Слабость

Белый китайский мрамор слепил даже сквозь прикрытые веки. Поместье Розье, словно кость, торчало из зеленящей земли Прованса над виноградниками — чистейшее, совершенное. Розовые кусты, высаженные, по словам прабабки, когда «простые смертные» ещё не умели считать до десяти, цвели повсюду. Тончайшие лепестки трепетали на ветру, а запах, густой, тяжелый — будто кровь с сахаром, забивал лёгкие. В горле запершило. Для местных, которых семейство Розье брезгливо именовало «смертными», а переодически ещё проще — «грязью под ногтями», замок давно стал чем-то вроде легенды. Красивой, мрачной, опасной. Такой, которую по вечерам обсуждают в борделях с чашкой дешманского вина, но никогда не подходят ближе чем на 100 метров. Никто никогда не видел, чтоб белокаменные ворота хоть раз открывались. Никто не замечал, как свет сгущался вокруг башен по ночам, а потом резко гас, как будто его и не было. Никто не встречал роскошных карет, на прованских дорогах. Даже ржание лошадей не доносилось из-за высоченных заборов. Говорили разное. Кто-то клялся, что там живут наследственные графья, что прячут сокровища Наполеоновских времён. Кто-то — что просто иностранные богатеи, не любящие простолюдинок. Истинной правды не знал никто. А правда была проста и неприятна, как у большинства чистокровок. Семейство не пряталось от мира маглов. Маглы просто не имели права его видеть.

***

Оперевшись щекой о заледеневшее стекло, Мод тяжело вздохнула. Внизу, в большом зале, госпожа Розье гоняла служанок и эльфов. Её голос — резкий и звонкий, словно хрусталь, отражался от высоких сводов. Это могло означать только одно. Семейство опять перебирается в Британию. В Англии Мод не нравилось. Сырость пробирала до костей и въедалась, словно плесень, в кожу, а вечный холод стоял даже знойным летом. В замках Розье всегда было холодно. Особенно после охотничьего сезона. Отец любил охоту почти также, как любил свежую кровь. Мод давно догадалась, в чём его причина такой безумной тяги к насилию. В охоте он находил безопасный и легальный выход для ярости, которую не мог выплеснуть на тех, кто, по его мнению, действительно её заслуживает. Грязнокровки, эльфы и маглы хотя бы могли закричать. В редком случае подать в суд или дать сдачи. Белки и зайцы — нет. После охотничьего сезона Мод каждую ночь просыпалась от кошмаров. Истошные визги несчастных животных стояли в ушах и обрывались звуком хруста маленьких косточек. Иногда она просыпалась с привкусом крови во рту, и не могла понять, прикусила губу во сне, или просто Папа громко дербанит дичь? Помнится, однажды Мод ослушалась. Выскользнула из своей спальни и спустилась в кухни. То, что она увидела на громандных мраморных столах и разделочных досках стёрлось из памяти полностью. Помнились только запах крови — густой, сладковатый, тот, что она годами слышала в саду среди розовых кустов; и собственный вопль, настолько громкий, что, по словам Матери, эльфы ещё неделю к ней боялись заходить. С тех пор Мод не могла есть мясо. С тех пор отец смотрел на неё с разочарованием. Штормовой дождливой ночью 30 мая 1927 года магическое сообщество узнало, что Гриндевальд сбежал из-под стражи МАКУСА. 30 мая 1927 года семейство Розье получило долгожданное письмо от Винды. Всего два слова, выведенные острым почерком: «Господин вернулся». На лице Розье старшего нарисовалась медленная, сытая ухмылка. «Пускай зайдут на чай. — его язык обвёл зубы, — Лучше даже на ужин. Стейки будут загляденье.» И покосился на Мод. Пальцы крепко сжали скатерть — она постаралась унять дрожь в руках, словно жертва перед хищником. Отец не должен почуять страх, не должен знать, как одна мысль сжимала внутренности, крошила их без остатка — как и всегда, когда в воздухе появлялось имя старшей сестры. Винда была примером для Мод. Строгая, холодная, как нож прямая. Идеальная. Она никогда не повышала голос. Смотрела черство, равнодушно — как и подобает настоящим Розье. Розье ничего не чувствуют. Всё детство Винда воспитывала Мод лично, пыталась выжечь всю слабость. В шесть лет заставила держать руку над пламенем свечи, пока кожа на ладони не полопалась, и тихо на ухо шептала: «Терпи. Розье не умеют плакать.» В девять лет поставила перед клеткой с маленьким крольчонком. У него была отгрызена лапка, кровь густо сочилась из свежей раны. Мод мутило, пока Винда склонялась над ней: «Добей его. Слабых не надо жалеть.» Младшая мотала головой, грубо сглатывая, чтоб сестра не заметила влажные глаза. «Не хочешь? Тогда я сделаю это за тебя. И ты будешь смотреть.» Мод смотрела. Смотрела как зеленая вспышка рассекла воздух, как громкий, словно удар пули, хруст тонких косточек пронзил тишину ночи, как кровь брызнула на белоснежное кружево, которую Винда грациозно стёрла большим пальцем. «Вот видишь, как всё просто. Теперь ты позоришь нашу семью чуть меньше.» Отец все еще наблюдал за Мод. Его палец обвел край хрустального бокала, после чего он намочил губы в свежем вине, слегка причмокивая, словно пробуя на вкус кровь. Она заставила себя растянуть губы в черствой маленькой улыбке, как и учили. — Замечательно, Папа, — произнесла она тихо и ровно. — Пусть зайдут в гости. Сочту за честь приход его Темнейшества в нашу скромную обитель. Уголок рта Отца слегка колыхнулся в одобрительной улыбке, и он кивнул. Отпил из бокала. Капля вина стекла по подбородку. Розье ничего не чувствуют. Мод же уже чувствовала дыхание Винды за спиной. Как она кладет свою ледяную узкую ладонь ей на затылок. — Вот и славно. Значит, перед отъездом будем праздновать, — Отец проглотил вино, обернулся, встретившись глазами с женой, — Кстати, дорогая, месье Диппет уведомлён о прибытии Мод в школу? Не хочется излишних… Конфузов. — Уведомлён, — миссис Розье слегка кивнула, не поднимая взгляда от тарелки — сказал пришлёт свою мерзкую сову с официальным приглашением. Мод напряглась. Мама ненавидела птиц. Заметила краем глаза, как Отец с выдохом откинулся на спинку кресла, закинул ногу на ногу и точным движением поджёг табак в трубке. Ухмыльнулся. Гадко и надменно. Мод знала этот выдох, эту ухмылку слишком хорошо. Сова домой не вернется. Внутри сердце завернулось в болезненный тугой узел. Она представила, как белая птица месье Диппета залетает в ставни, бросает ей письмо на шёлковые скатерти. И как Отец легко поднимает приготовленную палочку. Блестящую, лакированную, тонкую. Словно лезвие. Как изящно взмахивает. Как оглушительный крик и глухой удар об пол нарушают тишину залов. Перья разлетаются по мрамору. Отец убирает палочку и жестом показывает эльфам убрать беспорядок. Мод опустила глаза в тарелку. Перед ней лежал уже остывший кусок мяса. Тёмный, влажный, с прослойками жилок и сочащимся жиром. Точно такое же, что отец приносил с охоты. Она сглотнула подступившую к горлу тошноту и заставила себя сохранить ровное выражение лица. «Они чувствуют страх. Чувствуют слабость. Не надо позорить кровь. Розье ничего не чувствуют.» Слова Винды, Отца, Матери, вбитые с детства, гулко пульсировали в голове. Быстро, в ритм бьющемуся сердцу. — Отлично, — красные губы отца растянулись в улыбке, словно в оскале, — Значит всё решено. Розье ничего не чувствуют. Мод почувствовала слезу, стёкшую по лицу на скатерть.

***

— Тебе нужно взяться за свою сестру, Винда, — голос Геллерта, тяжелый, цепкий, словно засахарившийся мёд, отразился от стен старой парижской квартиры. — Розье всегда шли первыми, когда дело касалось сохранения власти чистокровных магов. А по поводу Мод у меня появились некие… сомнения. Винда не ответила сразу. Лишь кивнула. Тонкие наманикюренные пальчики пробежались по краю стакана. После сжались на рукаве Гриндевальда. Крепко, почти собственнически. Ногти впились в дорогую ткань. — Я исправлю её, — произнесла она, ровно и холодно, без тени сомнения в голосе, — Мод она… Особенная у нас. Тряпка. — в голосе скользнуло разочарование, — Но кровь Розье сильнее слабости. Я истреблю в ней это. Гриндевальд посмотрел на неё в отражении окна. В свете луны его глаз засиял почерневшим серебром. — Не переусердствуй. Мне нужен преданный союзник, а не сломанная кукла. Хотя… — его пальцы медленно, почти лениво скользнули по бузинной палочке. Сомкнулись на рукояти, — Иногда нужно сломать что-то полностью, чтобы собрать заново. Ягодно-бордовые губы Винды растянулись в улыбке. — Она не сломается. Я не позволю, — её белоснежная щека прижалась к плечу Геллерта, словно кошка ластится к коту, — Она же Розье. И она станет тем, кем должна.