В зеркале два зверя

Воздух в заброшенном доме на Гриммо, 12 пах смертью. Не той чистой, быстрой смертью, что приходит с Авадой Кедаврой. Здесь смерть въелась в стены, пропитала половицы, засохла коричневыми разводами на обоях там, где когда-то брызнула кровь. Гарри стоял в центре гостиной, где его крестный когда-то учил его защищаться, и смотрел на выложенный на полу круг. Круг был неправильным. Настоящая темная магия никогда не бывает симметричной. Она требует жертвы, а жертва, как учил его Беллатриса Лестрейндж, прежде чем он отрезал ей язык, должна быть неровной, болезненной, личной. В углу комнаты сидел Драко Малфой. Его мантия была в крови — не его собственной. Война сделала с ними обоими то, что не смогли сделать ни Темный Лорд, ни Орден. Она сплела их в один узел ненависти, вины и того молчаливого понимания, которое приходит только между людьми, пережившими одно и то же дерьмо. — Ты уверен? — голос Драко был хриплым. Он потерял отца, мать и большую часть иллюзий о чистоте крови. То, что осталось, сидело сейчас напротив Гарри и сжимало в руке кинжал гоблинов. — Этот ритуал… он не обратим, Поттер. Даже если ты вернешься, ты вернешься другим. — Другим? — Гарри усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего от того мальчика, который когда-то верил в добро. — Драко, посмотри на меня. Кем я был, по-твоему, целым? Драко посмотрел. И отвел взгляд. Гарри Поттер в семнадцать лет был красив той опасной, разрушительной красотой, которую выковывают война и смерть. Шрам на лбу давно перестал болеть — Волан-де-Морт мертв, его тело сожгли в Запретном лесу, а пепел развеяли над Черным озером. Но другие шрамы остались. Тонкая белая линия на шее — от осколка стекла в битве за Хогвартс. Круглый след от ожога на левом предплечье — там, где он сам выжег себе метку, которую Квиррелл пытался на него поставить в первый год. Россыпь мелких рубцов на костяшках пальцев. И глаза. Зеленые глаза Поттеров больше не были наивными. В них горела тьма, та самая тьма, которую Дамблдор когда-то надеялся выжечь своей "любовью". Не выжег. Только загнал глубже. — Я видел его мысли, — тихо сказал Гарри, опускаясь на колени перед кругом. — Тома Реддла. В дневнике, в змее, в его проклятом сознании. Я видел, кем он был до того, как сошел с ума. До крестражей. До войны. — И ты хочешь стать таким же? — Драко не пытался скрыть ужас. — Я хочу стать сильнее, — Гарри поднял на него взгляд. — Ты знаешь, что происходит с героями после войны, Драко? Их жрут заживо. Памятью. Виной. Тем, что они не смогли спасти. Министерство уже смотрит на меня как на угрозу. Газеты пишут, что я "нестабилен". Меня хотят посадить в клетку и показывать как выдрессированного зверька, который убил Темного Лорда и теперь может послужить новой рекламе. — Поэтому ты хочешь сбежать? В прошлое? К нему? — Я хочу встретиться с ним на равных, — Гарри взял кинжал из рук Драко. Лезвие было холодным и тяжелым. — Я хочу посмотреть в глаза Тому Реддлу, который еще не разделил душу, и понять — смог бы я стать им? Или я стал им уже? — Ты не он, Поттер. — А ты откуда знаешь? — Гарри усмехнулся и, не раздумывая, полоснул лезвием по ладони. Кровь потекла густо, горячо, пачкая древние доски пола. Гарри начал читать. Слова были на парселтанге — языке, который шептала ему кровь, языке змей и тьмы. Руны в круге загорались одна за другой, вспыхивая зеленым, черным, багровым. В комнате запахло озоном и чем-то сладковатым, похожим на гниющие лилии. Драко попятился, когда воздух начал закручиваться воронкой. Гарри стоял в центре, не отводя глаз от сияющего провала, который открывался перед ним. В этом провале не было ничего, кроме тьмы и обещания. — Если я не вернусь, — крикнул Гарри, перекрывая вой магии, — скажи Гермионе… скажи, что я пытался. — Пытался что?! — Пытался быть собой. Он шагнул в воронку, и мир разлетелся осколками. --- Падение было долгим. Гарри чувствовал, как время треплет его тело, как годы проносятся сквозь него, оставляя на коже невидимые шрамы. Он видел обрывки чужих жизней — Лили в саду, срезающую лилии; Джеймса, смеющегося над Сириусом; маленького Тома в приюте, сжимающего в кулаке дохлую крысу, потому что это единственное, что принадлежало ему по-настоящему. Когда он приземлился, его вырвало. Пол под ним был каменным, холодным и знакомым до боли. Гарри открыл глаза и увидел сводчатый потолок Большого зала. Но это был не тот Большой зал, который он знал. Столы были длиннее, свечей больше, а вместо знакомых лиц за профессорским столом сидели те, кого Гарри знал только по фотографиям в кабинете Дамблдора. Молодой Альбус Дамблдор, с рыжеватыми волосами и пронзительным взглядом, смотрел на него из-за стола. Рядом с ним сидела женщина с жестким лицом, в которой Гарри с трудом узнал профессора Макгонагалл — слишком молодую, слишком острую. Но его взгляд приковал не они. В конце стола, среди старшекурсников, сидел Том Реддл. Он был… Гарри сглотнул. На портретах в Хогвартсе Том всегда выглядел красивым, но портреты лгали. Живой Реддл был прекрасен той пугающей, неестественной красотой, которая заставляла воздух застревать в легких. Идеальные черты лица, черные волосы, падающие на высокий лоб, и глаза — темные, почти черные, но с редкими вспышками алого в глубине. Глаза, которые смотрели прямо на Гарри. — Еще один? — голос Дамблдора звучал устало. — Диппет, я говорил вам, что ритуалы призыва в этом году вышли из-под контроля. Директор Армандо Диппет, дряхлый старик, которого Гарри помнил только по портрету в кабинете, кряхтел на своем месте. — Мальчик, — обратился он к Гарри, — как тебя зовут и как ты оказался в Большом зале в такой час? Гарри поднялся на ноги. Каждое движение давалось с трудом — ритуал выпил почти все его силы. Но он заставил себя выпрямиться, заставил себя убрать дрожь из голоса. — Гарри Поттер, сэр. Я… — он запнулся, лихорадочно соображая. Сказать правду? Что он из будущего, из мира, где этот красивый мальчик со спокойным лицом станет величайшим темным лордом в истории? — Я потерялся. Трансгрессия пошла не так. Я учился в… другой школе. — Другой школе? — Дамблдор прищурился. — В какой именно? — На острове Друид, сэр, — Гарри выдал первое, что пришло в голову. — Небольшая частная школа. Мы практиковали продвинутую трансгрессию, и… — Он лжет, — голос Тома Реддла был тихим, но в тишине Большого зала он прозвучал как удар хлыста. Все головы повернулись к нему. Том сидел, откинувшись на спинку стула, и рассматривал Гарри с ленивым, хищным интересом. — На острове Друид нет магических школ, — продолжил он. — Их закрыли в семнадцатом веке после инцидента с друидами. Это общеизвестный факт. Или… — он склонил голову набок, — вы учитесь не в Британии? — В Ирландии, — быстро сказал Гарри, но Том уже улыбнулся. Улыбка была красивой и абсолютно пустой. — В Ирландии тоже. Я проверял. У меня есть привычка интересоваться магическим образованием в соседних странах. Для… общего развития. В его голосе не было угрозы. Только спокойная, уверенная власть, от которой у Гарри по спине побежали мурашки. Вот оно. Вот тот Том, которого он никогда не знал — не монстр, не змееподобное создание, а человек, который мог очаровать любого и уничтожить одним словом. — Хватит, Том, — мягко сказал Дамблдор, но в его голосе послышалась сталь. — Мистер Поттер, видимо, дезориентирован. Мы разберемся с этим утром. А пока… — он взглянул на профессора Макгонагалл. — Минерва, проводите его в лазарет. Пусть мадам Найт посмотрит, не наложено ли на него каких чар. Макгонагалл кивнула и жестом пригласила Гарри следовать за ней. Он почти дошел до дверей, когда услышал за спиной тихий, вкрадчивый голос: — Гарри Поттер. Какое необычное имя. И шрам… — Том говорил так, будто рассуждал сам с собой. — Знаете, профессор Дамблдор, мне кажется, что я уже слышал это имя. Или, возможно, оно мне просто… снилось. Гарри не обернулся. Он знал, что если сейчас встретится с этими темными глазами, то проиграет. Проиграет ту игру, которая только началась. --- Лазарет пах лавандой и стерилизационными чарами. Мадам Найт — полная женщина с добрыми глазами и жесткими руками — осмотрела Гарри, покачала головой, пробормотала что-то о "молодежи, которая не умеет пользоваться трансгрессией", и оставила его одного с зельем от головной боли и горьким осадком во рту. Гарри лежал на жесткой кровати и смотрел в потолок, прокручивая в голове свой план. Или его отсутствие. Он думал, что будет легче. Что он появится здесь, найдет Тома, посмотрит ему в глаза и поймет — да, этот человек станет монстром, и его нужно остановить. Или нет, не поймет. Или поймет что-то совсем другое. Потому что когда он увидел Тома в Большом зале, его первой мыслью было не "враг". Его первой мыслью было: "Господи, какой же он красивый". И вторая: "Я хочу его уничтожить". И третья: "Я хочу, чтобы он уничтожил меня". — Ты из будущего, — сказал тихий голос от двери. Гарри подскочил на кровати, хватаясь за палочку, которой у него не было. В дверном проеме стоял Том Реддл, прислонившись плечом к косяку и сложив руки на груди. Его мантия была черной, безупречной, и на фоне белых простыней лазарета он казался пятном тьмы, просочившимся в мир света. — Как ты… — Я ждал, пока мадам Найт уйдет, — Том вошел в комнату, бесшумно, как кошка. — Легкое усыпляющее в чай. Не смертельное, просто… отвлекающее. Он подошел к кровати Гарри и остановился в полуметре. С такого расстояния его лицо было еще более пугающе прекрасным. Гарри видел каждую деталь — длинные ресницы, изгиб губ, родинку на скуле, которую он не замечал на портретах. — Итак, — Том склонил голову, рассматривая Гарри так, будто препарировал лягушку, — из какого именно десятилетия ты прибыл? Судя по твоей одежде — это магловский пошив, но довольно качественный, я бы сказал, конец двадцатого века. Может быть, начало двадцать первого? Гарри молчал. Том вздохнул с легким разочарованием. — Не хочешь говорить. Это понятно. Я бы тоже не хотел. Но, видишь ли, — он наклонился ближе, и Гарри почувствовал запах его одеколона — что-то горькое, с нотами пачули и черного перца, — меня очень трудно обмануть. Я чувствую магию времени на твоей коже. Она въелась в поры. Ты пользовался не трансгрессией, а очень древним, очень опасным ритуалом. Ритуалом, который требует жертвы. — Ты не можешь этого знать, — выдохнул Гарри. — Могу, — Том улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то настоящее. Не игра. Интерес. — Потому что я сам изучал этот ритуал. И отказался от него. Слишком высокая цена. Слишком непредсказуемый результат. Но ты… — он провел пальцем по воздуху, не касаясь Гарри, но тот почувствовал тепло, — ты заплатил. Чем? Частью души? Кровью? Временем жизни? — Какая разница? — Гарри нашел в себе силы усмехнуться. — Ты же не собираешься меня выдавать. Иначе уже позвал бы Дамблдора. Том выпрямился. Его лицо снова стало непроницаемым, но в глазах зажглись искры. — Дамблдор, — повторил он это имя так, будто пробовал его на вкус, и вкус ему не нравился. — Дамблдор боится меня. Думает, что я не замечаю, но я замечаю всё. Он следит за каждым моим шагом, проверяет каждое мое исследование, каждого моего… друга. — Том сделал паузу на слове "друг", и Гарри понял, что у Реддла нет друзей. Только союзники, только инструменты, только те, кого можно использовать. — И тут появляешься ты. Из будущего. С шрамом, который… — он вдруг замолчал, и его взгляд стал острым, как лезвие. — Ты знаешь мое будущее. Это было не вопросом. — Да, — сказал Гарри, потому что врать Тому Реддлу было не просто бесполезно. Это было опасно. — И ты пришел, чтобы убить меня? — Том говорил так спокойно, будто обсуждал погоду. — Не знаю, — честно ответил Гарри. — Я пришел, потому что… я сломался. В моем мире война закончилась. Я победил. Но после победы не осталось ничего. Ни цели. Ни смысла. Никого, кто понял бы, что я внутри. А ты… — Гарри посмотрел прямо в темные глаза Тома, — ты — единственный, кто когда-либо понимал меня. Даже в том мире, где ты был монстром. Когда я был внутри твоего сознания, когда видел твои воспоминания… я чувствовал что-то. Не ненависть. Не страх. Я чувствовал… отражение. Тишина в лазарете стала плотной, почти осязаемой. Том не двигался. Он смотрел на Гарри с выражением, которое нельзя было прочитать. А потом он сделал то, чего Гарри не ожидал. Он рассмеялся. Смех был тихим, горьким, совсем не похожим на тот холодный смех, который Гарри слышал в воспоминаниях. — Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — сказал Том, когда смех стих. — С первого взгляда на тебя в Большом зале я почувствовал… я не знаю, как это назвать. Как будто я смотрел в зеркало, но зеркало показывало не мое лицо, а то, кем я мог бы стать, если бы выбрал другой путь. Или то, кем я стану, если не выберу. Он сел на край кровати Гарри. Близко. Так близко, что их колени почти касались. — Расскажи мне, — сказал Том, и в его голосе не было приказа. Была просьба, такая искренняя, что Гарри не поверил своим ушам. — Расскажи, кем я стану. Расскажи, почему ты носишь шрам в форме молнии. Расскажи, почему ты смотришь на меня так, будто хочешь одновременно поцеловать и убить. — А ты? — выдохнул Гарри. — Как ты на меня смотришь? Том наклонился ближе. Гарри чувствовал его дыхание на своих губах — теплое, с мятным привкусом. — Так же, — прошептал Том. — И это пугает меня больше, чем всё, что ты мог бы мне рассказать. --- Они говорили всю ночь. Гарри рассказал не всё. Он рассказал о Хогвартсе, о крестражах, о войне. Он рассказал о том, как Том Реддл стал Волан-де-Мортом, как разделил душу на части, как потерял себя в погоне за бессмертием. Он рассказал о том, как сам Гарри был крестражем, о том, как умер в Запретном лесу и вернулся. Том слушал молча. Его лицо было белым, как простыни на кровати, но глаза горели. — Крестражи, — повторил он, когда Гарри закончил. — Я… я думал об этом. Об убийстве, о разделении души. Я даже нашел книги в Запретной секции. Но я не знал… я не знал, что это делает с человеком. Что я мог стать… этим. — Ты стал этим, — жестко сказал Гарри. — Ты убил тысячи. Ты превратил мир в ад. Ты сделал меня сиротой. Ты уничтожил всё, что я любил. — Но ты всё равно пришел ко мне, — Том поднял на него взгляд. — Не к Дамблдору. Не к своей Грейнджер или Уэсли. Ко мне. Потому что, — он усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, — потому что ты видишь во мне не врага. Ты видишь себя. Гарри не ответил. Не мог. — Ты прав, — сказал Том после долгого молчания. — Мы смотрим друг на друга и видим отражение. Я — твоя тьма. Ты — моя человечность, которую я, кажется, уже начал терять. Или наоборот? — он склонил голову. — Ты пришел в прошлое, чтобы стать сильнее. Ты сказал, что война выжгла из тебя героя. Что осталось, Гарри? Что осталось в тебе после всего? — Ненависть, — сказал Гарри, и это была правда. — И пустота. И что-то темное, что жило внутри меня с тех пор, как я стал крестражем. Я думал, что оно умерло, когда Волан-де-Морт уничтожил свою часть во мне. Но оно не умерло. Оно просто… стало моим. — И ты хочешь дать ему волю, — Том кивнул, будто это было самым естественным в мире. — Хочешь перестать притворяться героем, который всех спасает. Хочешь быть собой — темным, сломанным, голодным. — А ты? — Гарри посмотрел на Тома в упор. — Ты хочешь перестать притворяться идеальным студентом, любимчиком профессоров, будущим министром? Ты хочешь перестать скрывать ту тьму, которая кипит внутри тебя? Том медленно улыбнулся. Впервые за эту ночь его улыбка была настоящей — опасной, открытой, почти безумной. — Я хочу, — сказал он, — чтобы рядом со мной был кто-то, кто не отвернется, когда увидит, кто я есть на самом деле. Кто не испугается. Кто посмотрит на мою тьму и скажет: "Да, я знаю. Я тоже такой". Он протянул руку и коснулся шрама на лбу Гарри. Пальцы были холодными, но Гарри не отшатнулся. Он смотрел в темные глаза Тома и видел в них не будущего Темного Лорда. Он видел себя. — Если ты предашь меня, — тихо сказал Гарри, — я убью тебя. Не ритуалом. Не магией. Своими руками. — Если ты предашь меня, — так же тихо ответил Том, — я позволю тебе это сделать. Потому что если ты окажешься таким же, как все… мне не для чего будет жить. Это не было клятвой. Это было чем-то большим. Это было признанием двух одиноких, сломанных существ, которые наконец нашли в другом ту же пустоту, ту же жажду, ту же одержимость. --- Ритуал признания произошел не в лазарете и не в тот день. Следующие недели были странными. Дамблдор, который явно не доверял Гарри, но не мог отправить его обратно, устроил ему временное обучение в Хогвартсе. Гарри определили на факультет Слизерин — из-за его "необычной магической ауры", как сухо заметила Макгонагалл. Слизеринцы встретили его холодно. Все, кроме Тома. Том вел себя идеально. Он помог Гарри освоиться, представил его "нужным" людям, даже защитил от нескольких нападок со стороны чистокровных, которые считали, что "Поттер" — слишком магловская фамилия. Но за этой идеальной помощью скрывалось что-то другое. Том был везде. Он появлялся в библиотеке, когда Гарри читал. Он ждал его у выхода из Большого зала. Он находил его в самых укромных уголках замка, куда Гарри прятался, чтобы побыть одному. — Ты следишь за мной, — сказал Гарри однажды вечером, когда Том "случайно" наткнулся на него в Выручай-комнате. — Слежу, — согласился Том без тени смущения. Он сел на подоконник, и лунный свет очертил его профиль. — А ты разве нет? Гарри не ответил. Потому что это была правда. Он тоже следил. Он замечал каждое движение Тома, каждую улыбку, каждую вспышку гнева в его глазах, когда кто-то из профессоров говорил с ним свысока. Он знал расписание Тома лучше своего собственного. Он знал, какие книги Том берет в библиотеке, с кем обедает, куда ходит по ночам. Одержимость росла внутри него, как темная плесень, как те самые растения, которые он когда-то выращивал в теплицах. И он не хотел ее останавливать. — Мы больные, — сказал Гарри, глядя в окно. — Да, — Том подошел к нему и встал за спиной. Гарри чувствовал его тепло, его дыхание на своей шее. — Но мы больны друг другом. А это значит, что мы не одиноки. В ту ночь они впервые поцеловались. Это не было нежностью. Гарри развернулся, схватил Тома за ворот мантии и прижал к стене. Том не сопротивлялся — его глаза расширились от удивления, а затем в них вспыхнул огонь. Поцелуй был грубым, жестким, полным зубов и языка. Гарри вжимал Тома в камень, чувствуя, как тот отвечает с той же яростью. Они кусали друг друга до крови, терзали губы, хватались за волосы. — Я ненавижу тебя, — прошептал Гарри в губы Тома, разрывая поцелуй. — Я знаю, — Том тяжело дышал, его губы были припухшими и окровавленными. — Я ненавижу тебя так же сильно. — Это не ненависть. — Я знаю. Они снова вцепились друг в друга, и на этот раз поцелуй стал глубже, медленнее, опаснее. Руки Тома скользнули под мантию Гарри, пальцы впились в кожу на пояснице, оставляя синяки. Гарри застонал в его рот и почувствовал, как Том вздрогнул от этого звука. — Хочешь, чтобы я продолжил? — прошептал Том, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть лицо Гарри. — Если ты остановишься, — Гарри вцепился ему в плечи, — я убью тебя. — Договорились. Они переместились на диван, который Выручай-комната любезно предоставила. Том толкнул Гарри на мягкие подушки и навис сверху, разрывая пуговицы на его рубашке. Ткань трещала, пуговицы разлетались в стороны, и Гарри не возражал. Он хотел чувствовать кожу Тома на своей коже, его вес, его власть. — Ты даже не представляешь, — Том провел языком по шее Гарри, спускаясь к ключицам, оставляя влажную дорожку, — как долго я ждал этого. Как я сходил с ума каждый раз, когда видел тебя в Большом зале. Каждую ночь я представлял, что делаю с тобой. — Представлял? — Гарри выгнулся под ним, когда Том прикусил кожу на груди. — Расскажи. — Нет, — Том поднял голову, и в его глазах горел голод. — Я покажу. Он раздевал Гарри медленно, почти мучительно, наслаждаясь каждым открывшимся дюймом кожи. Когда штаны упали на пол, Том замер, рассматривая Гарри так, будто видел произведение искусства. — Ты красивый, — сказал он, и в его голосе не было лести. Было изумление. — Я знал, что ты будешь красивым. — Хватит говорить, — Гарри дернул его за волосы, притягивая к себе. — Делай. Том усмехнулся и подчинился. Он был груб, но не жесток. Его руки сжимали бедра Гарри так сильно, что на коже оставались багровые следы, но каждое движение было рассчитано на то, чтобы доставить удовольствие. Он брал Гарри с той же одержимостью, с какой следил за ним все эти недели — полностью, без остатка, требуя ответной реакции. Гарри кричал. Он не мог сдерживаться — каждый толчок, каждое прикосновение выбивало из него звуки, которые он никогда раньше не издавал. Том шептал ему на ухо слова на парселтанге — грязные, собственнические, заставляющие кровь кипеть. — Ты мой, — прошипел Том, когда Гарри кончил с криком, выгибаясь дугой. — Мой. Навсегда. — Твой, — выдохнул Гарри, чувствуя, как Том кончает внутри него, и его собственная магия откликается на это, сплетаясь с магией Тома в тугой, неразрывный узел. --- После этого они не могли быть врозь. Одержимость, которая росла между ними, превратилась в нечто большее, чем просто влечение. Это стало зависимостью. Гарри не мог дышать, если Тома не было рядом. Том не мог спать, если Гарри не лежал с ним в одной постели. Они встречались в Выручай-комнате каждую ночь. Иногда они разговаривали — о магии, о будущем, о планах. Том рассказывал о своих исследованиях темных искусств, о том, как он хочет изменить мир магии, убрав устаревшие законы и глупые предрассудки. Гарри слушал и понимал, что во многом Том прав. Мир, который он оставил, был полон несправедливости. Министерство, которое прославляло его как героя, в то же время пыталось контролировать каждый его шаг. Иногда они сражались. Настоящие дуэли, без правил, без пощады. Магия темная, опасная, запрещенная. Они бились до крови, до синяков, до изнеможения, а потом падали на пол, тяжело дыша, и смотрели друг на друга с уважением и голодом. Иногда они просто были. Сидели в тишине, касаясь друг друга, и Гарри чувствовал, как тьма внутри него успокаивается, находит свое место. Но чаще всего они занимались сексом. Это всегда было грубо, громко, почти жестоко. Гарри узнал, что Том Реддл был собственником до мозга костей. Он не выносил, когда кто-то смотрел на Гарри слишком долго. Однажды он чуть не убил семикурсника-Когтеврана, который осмелился пригласить Гарри на свидание. — Он просто спросил, — Гарри пытался успокоить Тома, который стоял над избитым парнем с палочкой наготове. — Он смотрел на тебя, — голос Тома был ледяным, а глаза горели таким бешенством, что Гарри впервые за долгое время почувствовал страх. Не за себя — за Тома. — Он смотрел на то, что принадлежит мне. — Я не принадлежу никому, — сказал Гарри, и это было правдой. И ложью одновременно. Том развернулся к нему. Его лицо исказилось от ревности, такой сильной, что она обжигала. — Ты сказал, что ты мой. В Выручай-комнате. Ты сказал это. — Я сказал это в постели, — Гарри подошел ближе, не отводя взгляда. — А здесь, в реальном мире, я никто. И ты никто. Мы — двое темных магов, которые слишком боятся признаться, что не могут жить друг без друга. — Я не боюсь, — Том схватил его за плечи, прижимая к стене. — Я никогда не боялся. — Тогда скажи это. Не в Выручай-комнате. Не в темноте. Скажи здесь, при всех. Скажи, что я твой. И ты мой. Том молчал. Его пальцы впивались в плечи Гарри, дыхание было тяжелым, прерывистым. — Я не могу, — наконец сказал он, и в этом признании было столько боли, сколько Гарри не видел даже в своих собственных воспоминаниях. — Если я скажу это, Дамблдор узнает. Он использует это против нас. Он… — Он уже знает, — Гарри усмехнулся. — Ты думаешь, старый маразматик не заметил, как ты смотришь на меня? Как следишь за каждым моим шагом? Он ждет, когда ты оступишься. Когда я оступлюсь. А мы, — Гарри взял лицо Тома в ладони, заставляя посмотреть на себя, — мы оступаемся каждую ночь. Том закрыл глаза. Его ресницы дрожали. — Если я потеряю тебя, — прошептал он, — я уничтожу этот мир. — А если я потеряю тебя, — Гарри прижался лбом к его лбу, — я уничтожу саму реальность. Они поцеловались в коридоре, под взглядами портретов, которые наверняка побежали жаловаться Дамблдору. Им было наплевать. --- Их первый настоящий разрыв случился через два месяца. Это было из-за мелочи. Гарри задержался на ужине, разговаривая со слизеринцем, которого Том считал своим союзником. Том увидел, как этот парень — Эйвери, кажется — смеется над шуткой Гарри и кладет руку ему на плечо. Когда Гарри вернулся в Выручай-комнату, Том сидел в кресле, сжимая подлокотники так, что дерево трещало. — Ты опоздал, — голос Тома был спокойным, слишком спокойным. — Я задержался. Эйвери рассказывал о своем отце, который работает в Министерстве, я думал, это может быть полезно… — Эйвери, — Том поднялся. В темноте комнаты его глаза горели алым. — Ты говорил с Эйвери. Ты смеялся с Эйвери. Он прикасался к тебе. — Том, это ничего не значит… — НИЧЕГО НЕ ЗНАЧИТ? — Том сорвался на крик, и впервые за всё время Гарри увидел его по-настоящему безумным. Не ту холодную, расчетливую жестокость, которую он демонстрировал миру. Настоящее, живое, жгучее безумие. — Ты — мое всё! Ты — единственный, кто видит меня! И ты позволяешь этому ничтожеству прикасаться к себе?! Он схватил Гарри за горло. Не сильно, не душа, но пальцы сомкнулись на шее, прижимая к стене. Гарри не сопротивлялся. Он смотрел в глаза Тома и видел там не гнев. Он видел страх. — Ты боишься, — сказал Гарри спокойно. — Ты боишься, что я уйду. Что я найду кого-то лучше. — Нет никого лучше, — прошипел Том. — Ты создан для меня. А я для тебя. Это не любовь. Это больше, чем любовь. Это судьба. — Судьба? — Гарри усмехнулся. — Ты, который хочет победить смерть, веришь в судьбу? — Я верю в то, что мы — единственные, кто понимает друг друга, — Том ослабил хватку, но не убрал руку. — Я верю, что если ты уйдешь, я перестану быть собой. Я стану тем монстром, которого ты описывал. Потому что без тебя мне не для чего оставаться человеком. Гарри закрыл глаза. Внутри него что-то сломалось. Или, может быть, наоборот — встало на место. — Я не уйду, — сказал он, открывая глаза. — Но если ты еще раз посмеешь применить ко мне силу без моего согласия, я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет. Том убрал руку. На его губах появилась кривая улыбка. — Обещаешь? — Это не шутка, — Гарри шагнул к нему. — Мы равны, Том. Или мы вместе, на равных, или мы враги. Третьего не дано. — Равные, — Том протянул руку. — Равные. Но ты не отрицаешь, что мы — вместе? — Нет, — Гарри взял его руку. — Не отрицаю. Том притянул его к себе, и этот поцелуй был нежнее, чем все предыдущие. В нем не было грубости, только обещание и власть, которую они делили поровну. --- В ту ночь они не занимались сексом. Они лежали на ковре Выручай-комнаты, смотрели на звезды, которые комната наколдовала на потолке, и говорили о том, что будет дальше. — Я не хочу становиться Волан-де-Мортом, — сказал Том. — Теперь, когда я знаю, что меня ждет, я не хочу этого. — А чего ты хочешь? — спросил Гарри. — Я хочу власти, — честно ответил Том. — Я всегда хотел власти. Но не такой. Не бессмертия ценой собственной души. Я хочу изменить мир. Сделать его таким, где сильные не боятся быть сильными. Где темная магия не запрещена, а изучена. Где такие, как мы, не должны прятаться. — И что ты предлагаешь? Стать министром? — Министр — это клетка, — Том усмехнулся. — Нет. Я хочу создать нечто большее. Новый порядок. Но не через террор, как тот дурак, которым я стал в твоем мире. Через знание. Через силу. Через союзников, которые верят в то же, что и я. — И я должен быть твоим союзником? — Ты должен быть моим равным, — Том повернулся к нему. — Я не хочу, чтобы ты стоял за моей спиной. Я хочу, чтобы ты стоял рядом. Чтобы мир, который мы создадим, был нашим общим. Гарри долго молчал. — В моем мире, — сказал он наконец, — меня называли Избранным. Тем, кто должен победить Тьму. А я всегда чувствовал, что Тьма — это часть меня. Что я не борюсь с ней, я борюсь с собой. И когда я победил… я не почувствовал ничего. Только пустоту. — Здесь не будет пустоты, — Том взял его за руку. — Потому что здесь есть я. И ты. И мы будем заполнять друг друга, пока не станем одним целым. — Это звучит как проклятие. — Это звучит как спасение. --- Их настоящая битва произошла не с Дамблдором и не с врагами. Она произошла друг с другом, спустя три месяца после того разговора. Том хотел провести ритуал. Древний, темный ритуал, который связывал бы их магию навсегда, делая их не просто союзниками, но двумя половинами одного целого. Гарри отказался. — Это слишком похоже на крестражи, — сказал он. — На то, как ты разделил свою душу. Я не хочу быть твоей частью. Я хочу быть собой. — Но это не разделение, — возражал Том. — Это соединение. Наши силы станут в два раза больше. Мы сможем чувствовать друг друга на расстоянии. Мы станем неуязвимы. — Мы станем зависимы, — Гарри покачал головой. — Если один из нас умрет, умрет и другой. Это не сила, Том. Это клетка. — А что мы имеем сейчас? — Том вскочил, его лицо исказилось гневом. — Ты боишься. Ты боишься, что я стану твоим Темным Лордом. Ты боишься, что я предам тебя, как предал всех в твоем мире. — Я боюсь, — признался Гарри, — что ты не сможешь удержаться. Что тьма внутри тебя сильнее, чем ты думаешь. Что однажды ты проснешься и решишь, что ритуал — это недостаточно. Что нужно больше власти. Больше бессмертия. И ты пойдешь по тому же пути, что и твое будущее я. — А ты? — Том подошел к нему вплотную. — Ты думаешь, что тьма внутри тебя слабее? Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на тех, кто обижал тебя в прошлом? Как ты представляешь их смерть? Как ты жаждешь крови? — Я не… — Не лги мне! — Том схватил его за плечи. — Мы одинаковые, Гарри. Мы оба — чудовища, которые научились притворяться людьми. Разница только в том, что я принял свою тьму, а ты всё еще пытаешься с ней бороться. Но ты не сможешь победить. Потому что тьма — это и есть ты. Гарри ударил его. Удар был сильным, хлестким, сломал Тому губу. Том отшатнулся, провел языком по крови, и на его лице появилась улыбка. Не злая. Восторженная. — Да, — прошептал он. — Вот ты какой. Не герой. Не спаситель. Зверь. Как и я. Они сцепились в драке. Не в магической — в самой настоящей, животной драке, с кулаками, зубами, ногтями. Они катались по полу Выручай-комнаты, ломая мебель, разбивая стекла, оставляя кровь на ковре. Гарри вцепился в горло Тома, Том вывернул ему руку, Гарри пнул его в живот, Том прижал его к полу и начал душить. — Сдавайся, — прошипел Том, наваливаясь всем телом. — Пошел ты, — Гарри вывернулся, ударил головой в лицо Тома, и они снова покатились по полу. Они дрались, пока не выдохлись. Лежали в развалинах, тяжело дыша, покрытые синяками и кровью. Гарри смотрел в потолок, Том — на него. — Это не решило проблему, — сказал Гарри, когда дыхание восстановилось. — Это доказало, — ответил Том, — что мы не можем убить друг друга. Даже если очень стараемся. Гарри повернул голову. Том лежал рядом, его лицо было разбито, губа распухла, под глазом наливался синяк. Но он улыбался. Улыбался так, как улыбаются люди, которые нашли то, что искали всю жизнь. — Я не хочу ритуала, — сказал Гарри. — Не сейчас. Может быть, никогда. — Хорошо, — согласился Том. — Но ты не уйдешь. — Нет. — И я не уйду. — Нет. — Тогда, — Том перекатился на бок и коснулся разбитой губы Гарри, — у нас есть время. Мы оба бессмертны в своем безумии. Мы можем позволить себе быть терпеливыми. Гарри притянул его к себе, и их поцелуй был соленым от крови, горьким от боли и сладким от того, что они наконец перестали притворяться. --- Секс после драки был жестоким. Они не говорили, не шептали нежностей. Том вжал Гарри лицом в пол, заломил руки за спину и брал его с такой грубой, животной силой, что Гарри кричал в голос. Не от боли — от удовольствия, которое смешивалось с болью, с гневом, с одержимостью. — Ты мой, — рычал Том, вколачиваясь в него с каждым словом. — Ты — мой зверь. Мой враг. Моя вторая половина. — Твой, — выдыхал Гарри, вжимаясь лицом в ковер, чувствуя, как Том оставляет следы на его коже, как его пальцы впиваются в бедра, оставляя багровые отпечатки. Том был громким — он не скрывал своих стонов, не сдерживал дыхания. Он хотел, чтобы весь Хогвартс слышал, чтобы каждый уголок замка знал, что Гарри Поттер принадлежит ему. Когда они кончили, оба рухнули на пол, не в силах пошевелиться. — Если ты когда-нибудь еще раз прикоснешься к кому-то, — прошептал Том в затылок Гарри, обнимая его со спины, — я убью его. А потом убью тебя. А потом воскрешу, чтобы убить снова. — Если ты когда-нибудь еще раз предложишь мне ритуал, который свяжет меня без моего полного согласия, — ответил Гарри, — я сделаю с тобой то же, что сделал с Волан-де-Мортом. Но на этот раз я не оставлю ничего, даже воспоминаний. Том засмеялся. Смех был хриплым, усталым, но настоящим. — Мы сожрем друг друга, — сказал он. — Или умрем от этого, — согласился Гарри. --- Они не стали проводить ритуал. Но их связь стала сильнее, чем любая магия. Гарри чувствовал Тома на расстоянии. Знал, когда тот злится, когда грустит, когда хочет его. Том тоже чувствовал Гарри — его гнев, его страх, его любовь, которую он так и не научился называть своим именем. Они учились быть вместе, не теряя себя. Это было сложнее, чем любая битва, чем любая магия. Том, привыкший контролировать всё и всех, учился доверять. Гарри, привыкший спасать всех, учился принимать свою тьму. Иногда они срывались. Ссоры были громкими, жестокими, с битьем посуды и разрушением мебели. Иногда они не разговаривали днями, и весь Хогвартс чувствовал напряжение, которое витало в воздухе. Но они всегда возвращались друг к другу. Потому что, как сказал однажды Гарри, глядя в глаза Тому после очередной ссоры: — Мы единственные, кто видит друг друга настоящими. Если я потеряю тебя, я потеряю себя. — Если я потеряю тебя, — ответил Том, — я потеряю смысл не становиться тем монстром, которым я мог бы быть. --- Финальная битва в этой версии прошлого случилась не с Дамблдором. Случилась с теми, кто пытался разлучить их. Группа студентов, которых Том когда-то обидел, решила отомстить, наложив на Гарри проклятие, которое должно было стереть его воспоминания о Томе. Они не знали, на что шли. Гарри очнулся в лазарете с пустой головой и смотрел на незнакомого темноволосого парня, который сидел у его кровати, сжимая его руку так, будто от этого зависела его жизнь. — Кто ты? — спросил Гарри. В глазах незнакомца что-то сломалось. А потом загорелось. Загорелось таким огнем, что Гарри испугался. Испугался не за себя — за того, кто смотрел на него с такой болью и такой яростью одновременно. — Я — тот, кто убьет каждого, кто посмел это сделать, — прошептал Том. — А потом я верну тебя. Даже если мне придется разрушить этот мир и создать новый. Том Реддл, которому нечего было терять, оказался страшнее, чем Волан-де-Морт в самом расцвете сил. Он нашел тех, кто наложил проклятие. Он сделал с ними то, что Гарри не хотел бы видеть даже в самых страшных кошмарах. Магия Тома была черной, древней, запретной — он использовал заклинания, о которых Гарри даже не слышал. Он не просто убивал. Он стирал их из реальности, из воспоминаний, из самой ткани бытия. А потом он вернулся к Гарри и три дня сидел у его кровати, не смыкая глаз, читая заклинание за заклинанием, пытаясь вернуть его память. — Если ты не вспомнишь меня, — сказал Том на третью ночь, и его голос был сухим, безжизненным, — я сделаю так, что весь мир забудет, как выглядит счастье. Я уничтожу магию. Я уничтожу всё, что связано с этим проклятым местом. А потом я найду способ вернуться во времени и предотвратить это, даже если мне придется жить вечность в одиночестве. Гарри смотрел на него. На его осунувшееся лицо, на темные круги под глазами, на дрожащие руки. И вдруг что-то щелкнуло в голове. Вспышка — Том в Большом зале, смотрит на него. Том в лазарете, говорит: "Ты из будущего". Том в Выручай-комнате, целует его так, будто от этого зависит жизнь. Том, который кричит: "Ты мой". Том, который шепчет: "Мы одинаковые". — Том, — сказал Гарри. Том замер. Его глаза расширились, в них появилась надежда — такая огромная, такая хрупкая, что Гарри физически больно стало смотреть. — Что ты сказал? — прошептал Том. — Я сказал "Том", — Гарри улыбнулся. — Я помню, как ты сломал мне губу в Выручай-комнате. Я помню, как мы дрались на полу. Я помню, как ты сказал, что мы — звери в зеркале. Том не заплакал. Том Реддл не умел плакать. Но его руки дрожали, когда он взял лицо Гарри в ладони, и его губы дрожали, когда он поцеловал Гарри в лоб, в щеки, в губы. — Если ты когда-нибудь забудешь меня снова, — прошептал он в губы Гарри, — я не буду ждать три дня. Я сразу уничтожу мир. — Не уничтожишь, — Гарри обнял его за шею, притягивая ближе. — Потому что я больше никогда не забуду. Ты — единственное, что имеет значение. Они лежали в лазарете, обнявшись, и Гарри чувствовал, как магия Тома обволакивает его, теплая, темная, живая. Это не было связывающим ритуалом. Это было что-то большее. Это была одержимость двух чудовищ, которые нашли друг в друге свое отражение. --- Прошли годы. Том не стал Волан-де-Мортом. Он не создавал крестражи, не начинал войну. Вместе с Гарри они создали нечто иное — тайное общество магов, которые не боялись темной магии, которые изучали её, использовали, делали сильнее. Они не свергали Министерство, не убивали невинных. Они просто становились сильнее, умнее, опаснее. Дамблдор наблюдал за ними с подозрением, но не мог ничего сделать. Гарри и Том были идеальными студентами, идеальными лидерами, идеальной парой, которая пугала всех, кто смотрел на них слишком долго. Они делили всё. Власть, знания, постель, тьму, которая жила внутри них. Иногда они ссорились. Иногда дрались. Иногда Том сжимал руку Гарри так сильно, что ломались кости, а Гарри оставлял на теле Тома следы, которые не заживали неделями. Но они никогда не предавали друг друга. Потому что предательство означало бы предать себя. В ночь перед выпуском они стояли на Астрономической башне и смотрели на звезды. Том обнимал Гарри со спины, уткнувшись носом в его волосы. — Ты жалеешь? — спросил Том. — Что пришел в прошлое? Что связался со мной? — Нет, — Гарри откинул голову ему на плечо. — А ты жалеешь, что не стал Темным Лордом? Что не завоевал мир? — Я завоевал мир, — Том усмехнулся. — Ты — мой мир. Зачем мне другой? Гарри повернулся к нему. В свете звезд лицо Тома было прекрасным и пугающим, как всегда. Но в глазах горело что-то, чего Гарри никогда не видел в глазах Волан-де-Морта. Жизнь. — Ты мой, — сказал Гарри, и это не было вопросом. — А ты мой, — ответил Том. — Навсегда. Даже если мы сожрем друг друга, мы будем перевариваться вечность. — Романтик, — усмехнулся Гарри. — Я знаю, — Том поцеловал его. И в этом поцелуе было всё — гнев, страсть, ревность, собственничество, тьма и та странная, сломанная, безумная вещь, которую можно было назвать любовью только если смотреть на нее через кривое зеркало. Но это зеркало было их. И они были в нем двумя зверями, которые наконец перестали сражаться с собственным отражением. --- Конец