Как коньяк

Николай хоть и плясал, безудержно радуясь, хоть и подпевал как мог, не зная слов, всем своим видом выражая счастье и восхищение, но его сердце замирало от голоса Киркорова и темных, прищуренных глаз, таких сладких, манящих, магических… От его харизмы, от его обаяния, от его мощи… От его торса, покрытого татуировками, от его длинных пальцев, сжимающих микрофон, от широко расставленных ног, от его запаха, брутального, настоящего, мужского, сексуального… Тогда Николай еще не близко знакомый с ним, но смутно догадывающийся, что Филипп может быть и не против поговорить по душам, осторожно положил свою ладонь на его руку, чуть повыше кисти, нащупывая почву, пока артист демонстрировал пластинку и пронзал его чуть насмешливым взглядом. Николаю тогда показалось, что между ними проскочила искра и что-то теплое обволокло сознание, делая его фирменную улыбку смущенной. Филипп не отодвинулся, не возмутился, лишь быстро мазнул понимающим прищуром, сделав вид, что ничего не заметил, и просто пригласил на свой концерт. Сказал это, чуть понизив голос, растягивая слова, как будто намекая на нечто очень интимное, а не просто вечер в его компании… И в тоже время просто, по-мужски, как будто бы без подоплеки. В его компании… Николай подготовился, волнуясь, чтобы дорогой гость остался доволен. Во всех смыслах. Накрыл стол, вытащил из запасов самые лучшие сорта водки и вина, ему доставили самых свежайших раков, зарезали молодого барашка, сделали тартар из мраморной говядины. Все, что Киркоров так любит. А то, что он не один, а с членами коллектива и его неприятным директором, так это ничего, главное, что он доволен и кушает, и нахваливает и рассыпается в комплиментах и зовёт Николая «чУдным» и так держит между пальцев свою сигариллу, развалившись в кресле, что Николай улыбается еще шире, чувствуя, что брюки становятся узки в области паха, и зовёт Филиппа к себе в гости, пользуясь минуткой уединения. И ведь не отказался, сказал лишь загадочно: «Завтра», быстро проведя кончиком языка по нижней губе, оставляя влажный след. Не специально, рефлекторно, но в тот момент его темные, чуть пьяные глаза сканировали лицо собеседника, становясь хищными и опасными. Потому что сейчас ему нужно отдохнуть и набраться сил перед концертом. Николай не стал настаивать, кажется, понял, но эта ночь стала для него бессонной, а в тот единственный час, когда удалось заснуть, его мучали видения, плотные, настоящие, интимные до такой степени, что он проснулся весь в поту и собственных выделениях. Что же ты делаешь, Николай? Следующий день принес еще больше сумятицы в его размеренную жизнь. Бутик модной одежды, Филипп, примеряющий очередные ненужные, навязанные ему провинциальным байром шмотки, суетящийся не к месту вышеупомянутый Геннадий, своими глупыми комментариями разрушающий взаимное, как казалось Николаю, притяжение с московским гостем. И Николай, уже не смущаясь, дотрагивался чаще, чем было уместно, до его крепкого торса, прикрытого майкой, и смеялся открыто и рассматривал татуировки на его стройных ногах, и то, что выше, но тут же одергивал себя и отводил глаза, с утроенным вниманием ковыряя пальцем надпись на подаренном виниле от Великого, прижимая пластинку к груди так, словно это был сам Киркоров. Смеялся с Геной про тюль на окнах и тут же мечтал сорвать с Народного артиста эту сетку или оставить его прямо в ней, но только в ней, без этой глупой, все портящей подкладки. И тут же гнал свои крамольные мысли, пока не стало еще совсем поздно. Или уже стало?.. И вот он уже у Николая дома. Боже… Что ему предложить? Что показать? Куда усадить? На предложение про коньяк гость засмеялся и отказался под предлогом вечернего концерта. Господи, какой же глупый Николай, да он сам как коньяк, пьянящий, дорогой, выдержанный, крепкий… Один глоток, и сорвет крышу… Но нет, нет, нельзя. Это слишком безумно, слишком выходит за грани его размеренной жизни, в которую так внезапно и так неожиданно ворвался Филипп. Показал гардероб. Это можно, просто вещи, красивые, стильные, импозантные. Как он. Касается своими длинными пальцами запонок, хвалит, восхищается, берет шелковый галстук от Valentino, протаскивает его через ладонь, смотрит, ждёт. Николай сглатывает, молчит. Боится. Боится себя, своих желаний, фантазий, чувств. Киркоров аккуратно скручивает галстук, кладёт в отсек, чуть заметно усмехается, снова трогает его пиджаки, рубашки, что-то говорит про крой, швы, бренды, фактуру… Фактура у него безупречная, чуть выше Николая, но от него просто разит сексом, жарой, летом, солнцем. Возбуждение накатывает на Николая волнами, он почти уже захлебывается в его флюидах, но предлагает примерить панамку и улыбается. Как идиот. Что он несёт, какая панамка… Но Филипп нахлобучивает на свои серебряные пряди головной убор элегантным жестом, чуть набекрень, и это так мило, и так трогательно, что Николай невольно тянется поправить его локон, упавший на глаза и вдруг резко отдергивает руку, находясь в смертельно-опасной близости. Меняет локацию, резко, даже рвано выдвигает ящички, что-то ищет, лихорадочно роется, только бы не дышать с ним одним воздухом, которого становится все меньше, стоит Филиппу приблизится к нему. Он постукивает своими невыносимо-изящными пальцами по поверхности, говорит какой красивый дом, светлый, как и его хозяин, восхищается арт-объектами, и его бархатный голос вводит Николая в транс. Он зачем-то снова предлагает коньяк, но уже с кофе, но Филипп смеётся, обнимает за плечи, непринужденно, по-братски, и говорит, что ему пора ехать, и зовёт с собой, предлагает алаверды посмотреть его концертные костюмы прямо перед шоу за кулисами. Погрузиться в атмосферу рабочего процесса и немного, его жизни. А Николай хотел предложить посмотреть его спальню, ни на что не намекая, там у него есть картина, обнаженный сатир и нимфа, одного неизвестного, но очень талантливого художника, и ему хотелось бы, чтобы Филипп оценил, конечно же полотно, а не торс Николая, выглядывающий из-за расстегнутой рубашки, стыдливо прикрытой шелковым шарфиком. Филипп бы стащил его, этот шарфик, и запихал ему в рот, наслаждаясь его страхом и унижением, нажал на его плечи, заставив встать на колени и опереться на кровать, и широко расставил ноги, как на сцене… и стал бы наслаждаться картиной, чуть прикрыв глаза и приподняв бровь. Ракурс как раз удобный для созерцания шедевра. Ну же, Николай, соберись! Филипп предлагает поехать в дом Бога. Внутри тихо, очень тихо, Николай слышит, как стучит его сердце и как он дышит, немного в нос, немного сипло, внутри него что-то всхлипывает, пальцы, держащие свечу, вдруг начинают дрожать и он отворачивается, прижимает ладонь к лицу, горбится. Вот сейчас нужно обнять. Сильно. Прижать к своей душе, коснуться, обменяться сокровенным. Не отпускать, говорить ему все подряд и слушать его теплый голос. А потом прикоснуться к его солёным губам и задохнуться от нежности… Ну что же ты, Николай, возьми себя в руки! И улыбайся, черт возьми! Через час концерт. Слышишь, что говорит Филипп? Перечисляет модельеров, набрасывает ему на плечи золотой плащ, шутит про двойника, приказывает глазами стилисту исчезнуть, случайно касается влажной кожи, помогая снять пиджак, дышит тяжело, его губы приоткрываются, его бородка почти касается щеки, но он отходит, разрывая невидимые, дрожащие от нервного или сексуального возбуждения нити. Николай стонет, про себя, но продолжает улыбаться, как ни в чем не бывало, но краснеет, как застигнутый врасплох мальчишка за чем то постыдным. Снимает очки, они мешают, Филипп сразу исчезает и становится пусто. Но вот тёплые пальцы касаются его шеи, набрасывая пиджак, и он снова появляется, а вместе с ним толпа мурашек и Николай чувствует себя под надёжной защитой, даже почти ничего не видя. Эти руки, обхватившие его в плотное кольцо, неожиданно сильно прижимают к себе, и его глаза ярко появляются из размытой пелены, как маяк. Они одного роста, не нужно менять угол наклона, и это удобно, и очень опасно, и Николай больше не улыбается, завис, рассматривая начинающийся шторм в глазах напротив, в котором его лодка разобьется о скалы. Он приближается, хотя, кажется, куда еще ближе, и вот уже его мятное и немного горькое дыхание опаляет губы, остаётся один миллиметр и две секунды, Николай успевает их сосчитать, перед тем, как… «Улыбаюсь. Стыдно. Неловко. Не попал я в голос -не смог с вами, Филипп Бедросович, красиво спеть. Филипп Бедросович-мой давний приятель. Друзьями мы скорее не являемся, но мы вчера много говорили по душам, коснулись душами, говорили о важном-что на душе, вспоминали большое были после концерта в Соборе -в Доме Бога. Коснулись друг друга душами -сердцами - поговорили и о Боге, и о Чуде, и.., многое рассказали Богу и друг другу сокровенного как друзья. Именно такие беседы ведут к дружбе- соприкосновения душами» - Николай Василенко ( орфография и пунктуация сохранены).