Часть 4
***
В чертогах Адрастеи всегда было очень тихо, за исключением шелеста нитей, которые богиня пряла в бесконечном танце пальцев, да слабого света, струящегося из самой ткани времени. Но в тот день, когда Калипсо, смеясь, увлекла на дно морское юного омикрона и заперла его в замке из чёрного камня и кораллов, богиня судьбы впервые за многие тысячелетия оставила свой станок, услышав, как обречённо зазвенела нить чужой души, которую она пряла для омикрона. Нить, что должна была привести его к великой любви и которую Калипсо в своей слепой ревности безжалостно оборвала, обрекая парня на вечное одиночество средь морской пучины.
Адрастея встала, поправив складки серебряного платья, сшитого из лунной божественной материи. Оно заструилось, как водопад в лунном свете. Она шагнула с края своей обители и провалилась сквозь миры и время прямиком в подводный замок Калипсо, созданный для омикрона. Парень сидел на ложе из жемчуга и водорослей и печально смотрел перед собой, напевая какую-то тоскливую мелодию.
Богиня подошла к нему и опустилась на колени, чтобы быть на одном уровне с ним. Она взяла его лицо в свои ладони и повернула к себе. Омикрон вздрогнул, не ожидая увидеть здесь никого, кроме Калипсо. Но перед ним была не она. Эта женщина была другой, хотя в её чертах и прослеживалось что-то общее с владычицей морей и океанов. Вот только в её глазах, серебряных, как луна в безоблачную ночь, не было ни гнева, ни желания обладать им.
— Ты не знаешь меня, — сказала она. — Меня зовут Адрастея. Я богиня судьбы. И я пришла, чтобы помочь тебе, потому что это моя вина, что ты попал сюда. Если бы я не обратила свой взор на твой прекрасный лик, то моя глупая ревнивая сестра никогда бы не узнала о тебе. Прости меня за это, маленький омикрон.
Парень открыл рот, но не смог произнести ни звука. Он коснулся своего горла и покачал головой, показывая, что не может говорить.
— Я знаю, — вздохнула Адрастея. — Калипсо забрала твой голос. Это проклятие, которое я не могу снять, пока ты в её водах. Но я могу дать тебе надежду, которая спасёт тебя, когда придёт время.
Она протянула руку, и в её ладони засветилась пульсирующая нить, сотканная из самой сути Адрастеи. Омикрон смотрел на неё, и в его глазах впервые за долгое время, проведённое в подводном замке, мелькнуло что-то, похожее на интерес.
— К сожалению, Калипсо разорвала изначально плетущуюся для тебя нить и нить того, с кем была связана твоя душа, — сказала она. — И теперь ты не вплетён в общую ткань человеческих жизней, и я не могу просто взять и предопределить твою судьбу. Но я могу создать для тебя другую душу, которая будет связана с тобой так крепко, что никакая сила не сможет вас разорвать.
Она взяла его руку и вложила нить в его ладонь. Нить светилась, переливалась, и омикрон чувствовал, как тепло разливается по его телу, согревая то, что остыло за эти долгие недели плена.
— Я не могу сказать тебе, кто это будет, — продолжала Адрастея. — Я не знаю, когда он родится и как его будут звать. Но я знаю одно: он придёт. Он будет искать тебя. И когда вы встретитесь, вы почувствуете друг друга. И как только ваши сердца забьются в унисон, проклятие Калипсо падёт, потому что только взаимная любовь способна преодолеть любую божественную магию.
Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была такая глубокая, бесконечная тёплая любовь к нему, которую омикрон не мог понять.
— Но есть одно условие, — сказала она, и голос её стал серьёзнее. — Ты должен ждать столько, сколько потребуется: тридцать лет, триста лет или три тысячи лет, и не должен сдаваться. Ты не должен позволить Калипсо сломить тебя.
Омикрон смотрел на неё, и в его глазах появились слёзы. Он не мог говорить, но он мог плакать. И он впервые плакал с того дня, как его забрали из мира живых. Он плакал от благодарности и от того, что не мог сказать ей даже простого «спасибо».
Адрастея коснулась его щеки, стирая слезу.
— Ты сильный, — сказала она. — Сильнее, чем думаешь. Ты выдержишь. Я верю в тебя, маленький омикрон. Я не смогу прийти к тебе снова, потому что в моих руках все человеческие судьбы. Сегодняшний день был единственным исключением, за которое мне ещё предстоит расплатиться разрушенными судьбами, но я верю, что это того стоит. Но нить, что я дала тебе, всегда будет с тобой. Она будет вести тебя, даже когда ты не будешь этого чувствовать, и даже когда полностью потеряешь веру.
Она шагнула назад, и её тело начало растворяться в воде. Омикрон протянул руку, пытаясь удержать её, но она уже исчезла, оставив только светящуюся нить в его ладони.
Он сжал её, чувствуя тепло, и улыбнулся впервые с тех пор, как Калипсо забрала его.
***
Первые десять лет омикрон спокойно ждал, как и велела Адрастея, ведь его надежда была свежей, как утренняя роса. Он сидел у входа в свой подводный замок, смотрел на поверхность воды и представлял, каким будет его спаситель. Высоким, смелым, красивым? Будет ли он улыбаться? Как зазвучит его голос? Омикрон не мог говорить, но он мог мечтать.
Иногда Калипсо приходила к нему. Она пыталась заговорить, касалась его лица, предлагала ему всё, что только могла.
— Полюбил? — спрашивала.
Но парень отрицательно качал головой, закрывал глаза и представлял себе другого. Того, кого пообещала ему судьба. Он не знал, как долго может длиться ожидание, но верил, что его спаситель скоро появится и заберёт его из этой холодной и мокрой тюрьмы.
На третьем десятке лет надежда начала тускнеть и стала не такой яркой. Омикрон начал замечать, как время тянется. Сначала он считал дни, потом недели, потом месяцы. А потом перестал считать, потому что числа уже не имели значения.
Он начал всплывать на поверхность и смотреть на горизонт. Иногда он видел далёкие корабли и думал:
«А вдруг это он? Вдруг это произойдёт именно сейчас?»
Но корабли проходили мимо, не замечая его, и омикрон возвращался в свой замок с пустотой в груди. Тогда он впервые почувствовал страх, что Адрастея ошиблась. Что, если его судьба — остаться здесь навсегда? Что, если он просто ждёт того, кто никогда не придёт?
Парень старательно гнал эти разъедающие душу мысли прочь, но они возвращались с каждым годом, пуская корни сильнее.
Через сто лет в его душе поселилось отчаяние. Теперь он уже не ждал, он существовал. Дни слились в один бесконечный серый туман. Омикрон перестал всплывать на поверхность, потому что видеть пустой горизонт было слишком больно. Он сидел внутри своего замка и смотрел на стены.
Калипсо приходила реже, а её голос стал холоднее.
— Ты всё ещё ждёшь того, кого напророчила моя сестрица? — спрашивала она. — Его никогда не будет, потому что у тебя нет судьбы без меня. Даже Адрастея неспособна это изменить. Ты просто теряешь время.
Омикрон не отвечал. Он не мог говорить, но даже если бы мог, то не знал, что ответить на это. Впервые он подумал: «Судьба обманула меня? Она просто хотела дать мне ложную надежду, чтобы я не сошёл с ума?»
Это была самая страшная мысль. Потому что если Адрастея солгала, то у него не осталось даже надежды, и чёрный подводный замок навсегда станет его единственным домом.
Через двести лет омикрон перестал верить окончательно. Надежда умерла внутри него, оставив после себя только пустоту, которая начала заполняться тёмными и тягучими, как смола, безразличием и злостью.
Он больше не ждал спасителя и даже ненавидел его за то, что тот не пришёл. Он ненавидел Адрастею за ложь, ненавидел Калипсо за то, что она сделала его пленником, и ненавидел себя за то, что столько времени верил в пустую надежду.
И его сущность омикрона под влиянием этих чувств постепенно начала менять мир вокруг него.
Вода, в которой он жил, мутнела, с каждым годом становясь всё тяжелее, всё серее и всё гуще, превращаясь в склизкий кисель с зеленоватым свечением, в котором была заключена его измученная душа. Небо над этим местом стало низким и давящим, как крышка гроба, скрадывая все звуки внешнего мира, а солнце больше не проникало сквозь пелену туч, потому что омикрон разучился видеть красоту.
Теперь, когда мимо проплывали корабли, омикрон поднимался из глубины и пел, зазывая их в свои мёртвые воды. Он не ждал спасения, ведь душа по-прежнему ни на кого не откликалась. Он просто не хотел быть один.
Но люди, видя его мертвецки бледное лицо, которое стало таким без солнечного света, и огромные чёрные глаза без зрачков, пугались. Они принимали его за морскую ведьму или сирену, пытаясь поймать сетями или убить. И тогда волны поднимались, обрушиваясь на палубы, мачты трещали, паруса рвались, а корабли уходили на дно, становясь ещё одним экспонатом в коллекции омикрона.
Он не хотел быть убийцей. Но когда первый корабль утонул, парень почувствовал странное облегчение. Как будто вместе с этим кораблём утонула частица его разочарования. Теперь он поднимался на поверхность не для того, чтобы ждать, а чтобы уничтожать. Раз у него нет больше надежды, то и у других не будет. И каждый корабль он отправлял на дно с той же холодной яростью, с какой Калипсо когда-то забрала его голос, и как новое напоминание о том, что никто не идёт за ним.
Обломки накапливались. Сначала их было мало, потом становилось всё больше. Корабли лежали на дне, переплетённые мачтами и парусами, а их мелкие обломки плавали в тягучем киселе на поверхности.
Калипсо иногда наблюдала из своей обители за изменениями омикрона и улыбалась. Ей нравилось, что это место теперь стало таким. Даже она не смогла бы создать более идеальной могилы для неугодных, для тех, кто не почитал её и не приносил жертву её красоте вовремя. Она заманивала сюда врагов, и они гибли, не понимая, что их убивает не шторм, а тоска двухсотлетнего одиночества.
Она приходила к омикрону раз в десятилетие и неизменно спрашивала одно и то же:
— Полюбил?
Он качал головой не потому, что всё ещё ждал спасения, а потому, что разучился любить жизнь, окончательно забыв, что такое простые человеческие чувства.
Ровно через триста лет омикрон сидел на обломке мачты, торчащей из воды, и смотрел в серую муть, которая когда-то была морем, и думал о том, что существует как тот обломок на кладбище кораблей, которое он создал собственными руками. Парень прикрыл глаза и запел одну из своих самых печальных песен, и в его пении слышалась вся тоска всех кораблей, которые когда-либо тонули в этом месте.
И в этот момент маленькая нить в его груди, вложенная туда богиней судьбы, тонкая и хрупкая, как паутинка, зазвенела, напомнив ему об обещании Адрастеи. На горизонте появился корабль с чёрным корпусом, белыми парусами и силуэтом человека на носу.
Омикрон открыл глаза, а нить в его груди зазвенела так сильно, что он едва не упал в воду. Он не мог поверить, что это тот самый человек, потому что разучился верить сотни лет назад. Но вопреки этим сомнениям его сердце забилось быстрее.
Он смотрел на корабль, который приближался, и впервые за триста лет чувствовал не тоску, гнев или ярость. Он чувствовал то, что не мог пока назвать. Но это совершенно точно была та надежда на спасение, которую напророчила ему сама судьба.
«Ты?» — подумал он, глядя на силуэт. — «Это точно ты?»
Безумная мысль коснуться его родилась мгновенно. Он должен убедиться: тот ли это человек или очередной корабль, который пополнит его кладбище.
В это время Адрастея сидела за своим станком, и нить, которую она сплела из своей собственной плоти, засветилась ярче, чем когда-либо. Она улыбнулась и коснулась её кончиками пальцев.
— Ты нашёл его, — сказала она тихо. — Теперь всё зависит от тебя, сын мой, и только от тебя.
***
В каюте боцмана было душно. Одинокий масляный светильник на столе отбрасывал блики на деревянные стены, разбросанную по полу одежду и на два тела, которые сплелись на узкой койке в почти зверином танце страсти. Тут не было места нежности, но было место необходимости, потому что течка омеги не спрашивала разрешения и не признавала обид. Юнги вот уже два дня терпел Чимина в своей каюте и выполнял обещанное каждый раз, когда тот начинал задыхаться от жара и похоти, делая то, что должен был делать истинный, чтобы его пара не сошла с ума от боли. Они занимались этим молча. Мин делал своё дело, стараясь не смотреть в глаза тому, кого его тело хотело с такой первобытной силой, что это пугало его самого. После того как капитан занимал его место у штурвала, он возвращался к себе, запирал дверь на засов и задыхался от удушливого запаха персиков, которым пропитался каждый уголок помещения. Чимин уже ждал его, ментально чувствуя приближение своего истинного. Он лежал на койке, прикрыв глаза, и не говорил ни слова, пока Юнги раздевался, нависал над ним, входил в него глубоко и сильно. Позволял себе только сдавленные стоны, пока их тела, влажные от пота и смазки, двигались в ритме, который не подчинялся разуму. Юнги был грубым, но не жестоким, потому что он видел, как омега страдает от невыносимой боли, и это инстинктивно заставляло его быть чуть осторожнее и чуть медленнее, хотя он и не признавался себе в этом. Мозолистыми пальцами он сжимал его бёдра, талию, грудь, и хоть эти касания были лишены нежности, но в них была какая-то странная собственническая забота, которую Чимин не мог понять, потому что он ждал от этого человека только грубость и ненависть к вторичному полу. И ненависти было действительно много, но она словно была направлена не на него, а на самого альфу. Казалось, в эти моменты боцман ненавидел сам себя за то, что делает. Капитану Мин сказал, что их юнга отравился и поэтому не работает, и Тихе, поглощённый этим странным существом, которое поселилось в его каюте, только отмахнулся и велел не беспокоить его по пустякам. Юнги был рад этому, потому что не хотел, чтобы кто-то видел Чимина в таком состоянии, не хотел, чтобы кто-то задавал вопросы, и не хотел, чтобы капитан знал, что его боцман трахает юнгу в своей каюте. Но больше всего он не хотел, чтобы капитан узнал, что он нарушил собственное слово насчёт присутствия омег на корабле. Боцман не должен выглядеть треплом в глазах команды. Такому боцману никто не будет доверять свою жизнь. В нём постоянно боролись два демона. Один желал выбросить Пака за борт с перерезанным горлом, а другой — спрятать подальше от чужих глаз, пометить и присвоить навечно его тело, источающее этот одурманивающий запах персиков. Сегодня всё было почти так же, как и вчера. Юнги вошёл, запер дверь, и Чимин уже лежал голый на койке, отвернувшись к стене, а его плечи дрожали от напряжения, накатывающего волнами желания. Альфа быстро разделся, не глядя на него, и лёг рядом. Его рука скользнула по спине омеги, и он почувствовал, как тот вздрогнул и напрягся под прикосновением. В этом движении было столько противоречий, точно таких, какие обуревали его самого, делая их обоих жертвами собственных разъедающих мыслей. Он перевернул Чимина на спину, и тот подчинился без сопротивления. Навис над ним, глядя в его запрокинутое лицо, прикушенную губу и зажмуренные глаза, которые отказывались смотреть на него, и это раздражало Юнги больше, чем что-либо, но он не говорил об этом, а просто входил в него медленно, чувствуя, как горячее тело омеги принимает его, сжимается вокруг него. Чимин выдыхал тихо и прерывисто, и этот выдох был единственным звуком, который он позволял себе. Юнги двигался в нём сегодня особенно резко, стараясь заткнуть спорящих демонов в своём сознании. Его руки сжимали бёдра омеги так сильно, что на коже оставались красные следы, но Чимин не жаловался, только кусал губу до крови, и его тело откликалось на каждое движение альфы. Он уже почти кончал, когда альфа наклонился к его шее и коснулся губами пульсирующей феромоновой жилки, а затем уткнулся в неё носом, глубоко вдохнув. В этот момент омега содрогнулся, тихий стон сорвался с его губ, и он кончил на собственный живот, выгибаясь навстречу альфе. Боцман кончил следом. Они лежали несколько мгновений неподвижно, тяжело дыша и чувствуя, как их тела отзываются друг на друга при малейшем соприкосновении. Юнги вышел из него и откатился в сторону. Он сел на край койки, чтобы взять тряпку и вытереться, а когда повернулся, чтобы отдать её омеге, увидел, что тот заснул, свернувшись калачиком на его подушке, окончательно вымотанный течкой. Его лицо было безмятежным и почти детским. Боцман засмотрелся, не в силах отвести взгляд, потому что в этом лице, расслабленном сном, не было той наглости и дерзости, которые он видел в нём наяву. И он внезапно понял, что омега кажется ему по-настоящему красивым. Эта мысль была настолько чужой для его циничного сознания, что он хотел вытряхнуть её из мыслей, убеждая себя, что не должен чувствовать ничего, что не позволит себе привязаться к тому, кто обманул его и проник на корабль под ложным предлогом, и был всего лишь проблемой, которую нужно решить. Его взгляд скользил по тонкой линии плеч, беспомощно раскинувшейся руке, длинным ресницам, пухлым приоткрытым губам, и внутри него что-то шевелилось — чувство собственности, которое он не мог контролировать. Это ужасно раздражало. Он вспомнил, как неосознанно во время соития поцеловал феромоновую железу Чимина и как чесались клыки, желая вонзиться в неё. Внезапно парень замычал во сне, зашевелился, словно растревоженный каким-то кошмаром, а потом боцман услышал, как тот что-то невнятно бормочет. Мин наклонился ближе. — Я отомщу, — шептал омега, и сквозь закрытые веки выступили капельки слёз. — Я отомщу, обещаю, брат. Я убью его. Я убью Мин Юнги. Я убью его за тебя, брат… За тебя… Боцман застыл над лицом спящего, ошарашенный этими словами, потому что он не ожидал услышать своё имя в этом сне. Как и не ожидал, что омега, которого он уже несколько дней трахает и который кончает от его прикосновений, хочет его смерти. Эта мысль была настолько абсурдной, настолько невероятной, что он не мог в неё поверить, но голос Чимина продолжал звучать, повторяя одни и те же слова снова и снова. Он пытался понять, что они значат, и зачем этому странному, наглому, дерзкому омеге убивать его, и почему он не сделал этого в первый же день их знакомства, если его цель была так ясна. Но ответа на эти вопросы у него не было. Юнги ушёл утром, так и не уснув, оставив Чимина в своей постели, решив, что выяснит всё, когда вернётся, ведь течка пошла на спад, а значит, сознание Пака уже в относительном порядке. Он как обычно стоял за штурвалом и раздавал приказы команде, но ему казалось, что день тянется бесконечно долго, потому что он не мог выбросить из головы те слова, которые шептал омега во сне. Вечером Мин вернулся, и всё снова повторилось. Быстрый секс без поцелуев и взглядов, и судя по незамутнённым глазам, юнга больше не будет нуждаться в его помощи, и это их последний секс. И теперь, когда он снова нависал над Чимином, а его тело было всё ещё влажным после их соития, Юнги решил, что пришло время узнать правду. Он не собирался ждать больше ни минуты, потому что терпеть неизвестность было выше его сил. — Пришла пора рассказать, зачем ты тут, Птичка, — сказал он, заглядывая разомлевшему после секса парню в глаза, приставив к горлу вытащенный из-под матраса острый нож. Чимин моргнул, и его кадык дёрнулся, а во взгляде промелькнул страх, который он пытался скрыть за привычной дерзостью. — Не понял, о чём ты, дядя, — ответил он и попытался выползти из-под альфы, но Юнги не позволил, а в его глазах была такая холодная решимость, что Чимин понял: отвертеться он не сможет. — И не тыкай в меня этой штукой. — Не играй со мной, — прорычал Юнги ему в лицо, буквально вжав в кровать. — Я слышал, что ты вчера говорил во сне. Ты всё повторял, что убьёшь меня, что поклялся брату. Так вот, я хочу знать, кто ты и зачем ты здесь. И если ты попытаешься соврать, я почувствую это, Птичка, потому что истинные не могут врать друг другу. Я не могу убить тебя: всё из-за этой же сраной истинности, как бы мне этого ни хотелось, но я могу сделать так, что ты будешь страдать всю оставшуюся жизнь. Поверь, я знаю, как это делается. Он надавил на нож у горла омеги. Лезвие царапнуло тонкую кожу, и на ней выступила тонкая полоска крови. Чимин почувствовал, как холод металла касается его шеи, и в груди его всё сжалось от страха, но он не отводил взгляда. — Убери нож, дядя, — голос его дрожал, но он пытался сохранить дерзость, которая была его единственной защитой. — Хочешь знать? Я расскажу, но при условии, что эта игрушка вернётся туда, откуда ты её вытащил. И поверь, тебе это не понравится. Собственно, я и сам не в восторге от этой абсурдной ситуации. Юнги чуть ослабил хватку, но нож не убрал, и лезвие всё ещё касалось шеи омеги, а Чимин чувствовал, как кровь стекает по его ключице. Это было не больно, но унизительно, что заставляло ненавидеть этого альфу за это ещё сильнее. — Два года назад, — начал он, и голос его стал твёрже, потому что он не хотел, чтобы Юнги видел его слабость, — я плавал вместе со своим братом на одном торговом корабле. Он был капитаном и моим единственным близким человеком, который научил меня всему, что должен знать настоящий моряк. Чихён был самым добрым и самым справедливым человеком на свете, и мы были неразлучны… пока… — он сглотнул вязкую слюну, стараясь сдерживать накатывающие эмоции от воспоминаний. — Пока вы не напали на наш корабль. Мы тогда везли специи и шёлк из Индии. Мы не собирались воевать с пиратами, но оружие у нас естественно было, потому что в море без оружия нельзя, и когда вы пошли на абордаж, мы начали защищать свой товар и корабль. Мне брат велел спрятаться в бочке и не выходить, потому что он не знал, как пираты могут поступить с омегой. Я не посмел тогда ослушаться его и теперь жалею об этом. Юнги молчал. Его лицо было непроницаемым, и только пальцы, сжимавшие нож, чуть дрожали. — Мы потерпели поражение, — продолжал Чимин, и в его голосе появилась злость, потому что он вспоминал этот день, и каждый раз, когда он вспоминал его, ненависть закипала в нём с новой силой. — Мы были торговцами, а не военными. Ваших было больше, вы были опытнее. Ваш капитан не приказывал убивать, но когда началась рубка, твои люди не щадили никого. Он посмотрел на Юнги, и в его глазах была такая ненависть, что альфа невольно отвёл взгляд. — Я сидел в бочке с сухофруктами и смотрел сквозь щель, как ваши люди убивают моих близких, ведь каждый в той команде был мне как старший брат. И потом пришёл ты, дядя. Весь такой дерзкий с этим своим топором и сразу убил троих. Мой брат стоял, пытался защищаться, схватившись с Тихе, и когда он уже почти победил, ему в спину прилетел топор. Твой топор, дядя. Я видел, как он упал в воду. Я хотел вылезти и убить вас всех, но прекрасно понимал, что физически не смогу. Да и ваши пушки уже разрывали наш корабль, отправляя его на дно. В живых остался я один, и то потому, что сидел в этой проклятой бочке. Она спасла мне жизнь. Когда я добрался до берега, то поклялся, что найду тебя и отомщу за брата. И мне понадобилось два года, чтобы добраться до тебя. Юнги смотрел на него, и его лицо стало бледным. — Я не помню этого, — выдавил он. — Я не помню твоего брата. Я не помню того корабля. — Конечно, не помнишь, — зло усмехнулся Чимин. — Ты убил столько людей, что перестал считать. Для тебя это просто очередной грабёж. Но для меня это была моя жизнь, которую ты, дядя, разрушил одним взмахом топора. Юнги смотрел на него, и в его глазах была злость, но не на Чимина, а на самого себя, потому что он знал, что омега прав. Он не мог ничего сказать в своё оправдание, и это бесило его больше всего. — Ты пришёл расправиться со мной, — горько хмыкнул он. — Но ты не можешь. Истинные не могут убивать друг друга. — Я знаю, — ответил Чимин, и его голос дрогнул, но он сжал зубы и продолжил: — Я не знал этого, когда пришёл. Я думал, что смогу. Думал, что как только увижу, сделаю это. Но однажды в одном кабаке Тартуги я встретил одну ведьму, которая нагадала мне, что в месте, куда не ходит ни один корабль, я найду сокровища и стану самым богатым. И знаешь, что самое забавное, дядя? К тому времени я уже знал, кто усердно стремится попасть в Мёртвые воды, и это было идеальным совпадением. У меня родился план: заполучить сокровища с помощью ненавистного мне корабля и потом убить тебя. Но эта поганая течка всё испортила. И теперь я не знаю, как быть с этой ненавистью, которая жжёт меня изнутри. Я не могу убить тебя, не могу уйти и не знаю, как быть с этим дерьмом. Омега замолчал, и его плечи тряслись от всхлипов, которые всё время прорывались сквозь его рассказ. Он смотрел на Юнги, и в его взгляде была такая ярость и такая боль, что альфа не мог выдержать этого. Он убрал нож и отвернулся. — Я не прошу прощения, — сказал он. — Я не буду просить прощения, потому что это ничего не изменит. Возможно, я убил твоего брата и не помню этого. И я не знаю, что делать с этой чёртовой истинностью. Но я знаю одно: я не буду тебя жалеть, и не жди от меня сожалений, потому что это не вернёт твоего брата и не изменит того, что ты хочешь моей смерти. Он встал с койки и начал одеваться. Движения его были суматошными, и он старался не смотреть на омегу. — Решим так. Ты, как и раньше, будешь делать свою работу: драить палубу и выполнять приказы. И ты, по возможности, не будешь попадаться мне на глаза. Если мы выберемся из этого дерьма, я расскажу капитану всё, что ты мне сказал, и он решит, что с тобой делать. Я не буду защищать тебя. Ты врал нам с самого начала, и я не знаю, чему ещё можно верить, кроме того, что ты хочешь моей смерти и не можешь её осуществить. Он повернулся к двери, и его рука уже лежала на засове, когда Чимин окликнул его. — Юнги. Ты не сможешь избавиться от меня. Я не могу убить тебя, но так же, как и ты, я могу превратить твою жизнь в ад, что бы ты ни делал со мной. Даже если капитан Тихе скормит меня акулам, я всё равно буду являться тебе в самых страшных кошмарах и истязать. Я буду мучить тебя всю оставшуюся жизнь. Боцман замер у двери, и его рука сжимала засов так сильно, что чуть не вырвала его с корнем. Проклятое чувство вины перед этим омегой, вдруг поселившееся за грудиной, мешало нормально вдохнуть. Он никогда не испытывал этого чувства. Совсем никогда и не хотел испытывать. Он не будет ему поддаваться. — Пошёл ты к дьяволу, Птичка. Делай что хочешь, только уберись из моей каюты и свою поганую персиковую вонь забери. Дышать нечем, — выплюнул он сквозь зубы, открыл дверь и вышел в коридор, хлопнув ею так, что масляная лампа погасла от потока воздуха. Чимин остался один в темноте, сидя на койке, которая ещё хранила запах их тел. Он провёл рукой по шее, стирая кровь, и горько усмехнулся. После своего признания ему стало немного легче, хоть ненависть к этому альфе и не убавилась. — Ты не сможешь от меня избавиться, дядя, — прошептал он в темноту. — Я стану твоим самым страшным кошмаром, Мин Юнги, и однажды ты тоже получишь свой топор в спину, пусть даже и не от меня, и даже если я сам умру после этого. Он лёг на койку, уставившись в потолок, и в его голове крутились мысли о том, что делать дальше и как жить с этой истинностью, которую они оба не хотели. Как заставить себя не чувствовать то, что он чувствует, когда этот альфа рядом. Как стереть его прикосновения со своей кожи и никогда не вспоминать. Как понять, где кончается ненависть и начинается что-то другое, что он боялся назвать своим именем. Это злило. Злило так, что он поднялся и стал крушить эту ненавистную комнату, где с лёгкостью отдавал своё тело врагу. Но душу он ему не отдаст ни за какие сокровища мира.***
Они плыли по указанию Гука уже несколько дней, а может, и недель, потому что время в Мёртвых водах потеряло всякий смысл, и никто на корабле уже не мог сказать, утро сейчас или вечер, день или ночь, потому что серая муть за бортом не менялась ни на мгновение, и только зелёное свечение под килем пульсировало, словно в такт невидимому сердцу, которое, казалось, билось где-то там, в глубине, куда не проникал свет. Странный немой парень окончательно поселился в каюте капитана, и Тихе нравилось его присутствие рядом, хотя сам не мог объяснить себе, почему. Он привык к одиночеству, привык к тому, что его койка принадлежит только ему, к тишине, которая не нарушалась чужим дыханием по ночам, но теперь, когда Гук спал рядом, сворачиваясь калачиком у его бока, он чувствовал в своей груди что-то тёплое и правильное, но это пугало его больше, чем любая морская бездна. Гук же чувствовал, что капитан после случая с тем моряком, которого он едва не убил своей силой, смотрел на него с опаской, хотя по-прежнему заботился о нём, приносил еду, поправлял одеяло по ночам. Эта осторожность в чужих глазах ранила омикрона, потому что он хотел, чтобы его видели не как чудовище, а как того, кто устал быть один. Он не мог сказать этого словами, и от этого ему становилось грустно, и его грусть отражалась на водах, делая их ещё более серыми и тягучими, чем прежде. Он по-прежнему хотел показать капитану свою жизнь, и теперь его рисунки покрывали все свободные поверхности в каюте. Он рисовал на обрывках карт, клочках бумаги и даже на деревянных досках. Показывал своё прошлое, своё одиночество, своё ожидание, но Тихе не понимал этих рисунков, не видел в них той боли, которая в них пряталась, только смотрел с недоумением, иногда улыбаясь, а иногда хмурясь. Гук чувствовал, что его искусство остаётся непонятым, как и он сам. Но по ночам, в те относительные ночи, которые наступали, когда свечение за бортом становилось чуть тусклее, между ними происходило что-то, что не поддавалось объяснению. Тихе лежал рядом с Гуком и смотрел на его лицо, изучая каждую черту: изгиб губ, разрез глаз, форму скул и подбородка. В эти моменты капитан забывал, что перед ним совсем не человек, что он пират, отправивший на тот свет немало жизней. Забывал, что он должен ненавидеть омег и не доверять никому. Он любовался этим загадочным существом, и в груди поднималась такая буря эмоций, что он не мог совладать с собой. Хотя понимал, что неправильно чувствовать что-то к этому парню, который не говорил ни слова и смотрел на него так, будто он был единственным светом в этой серой мгле Мёртвых вод. Однажды, когда Гук, как обычно, лежал рядом, положив голову на подушку и прикрыв глаза, делая вид, что спит, хотя к тому моменту альфа понимал, что парень никогда не спит, внутри капитана что-то щёлкнуло, сломалось и перестало подчиняться рассудку. Он медленно протянул руку и коснулся его щеки, чувствуя под пальцами гладкую, тёплую кожу. Гук не открыл глаз, но его дыхание стало чуть чаще. Тихе повёл большим пальцем по скуле, понимая, что ему дают разрешение на прикосновения. Он спустился к губам и провёл по ним, чувствуя их невероятную мягкость. В этот момент он понял, что хочет сделать то, чего не делал никогда ни с одной женщиной, ни с одним омегой, и что это желание настолько сильное, что он не мог ему сопротивляться. Он наклонился и поцеловал его. Это был лёгкий, почти невесомый поцелуй, просто прикосновение губ к губам, но он вложил в него столько нежности, которую не мог выразить словами, что и сам испугался своей смелости, когда почувствовал, как Гук вздрогнул, а его тело напряглось. Омикрон открыл глаза, так широко распахнув их, что теперь казались похожими на две чёрные монеты, которые вручались пиратам, приговорённым к смерти. Затем вскочил с койки, прижимая руку к губам, и посмотрел на капитана так странно, что Тихе не мог разобрать это чувство, потому что он никогда не видел такого выражения на человеческом лице. На нём, казалось, отразилось всё и сразу: страх, восторг, боль и надежда. Омикрон попятился к двери, пытаясь сбежать, потому что он не целовался никогда, потому что за триста лет его никто не касался так нежно. Это было слишком, слишком много, слишком сильно, слишком страшно для того, кто разучился чувствовать что-то, кроме тоски и гнева. Почувствовав настроение своего хозяина, вода за бортом взволновалась, закипела, и зелёное свечение вспыхнуло ярче. Корабль сильно качнуло, и Гук схватился за стену, пытаясь удержать равновесие. Тихе встал и шагнул к нему, протягивая руки, призывая этим жестом в успокаивающие объятия. Но омикрон смотрел на него так, будто капитан был одновременно его спасением и его гибелью. Он не знал, что делать: обнять альфу или сбежать, рискуя навсегда остаться в этих водах. От этого его страх только усилился, а корабль качнуло ещё несколько раз. — Тише, — голос капитана был тихим и мягким, таким, каким он никогда не говорил ни с кем из своей команды. — Я не сделаю тебе больно. Я просто… я просто не сдержался. Прости, если напугал. Я не хотел. Я не знаю, что на меня нашло. Гук смотрел на него, и его дыхание постепенно выравнивалось, и вода за бортом начала успокаиваться, а зелёное свечение стало тускнеть. Парень чуть расслабил плечи. Тихе сделал ещё один шаг вперёд и уже почти коснулся его талии, чтобы успокоить окончательно, но в этот момент в дверь каюты громко постучали. Голос Юнги, взволнованный и резкий, прорвался, обрывая этот интимный момент. — Тэ! Выйди на палубу! Срочно! У нас проблема! Тихе замер, посмотрел на Гука, на его всё ещё немного испуганное лицо, на его дрожащие руки, и не хотел уходить, но голос боцмана был слишком настойчивым и тревожным, чтобы его игнорировать. Он шагнул к двери и сказал тихо: — Я сейчас вернусь. Не уходи, пожалуйста, никуда. Гук смотрел на него, и в его глазах была мольба не уходить. Тихе уже открывал дверь, и омикрон, чувствуя, что оставаться одному в каюте после всего, что случилось, страшнее, чем выйти на палубу, где его ненавидит вся команда, сделал шаг вперёд и коснулся руки капитана, показывая, что пойдёт с ним. Альфа удивлённо посмотрел на него, но кивнул и взял его за руку, выводя из каюты на палубу, туда, где их уже ждала команда с тревожными лицами. Гук вышел следом за капитаном, и первое, что он увидел, — была та самая мачта, на которой он сидел столько лет, торчащая из воды, почерневшая, облепленная ракушками, с обрывками верёвок и лохмотьев, которые до сих пор колыхались в зелёном свете. И в груди его что-то оборвалось, потому что он понял, что они никуда не плывут, что они вернулись туда, откуда начали, что его надежда снова оказалась иллюзией. И это значило только одно: капитан до сих пор не полюбил его или это он не полюбил капитана. Тихе смотрел на ту же мачту, чувствовал, как внутри него поднимается закипающая злость, а лицо искажается гневом, потому что он доверился этому существу. Он снял с него цепи, позволил спать в своей постели, он даже поцеловал его — и всё это оказалось обманом. Он, капитан Тихе, гроза пиратов, которого боялись все от Карибского до Северного морей, стоял сейчас на палубе и чувствовал себя глупым мальчишкой, который поверил в бредни какого-то морского демона. Он повернулся к Гуку и закричал, срывая голос, потому что боль предательства была слишком сильной, слишком острой, и он не мог её сдержать. Команда, стоящая вокруг, смотрела на них, и в их глазах была та же злость, то же желание найти виноватого. И, естественно, они считали виноватым это странное существо. — Ты обманул меня! — голос Тихе гремел над палубой, и Гук вздрагивал от каждого слова, прижимаясь спиной к фальшборту и не зная, куда бежать. — Я поверил тебе! Я доверился тебе! Я думал, ты покажешь мне путь, а ты просто водишь меня по кругу! Зачем? Что тебе нужно от меня? Зачем ты делаешь это? Отвечай! Может, ты и о своей немоте соврал? Гук смотрел на него, хлопая длинными ресницами, и в его чёрных глазах стояли слёзы, потому что он не мог ответить. Не мог сказать, что единственный способ выбраться отсюда — это полюбить друг друга всей душой, и что он ждал Тихе триста лет. Что поцелуй, который капитан сорвал с его губ, был первым в его жизни, и что он не обманывал, а просто не знал, как объяснить то, для чего не было слов. Он поднял дрожащую руку и снова показал жест, который показывал уже столько раз: приложил ладонь к своей груди, туда, где билось сердце, потом к груди Тихе, и снова к себе, и снова к нему, но капитан не понимал, потому что его разум был затуманен гневом. Он не видел того, что было очевидно для любого, кто умел читать между строк. — Что это значит? — крикнул Тихе, голос которого дрожал от отчаяния. Он ударил кулаком по фальшборту, и дерево треснуло. — Что ты показываешь мне? Говори! Скажи мне словами! Я не понимаю этих твоих жестов! Я не понимаю тебя! И я больше не хочу понимать! Гук зажмурился, и из его глаз потекли слёзы уже нескончаемым потоком. Он прижал руки к груди, к тому месту, где теплилась нить, которую Адрастея вплела в него триста лет назад и которая сейчас горела такой болью, что он едва мог дышать, потому что тот, кто должен был полюбить его, чтобы снять проклятие, стоял перед ним и кричал. В его глазах была ненависть, а не любовь. Гуку захотелось вернуться в свой тёмный дворец на дне Мёртвых вод, превратиться в раковину и больше не чувствовать ничего. Но он не мог, и чувствовал сейчас слишком много, чтобы справиться с этим. Команда, стоявшая вокруг, начала громко требовать расправы. Их голоса становились всё громче и злее, потому что они тоже поняли, что их обманули, что они плавают по кругу, что это существо не ведёт их к сокровищам, а заманивает в ловушку. Они требовали убить его, выбросить за борт, как и положено поступать с морскими демонами, которые приносят только беду. — Убей его, капитан! — кричали они. — Он обманул нас! Он заманил нас в ловушку! Расправься с ним, или мы сделаем это сами! Это демон! Это морская ведьма! Он утопит нас всех, если мы не избавимся от него! Тихе стоял и молчал. Гук смотрел на него, и в его взгляде была такая мольба, такая надежда, такое отчаяние, что любой другой человек на месте капитана бросился бы защищать его, но Тихе молчал, потому что внутри него боролись гнев и то, что он уже успел почувствовать к этому парню. Это был ужасный, сложный выбор. Он хотел, чтобы Гук объяснил нормально, почему он держит их тут, но тот, увы, не мог или не хотел. Омикрон чувствовал, как его сердце разрывается на части, потому что он ждал этого человека триста лет, он верил, что тот спасёт его, верил, что тот полюбит его, но теперь он видел, что капитан стоит и молчит, не защищая его. Он почувствовал, как внутри него поднимается злость, такая же старая, такая же тёмная, как те воды, которые он создал из своей тоски. Эта злость вырвалась наружу, готовая утопить и этот корабль тоже вместе с его владельцем. Он больше не контролировал себя. Корабль сильно качнуло, вода за бортом забурлила, и зелёное свечение вспыхнуло таким ослепительным светом, что моряки зажмурились. Начался шторм. Волны поднялись так высоко, что закрыли небо, и мачты затрещали. Команда, включая капитана и боцмана, падала на палубу, цепляясь за поручни и еле удерживаясь от того, чтобы их не смыло за борт. Тихе смотрел на Гука сквозь летящие в лицо брызги и видел, как тот плачет. Как лицо парня искажено болью, а чёрные глаза горят гневом и отчаянием. И понял, что перегнул, что сказал слишком много, что не должен был кричать на того, кто не мог ему ответить. Но он не знал, как успокоить его теперь, потому что ветер сбивал с ног, когда он пытался подняться, не давая и шанса приблизиться. Чимин, который прижимался спиной к грот-мачте и сжимал в руке швабру, которой он в этот момент драил палубу, внезапно тоже понял, что этот шторм вовсе не случайно разбушевавшаяся стихия, а крик души омикрона, которым, судя по всему, и был этот странный парень, проявившийся через его псионический дар. И этот крик может утихнуть только от песни, потому что омикроны, о которых ему когда-то рассказывал брат, увлекающийся сбором разных фольклорных сказок, всегда успокаивались от музыки. Он, не раздумывая, запел. Омега не знал, сработает ли это и реально ли перед ним омикрон, ведь эти существа жили лишь в легендах, о которых слышали единицы, но он продолжал, стараясь перекричать безумный шум волн. Он пел колыбельную, единственную песню, которую помнил с детства, ту, что когда-то пела ему мать. Голос его был звонким и чистым, и, кажется, всё же достиг ушей омикрона, потому что вода за бортом начала успокаиваться, волны стали ниже, и зелёное свечение померкло. Гук, который стоял у борта, сжимая руками планшир, постепенно перестал дрожать, а его дыхание стало ровнее. Он поднял голову и посмотрел на Чимина. В его взгляде была благодарность, смешанная с печалью, потому что этот юнга, который ничего не знал о нём, который не должен был понимать, что он чувствует, сделал то, что не сделал капитан. Шторм стих полностью, и на палубе воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием перепуганной команды и плеском воды, которая постепенно успокаивалась, становясь снова серой и неподвижной, как будто ничего и не было. Гук повернулся к Тихе и посмотрел на него с такой болью и с такой любовью, что у капитана перехватило дыхание. Тихе не мог понять, о чём сейчас думает парень, но чувствовал всем телом, каждой клеткой, каждой частицей своей души, что эти мысли были о нём. Он поднялся и сделал шаг по направлению к нему, хотел сказать, что погорячился, что он попытается понять, что тот ему показывал, но парень лишь грустно улыбнулся, а затем перемахнул через фальшборт. Его тело мелькнуло в сером свете, и вода сомкнулась над ним без единого всплеска, как будто он был всего лишь сном, который привиделся уставшим морякам. И только зелёное свечение, пульсирующее в глубине, напоминало о том, что он был реален. Ошарашенный таким поворотом, капитан стоял и смотрел на то место, где исчез Гук, и чувствовал, как в груди разливается ужасная тоска, такая сильная, такая глубокая, что в глазах начинало щипать. Он смотрел на серую, тягучую, мёртвую воду, которая больше не светилась у поверхности, и ждал, что омикрон вынырнет, вернётся или хотя бы снова сядет на своё бревно и запоёт, но вода оставалась неподвижной. Гук не возвращался, и только зелёное свечение, которое когда-то пульсировало в такт его сердцу, медленно угасало даже в глубине, оставляя после себя только тьму и тишину. Его единственный проводник ушёл, его единственная надежда найти остров и отца исчезла. Он остался один в этом сером, Мёртвом море, которое не отпускало его. Капитан чувствовал, как внутри него что-то ломается. Он не знал, как назвать то, что болело внутри него так сильно, как не болело ничего за все его двадцать пять лет жизни, и он не знал, как с этим справиться, потому что никогда не чувствовал ничего подобного. «Я не хотел, чтобы ты уходил. Я не хотел тебя обидеть, Гуки. Пожалуйста, не уплывай. Вернись, и мы начнём заново», — мысленно звал он в надежде, что его услышат. Но вода молчала, как и её владелец. Чимин, который всё это время стоял на палубе, прижимая руку к груди, тоже смотрел на воду, в которой скрылось это странное существо, и тихо шептал про себя, словно обращаясь к невидимому собеседнику: — Я ведь с самого начала понял, кто он, брат. Ты представляешь, я видел живого омикрона и даже смог его успокоить. Он и правда такой, как ты рассказывал, только, кажется, он не может говорить и сильно страдает от неразделённой любви. Никто не услышал его слов, кроме одного альфы, незаметно подошедшего к нему со спины. Боцман. Он положил руку ему на плечо и до боли сжал, а затем дёрнул на себя, перехватил за шкирку и поволок по направлению к своей каюте. — И что это нахрен такое было, Птичка? Ты ведь в курсе, правда? Я с удовольствием послушаю о твоём бледном дружке, водившем нас и нашего капитана столько времени за нос, и о том, что ещё ты от меня скрываешь, помимо того, что умеешь петь, как сирена…
