С самых высоких скал

безупречным диском в облаках укроется закат,

в движении его утонут мысли.

выгибая линии, неон окрасил горизонт

в холодный свет холодной кистью.

нас даже не видно, даже не слышно,

ветер у нас украл имена.

хочешь, я прыгну в куртке и джинсах

с самых высоких скал в океан?

третий день не смотрим на часы, не сушим волосы

и путаем сон с беспечной явью.

может быть, нам просто здесь остаться навсегда?

они не найдут и не узнают.

сироткин - с самых высоких скал.

этот сезон наконец-то закончился. пете он казался просто бесконечным. и не только потому, что он чертовски устал и всеобщее внимание после олимпиады ему надоело до тошноты — до той самой, когда улыбаешься в камеру, а внутри всё сжимается, и хочется просто исчезнуть. но и потому, что они не могли увидеться с ильёй. у того были какие-то бесконечные шоу в разных городах без перерыва, а потом чемпионат мира в праге. тот самый, на котором петя мечтал вновь побывать — помнил себя ещё мальчишкой, смотрел на лёд и думал: «вот здесь я буду кататься». но сейчас не может, из-за своей принадлежности к федерации. ису вечно кричал о том, что спорт вне политики. маяк надежды. ага, ну как же. он смотрел трансляции из праги, видел илью на пьедестале, и сердце разрывалось — от гордости, от тоски, от того, что они даже не могли подойти друг к другу после соревнований, потому что везде камеры, везде вопросы, везде лица, которые ждут, что ты скажешь что-то провокационное, чтобы можно было раздуть заголовки побольше. илья звонил после каждого старта. голос у него был счастливый и вымотанный одновременно. — i miss you, — говорил он. — so much it hurts. — я тоже, — отвечал петя, и это было слишком мало для того, что он чувствовал, но больше он не мог выдавить. они не планировали этот побег. он случился сам собой, как всё спонтанное — без подготовки, без репетиций, без страховки. просто однажды утром, после третьего интервью подряд, илья посмотрел на петю и сказал: «i can't breathe. давай уедем». а петя, который никогда не умел отказывать ему, особенно когда тот был таким — открытым, уязвимым, маленьким, без брони, которую он надевал на лёд вместе с костюмом, — просто кивнул. и вот они уже стоят здесь. на скале. смотрят, как горизонт окрашивается в холодный свет. неон заката — неестественный, почти искусственный — разливался по воде, по камням, по их лицам, и петя думал о том, что это похоже на чью-то кисть. холодную кисть художника, которая рисует их последний день здесь, на краю земли, чтобы потом убрать картину в шкаф, где хранятся самые важные воспоминания жизни. под ними было метров тридцать, не меньше, а может, и все пятьдесят — илья не умел определять высоту на глаз, для него существовала только высота прыжка, измеряемая в оборотах. здесь же, на скале, счёт был другой. петя, например, утверждал, что отсюда до воды ровно сорок два метра, потому что он считал шаги от тропинки, и илья ему верил, потому что гуменник всегда всё просчитывал. не зря же его называют стратегом. — ты просто боишься высоты, — сказал илья, жуя черешню, которую они купили по дороге. косточки он выплёвывал вниз, и петя каждый раз морщился, потому что это было для него варварством. — я не боюсь высоты, — ответил он, сидя чуть поодаль, поджав колени к груди и обхватив их руками. — я боюсь, что ты своей косточкой в кого-нибудь попадёшь. внизу могут быть люди. — какие люди? тут скалы на три километра в обе стороны. и только чайки. — чайкам тоже больно. — петь, чайкам плевать. — это не аргумент. мы несем сейчас какой-то бред, если честно… — это аргумент. просто ты придираешься, потому что тебе нечего сказать. — мне есть что сказать, — петя повернул голову, и в косых лучах солнца его глаза были цвета тёмного изумруда, с золотыми искрами. — я хочу сказать, что ты ведёшь себя как ребёнок. — а я и есть ребёнок, — илья выплюнул очередную косточку, попал — в этот раз далеко, почти до самой воды. — мне двадцать один, я имею право. — тебе двадцать один, ты трехкратный чемпион мира, и ты ведёшь себя так, будто тебя воспитывали…волки?? — волк сильнее льва и тигра, но в цирке он не выступает! петя фыркнул, спрятал лицо в коленях, и илья увидел, как вздрагивают его плечи — от смеха, конечно. он любил этот момент, когда петя пытался быть строгим, но не выдерживал и начинал смеяться. это был тот самый смех, который он никогда не слышал на публике — там гуменник улыбался вежливо, сдержанно, как и положено артисту. а здесь, на скале, он смеялся так, что глаза щурились, а нос смешно морщился, и илья готов был слушать этот смех целую вечность. — ты специально, — сказал петя, поднимая голову, и лицо у него было красное, а глаза блестели. — ты специально меня бесишь, чтобы я не мог говорить серьёзно? — а разве мы должны говорить серьёзно? — ну… иногда должны. — зачем? — чтобы… я не знаю. чтобы понимать друг друга.мы давно не виделись…вот так. я хочу знать, что у тебя на душе. — петь, — илья отложил пакет с черешней, подвинулся ближе, так что их плечи соприкоснулись. — я тебя понимаю и без серьёзных разговоров. я тебя понимаю, когда ты молчишь. я тебя понимаю, когда ты злишься. я тебя понимаю, когда ты спишь и бормочешь что-то про свою программную инженерию и информатику. мне не нужны серьёзные разговоры, чтобы понимать, что ты — это ты, а я — это я, и что без тебя я — никто. разве это не главное?  петя замер. посмотрел на него в упор, и в его глазах было что-то такое, от чего у ильи внутри всё переворачивалось, словно бабочки порхали в животе, как бы банально это не звучало. — ты сейчас серьёзно? — спросил петя. — абсолютно. i don't joke about you. никогда. петя молчал. смотрел на море, которое внизу уже не было янтарным — солнце уходило, и вода становилась тёмной, глубокой, почти чёрной. илья чувствовал, как напряжены его плечи, и знал, что сейчас в голове у петра происходит что-то важное, что он подбирает слова, пытается дать оболочку своим чувствам, и лучше ему не мешать. — илья, — сказал петя наконец, и голос его был тихим, — а ты не боишься, что однажды мы проснёмся и поймём, что всё это было ошибкой? — что — всё? — ну… мы. то, что мы делаем. то, что мы прячемся. то, что мы приезжаем на эти скалы, когда никто не видит. вдруг это всё — просто… страх одиночества. вдруг мы просто придумали друг друга,потому что не может быть все настолько хорошо. я не привык…к счастью? к любви? илья посмотрел на него долго, так долго, что петя начал ёрзать, и чуть было уже не пожалел, что решил выпалил это. глупо до ужаса. потом он взял его за подбородок, повернул к себе, и сказал, глядя прямо в глаза: — слушай меня, петь. я не боюсь быть один. я много лет был один, даже когда вокруг меня были люди. я прыгал свои квады, я выигрывал медали, и я был один, потому что никто из них не знал, кто я на самом деле. а потом появился ты. и я вдруг понял, что всё это время я был не один — я ждал. ждал, когда ты появишься. и если бы это был страх, он бы прошёл. а он не проходит. каждый раз, когда я тебя вижу, у меня внутри всё — я не знаю, как это сказать по-русски, — it's like… like i'm coming home. понимаешь? петя сглотнул, и его ресницы дрогнули. — понимаю, — сказал он тихо. — тогда не говори ерунды. потому что если ты начнёшь сомневаться, я начну сомневаться тоже, а потом мы оба будем сидеть тут, как два дурака, и думать, ошибка этл или нет. а мы не ошибка. мы — это лучшее, что случилось со мной в жизни. и я не позволю тебе это испортить своими глупостями, уж извини. они помолчали. ветер стих, и в этой тишине слышно было только, как океан внизу плещется об камни. петя положил голову илье на плечо, и они сидели так, глядя, как последний свет заката уходит с горизонта. — петь, — сказал илья. — м? — а ты помнишь тот чемпионат мира в праге? когда ты смотрел трансляцию и говорил, что мечтаешь там кататься? — помню, — голос у петра стал тихим. — не получилось. — не получилось, — согласился илья. — но знаешь что? когда я стоял на том пьедестале, я думал не о медали. я думал о том, что ты смотришь. и что я катался для тебя. каждый прыжок, каждую секунду. для тебя. петя поднял голову, посмотрел на него. глаза предательски блестели от смеси самых нежных чувств к этим словам, к Илье. — ты серьёзно? — серьёзнее некуда, — илья коснулся его щеки, нежно, совсем невесомо, как с самой хрупкой вещи в мире. — вся эта политика, эти запреты, эти преграды — всё это ерунда. потому что мы нашли способ быть вместе. здесь. на этой скале. и никто нам не указ. — никто, — повторил петя, и в его голосе появилась та самая твёрдость, та уверенность,которая была на льду, когда он выходил на самый сложный прокат. — хочешь, я прыгну? — спросил илья, кивая в сторону океана. — в куртке и джинсах. с самых высоких скал. в океан. — ты с ума сошёл, — улыбнулся петя сквозь слёзы. — немного. это ты на меня так действуешь. — а я? — а ты прыгнешь со мной. потому что я не могу без тебя. петя смотрел на него, и что-то внутри него ломалось — то, что держало его на земле все эти месяцы. вся эта усталость, вся эта тоска, все эти «сейчас не могу встретиться, нельзя» и «подожди» — всё уходило, растворялось в ветре, в океане, в этом закате. — прыгну, — сказал он. — потому что с тобой хочется - куда угодно, и я ничего не могу с этим поделать. они встали, все-таки скинули лишнюю одежду (на чем настоял Петя, потому что прыгать в куртке и джинсах было довольно глупой затеей), кроссовки. петя сложил свою аккуратно, свернул и положил на камень — привычка, от которой невозможно избавиться. илья бросил свою рядом, как попало, и петя, глядя на это, улыбнулся. — вечно у тебя бардак, малинин. — зато у тебя порядок, гуменник. мы - идеальный баланс, как инь и янь. они подошли к краю. внизу, далеко внизу, шумел океан. он был тёмным, почти чёрным, но там, где последний свет заката касался воды, переливался золотом и багрянцем. — готов? — спросил илья, протягивая руку. — всегда готов, если ты рядом, — ответил петя, сжимая его пальцы. — прыгнешь фирменное сальто?  они прыгнули. ветер засвистел в ушах, волосы взметнулись вверх, и на долю секунды, самую короткую и самую длинную в их жизни, им показалось, что они не падают, а летят. вверх. в небо. всё, что было раньше — имена, награды, чужие ожидания, запреты, которые придумали люди, даже не знающие, что такое настоящая любовь, — всё осталось там, наверху, на скале. а они летели вниз, к воде, к океану, который ждал их, раскрывая свои чёрные объятия. вода приняла их в себя. холодная, солёная, живая. она смыла всё: усталость этого бесконечного сезона, тоску по месяцам разлуки, боль от того, что они не могли быть рядом, когда это было так нужно. она смыла политику, запреты, чужие решения, которые разделяли их. илья вынырнул первым, огляделся, нашёл петю — тот вынырнул рядом,выплевывая воду, с волосами, прилипшими к лицу, и смеялся. смеялся громко, счастливо, как ребёнок, который наконец-то дождался каникул. — ты как?! — крикнул илья обеспокоено, подплывая к нему. — я люблю тебя. — эти три слова прозвучали как-то слишком серьезно и отрезвляюще для них обоих, потому что произносить их было страшно. даже после всего.  они плавали в океане, пока не стемнело совсем, пока вода не стала ледяной, а руки не онемели. потом вышли на берег, на маленькую полоску песка, которую нашли случайно, упали рядом, тяжело дыша, и смотрели на небо, где уже зажигались звёзды. — петь, — сказал илья, поворачивая голову. — м? — сезон кончился. мы здесь. всё остальное — неважно. и я тоже люблю тебя. очень-очень сильно. также сильно, как лед, но если однажды придется выбирать, то…я не раздумывая выберу тебя. уже выбрал. — неважно, — согласился петя, и в его голосе была такая лёгкость, какой не было весь этот долгий, бесконечный год. — а может, нам просто здесь остаться навсегда? — спросил илья, и в его голосе не было ни капли шутки, обычно присущей ему. — они не найдут и не узнают нас… петя повернулся на бок, посмотрел на него.  — а если все-таки найдут? — не найдут, — илья взял его за руку, переплёл пальцы. — потому что мы не захотим, чтобы нас нашли. — и что мы будем делать? — жить. просто жить. без наших громких фамилий, без бесконечной гонки за медалями, без графиков, без осуждения остальных. прыгать со скалы, когда захочется смотреть на закаты.быть собой. ты будешь мне варить свой гадкий, горький кофе, который я ненавижу даже с сахаром. — быть собой, — повторил петя, чувствуя, как слова ильи отзываются внутри него чем-то тёплым, живым, настоящим. слишком хорошо. слишком нереально в нынешних обстоятельствах, но плевать…сейчас — на все плевать  — это единственное, чего я хочу, — илья притянул его ближе. — быть с тобой. петя уткнулся носом ему в шею, чувствуя, как пахнет его кожа — солью, ветром, свободой. и понял, что усталость этого сезона наконец-то отпустила. вся тоска по месяцам разлуки, вся боль от того, что они не могли быть рядом, когда это было так нужно, — всё осталось там, на скале. а здесь, на этом берегу, была только свобода. только они. только сейчас. — мы вернёмся? — спросил он. — вернёмся, — илья гладил его по мокрым волосам. — но не сегодня. сегодня мы здесь. и это всё, что имеет значение. они лежали на песке, слушая океан, и время для них остановилось. потому что настоящая жизнь — это не когда ты стоишь на вершине пьедестала и смотришь вниз. а когда ты падаешь, зная, что тебя поймают. когда ты исчезаешь, зная, что тебя найдут. когда ты теряешь имя, потому что для кого-то ты становишься всем. а когда рассвет начал окрашивать небо в розовый и золотой, они встали, отряхнули песок и пошли обратно к скале. мокрые, замёрзшие, счастливые. они поднялись наверх, петя остановился на краю, посмотрел на илью и улыбнулся той улыбкой, которая не предназначалась ни для одного человека в мире. — с самых высоких скал, — сказал он. — в океан, — закончил илья, беря его за руку.  они прыгали снова. и снова. и снова. потому что теперь они знали: настоящая свобода — это не когда ты один. а когда ты можешь быть собой рядом с тем, кто принимает тебя любым. когда ты можешь сбежать от всего мира, зная, что есть куда вернуться. когда есть эта скала, этот океан, этот берег, где вас никто не найдёт. ветер украл их имена. океан принял их в себя. а они нашли друг друга. и это было главным. навсегда.