенку было неведомо. Но если Ярополк услышал, что фигурки хотят продать, значит это правда.       В княжой семье действительно была добрая традиция, когда какие-либо вещи отдавались крестьянам или продавались на благотворительных торгах. Это сулило солнцеликим благодать небесную от их доброты. Ведь всем хорошим следует делиться. Но было то, с чем Яромир не хотел расставаться. Одно дело, когда младший брат разными способами старается изуродовать горячо любимую армию, другое — отдать совершенно незнакомым людям. Ведь брату, в конце концов, доставалась за то, что он ножом лошади бок повредил. Слишком взрослый для таких мелочных дум Яромир старался быстро придумать то, что могло бы оправдать его следующие действия. — Матушка верит в добрые знаки, и один из них касается вопроса пола нашего будущего родича. Мальчик или девочка — лично мне без разницы, но что, если для мамы это важно?       Ярополк согласно кивнул. Не было того, что более порадовало бы их мать, как ни рождение сына. И это было видно даже не с момента беременности, а еще задолго до этого. Слуги княгини чаще всего были мужчинами, и это не касалось только тех, что ей в опочивальне прислуживали да за сарафанами следили. На кухню мать брезговала без повода ходить, да и не было и дня, чтобы она не упомянула, что желает видеть под своим сердцем кого-то сильного — на помощь любимой вотчине. А сила в их семье переводится как: «мужчина, способный выполнить свой долг». Поэтому, в полной уверенности в правоте брата, Ярополк был готов на все, чтобы сохранить разум матери в добром здравии. — А что, если мы выкинем игрушки, положенные мальчику, а Солнце это воспримет как желание, чтобы в доме появилась девочка?       Ярополк сменил свой понимающий взгляд на изумленный. Пришлось пояснять. — Ну примета у людей такая — не выкидывай то, без чего не хочешь в последствии остаться.       Тут уже дело пошло быстрее, младший брат нашел платок, в который изначально были завёрнуты игрушки, и направился в полном согласии за братом. — И что же нам тогда делать? — поинтересовался парень. — Просто спрячем игрушки, — совершенно спокойно ответил Яромир. — От матушки ничего не спрятать в тереме.       И это была чистая правда. Хоть и женщин Сияна Нежановна недолюбливала, но те, кто были подле нее, отличались особой верностью. Нельзя было просто пройти по коридору незамеченным, нельзя было без внимательных глаз что-то взять в пользование и уж тем более укрыть у себя в покоях какую-нибудь девицу. Не то чтобы Яромир когда-то это делал или даже хотел, но по всех его догадках шанс на исполнение данного действия равнялся нулю. Оттого незамеченными не могли остаться десять деревянных лошадей и тринадцать искусно выполненных княжих воинов. Правда, все еще была надежда, что двое из них все еще будут найдены все теми же внимательными слугами, но этого не случалось уже как лет пять. И вот неполный состав дружины покоился в руках младшего княжича, пока решалась их судьба. — Зато княгине нет дела до владений отца, — задумчиво произнес Яромир и тут же нахально улыбнулся своей задумке, — спрячем в конюшне. — Нам нельзя в конюшню без Его Светлости, — помог чем смог, как говорится. И за столь очевидную вещь Ярополк получил разочарованный взгляд от своего старшего брата. — Отец всего час назад вернулся из похода. Все лошади уже намыленные до блеска стоят и едят свое сено, а конюхи распивают горячую кровь в честь этого. В конюшне никого не будет, не боись, братец.       Два княжича не отличались скромным нравом, хоть и были покладисты — юность делала свое дело. Полагаясь на собственные силы, а также на княжескую кровь, они направились к конюшне. Покуда они шли, людей становилось все меньше и меньше, из короткого обмена мнениями братья условились, что скорее всего большинство людей сейчас около бань и подле кухни, а со всеми военными делами слуги и дружинники уже справились.       Когда юноши подошли, их самые смелые надежды действительно сбылись — около конюшни был только один стражник, который сидел на деревянной скамье и жевал колосок. Можно было конечно попытать удачу и заболтать или вообще спровадить мужчину, но когда на костях выпадает пять из шести, не стоит перебрасывать кубики, следует довольствоваться тем, что есть. Поэтому Яромир и Ярополк спокойным шагом направились сначала налево, а потом резко свернули обратно к конюшне. Они сделали небольшой крюк, дабы стражник не заподозрил их желания, но, честно говоря, ему было абсолютно плевать, куда направлялось двое детей. Ведь, в конце концов, оба они были чумазые и богатством не блистали. Ярополк — потому что заведомо снял расшитый кафтан прежде, чем играть с песком, а Яромир по непонятной причине просто был одет в сероватую рубаху. Младший брат вопросов о внешнем виде не задавал, потому что знал, что бесполезно. И вот они, пробираясь меж низких ветвей яблонь, увидели маленькое окошко в левой стене конюшни. Оно было добротным — деревянным, но без стекла, дабы возможный смрад от лошадей мог выходить наружу. Хотя, сколько бывал в стенах конюшни, Яромир никогда не чувствовал запах, но был весьма благодарен подарку судьбы в виде этого окна. Заблаговременно он уже натаскал поближе к секретному ходу несколько стогов сена, что вроде как были запасом, а вроде своеобразной лестницей. Ведь даже учитывая свой высокий рост, Яромир не смог бы залезть в окно без помощи. Но сегодня он был не один.       Оба брата довольно улыбались. Они уже давно так не баловались вместе. А сейчас настал тот великий момент, что их сплотил — жадность до собственных игрушек. Поэтому Яромир подсадил Ярополка и помог тому забраться на деревянную раму. Игрушки в кульке звонко ударились друг о друга и слились со звуком прыжка и ржанием лошадей. Младший брат успешно преодолел препятствие.       Игральные кости — забавная штука: то по правилам торговцев нужно бросать одну кость, то в трактире настаивают на двух. Запутаться проще простого. И если два брата выкинули критический успех на одной — шестерке равняющейся, — это не значит, что не следует бросить еще один кубик дабы испытать удачу второго брата.       Яромир услышал, как младший приземлился, как напугал лошадей, но еще он услышал, как трещит сталь, с камнем соприкасаясь. Это было столь удаленно, сколь и узнаваемо. Из-за угла появился знакомый силуэт, и сегодня он был в желтом полурасстегнутом кафтане. Медленно шагая, фигура приближалась, а в ее руках сиял нож, который с любовью точили. Прозвучало нарочито удивленное «Оу», а затем лязг металла остановился. — Здравствуй, Яромир Волегович, не ожидал тебя здесь увидеть.       Фамильярная форма на «ты», говорила лишь о том, что кроме них здесь никого нет, и это, черт возьми, было ужасно. Кроме того, что знакомый персонаж все еще продолжал смотреть на княжича с удивлением, так к этому прибавилось еще и некоторое призрение к его одежде. — Неважно выглядишь, неужто от девицы сбежал да кафтан забыл надеть?       И теперь уже Яромир был тем, над кем смеются, будто он — ребенок, перепаивавшийся песком и играющий в деревянные фигурки. Солнце, видимо, крайне злопамятное существо. — Смотрю вы тоже, Гордей, — язвительно отозвался Яромир и показательно хмыкнул в сторону чужих одеяний.       Гордей, ничуть не посрамленный своим внешним видом, лишь развел руками. — Одно дело мне этого стыдиться, другое дело девятнадцатилетнему княжичу, без пяти минут жениху.       Яромир лишь пуще прежнего брови свел. Подобная встреча с наставником его ничуть не радовала. При виде Гордея он волновался, что придется заботиться над объяснением, почему он здесь стоит, но стоило мужчине открыть рот со своими нравоучениями, как княжич тут же вспомнил, что волноваться с этим человеком стоит о многом. Но, как говорится, всему свое время. — И что же ты делаешь тут, княжич? — подозрительно озираясь на окно, спросил Гордей, — тебе бы к Его Светлости сходить. — Успеется, — коротко ответил Яромир. — А все-таки, что ищешь здесь али чем занят? — Просто от жары дневной прячусь, — на эти слова Гордей изумленно поднял брови, но ничего не ответил. На улице чай не лето, чтобы солнца бояться, но чем бы дитя ни тешилось. — Покуда ничем не занят, не хочешь в конюшню сходить, на коней посмотреть?       Яромир удивленно поднял на него зеленые глаза и безмолвно кивнул. А потом, опомнившись, спросил: — А можно? — Если быстро, то можно.       Как разбираться с тем, что в конюшне уже сидит младший брат, думать не хотелось, а вот законно погладить и покорить любимых кобыл — еще как. Поэтому, ступая чуть поодаль от учителя, Ярополк шел сзади. Совершенно точно Гордей уже говорил с отцом, осталось лишь загадкой, насколько подробно. Говорили ли они об его упрямом характере или Гордей вообще выдал его походы в город в одиночестве? Может обсуждали, что на недавней тренировке он глупо попался на уловку простака из деревне и получил палкой по животу? Вряд ли. Гордей хоть и мучает своими нравоучениями, но язык за зубами держать умеет. И хотелось верить, что не только потому, что Яромир будущий князь, а просто потому что парень Гордею нравится как человек. Ему всегда можно было довериться, если только это не касалось каких-то шалостей, иначе можно было получить ремнем по заднице, но, что касается разного рода мыслей добросердечных, Гордей был добрым наставником. Отец не просто так ему доверял. — Не гневай отца своей одеждой, не престало так старшему княжичу ходить, — нарушив тишину, сказал мужчина, когда они уже подходили к воротам конюшни. — Он все равно не увидит. — Неважно, увидит или нет, ты сам для себя должен выбрать, как выглядеть должен, — и стоило взгляду Яромира опуститься чуть ниже шеи Гордея, как тот сразу же прервал его мысли, — Ты на меня не смотри, я тебе не ровня. — Тогда не суди о моей одежде, ведь так нужно было. — на секунду замолчав, Яромир продолжил, — для дела.       На столь уверенные речи Гордей усмехнулся себе в ладонь и пальцами огладил отросшую щетину над верхней губой. — Расскажешь, для какого, или мне угадать?       Гордею можно было доверять во многих вопросах, но поймет ли он в этот раз? Когда праведное желание смешивается с лживыми методами, что тогда выходит?       Яромир мотнул головой.       Учитель и ученик остановились перед стражником, что наконец их заметил, и, узнав знакомые лицо, про крайне мере, сначала старшего стража княжеского терема, а уже потом несколько странно одетого княжича, низко поклонился и поспешил открыть дверь.       Но, прежде чем зайти, Гордей тяжело вздохнул, и это означало, что он будет снова читать морали: — Когда волк напяливает овечью шкуру, можно подумать, что он обвел всех вокруг пальца и даже преуспел в чем-то. Я даже могу сказать, что этот волк весьма недурен. Но мне видится, что таким образом он падает еще ниже, чем овца, напялившая волчью шкуру, не ведая при этом, как ведет себя хищник. Для каждого животного — своя шкура, и оттого всегда думай, прежде чем что-то на себя напялить. Потому как перед собой я сейчас лишь вижу глупую овцу, что в надежде сойти за работника конюшни напялила на себя шкуру зверя.       Столь откровенные речи рвали сердце Яромира на тысячу кусков. Гнев в сердце унять сложно, особенно когда рождается из обиды на собственные нечистые мотивы, что мы стараемся сделать менее уродливыми. Княжич сильно сжал кулаки и, полный гнева, процедил: — Ты не прав. Я надел это для того, чтобы, когда лошадей кормили, я смог в столь низком одеянии таскать для них мешки с зерном. И да, таким бы образом я бы попал внутрь, потому что помогал другим людям. Разве волк таким образом спустится до овцы, раз помогал другим из добрых побуждений?       Яромир с силой оттянул белый ворот рубахи, его глаза сияли еще ярче, но лишь оттого, что красный цвет полопавшихся сосудов контрастировал с зеленым цветом радужки. Голос был хриплым, потому что княжич до последнего хотел унять свой гнев, но выходило это ужасно. Как вообще его можно сравнить с глупой овцой, что не ведает ничего о волках, если Яромир был именно тем, кто так стремился познать народ, спускаясь единолично в город? Как можно было унизить его добрыми помыслами о помощи слугам? Да и пусть он это делал только ради того, чтобы попасть сегодня в конюшню к своей любимой кобыле. Но разве можно было его винить в этом, когда в этот же момент сам князь и отец возлагает на него надежды как на лучшего наездника и воина? Сотня вопросов и оправданий мелькало в голове у парня и вот-вот стремилось обрушиться на не ведающего истины учителя. — Покуда волк меряет шкуру овцы, а овца волка, нет ничего хуже лжи в шкуре правды.       Тихие, но твёрдые слова прозвучали как раскат грома. — И если ты хотел попасть в место, что тебе закрыто, обманув людей своей добротой, тебе стоит задуматься о том, есть ли внутри тебя хотя бы крошка истинной доброты, или даже она стала жертвой лжи. Показушная доброта не накормит другого, но когда-нибудь задушит тебя, мой драгоценный княжич. — Неужели я не добрый человек, раз хотел…       Его слова оборвались истошным криком. И это было не похоже на тот крик, что издал деревянный воевода голосом Ярополка. Это был истинный ужас младшего княжича, что указывал лишь на одно — смертоносная буря постучалась к ним в дом.