Похороны Джонатана

Фотоаппарат в ладонях лежит знакомо, щекочет давно не мягкую кожу и кажется своим — он и есть свой. Фотоаппарат — его частичка, может, вещь, которую Бог создал из его ребра специально для него. Пусть новый, не такой, как старый, словно прошлый кто-то лепил по памяти вслепую, но важна сама суть фотоаппарата, которая делает его ценным. Чёрный цвет глотает солнечные лучи, падающие на него, не растворяется, а их растворяет. Джонатан ничего не запечатлел на камеру, но мозг предвкушает, как под светом красной лампочки вода окутает кончики пальцев, а фотографии будут проявляться, чтобы пополнить его коллекцию. — Ого-о-о! Вот это фотоаппарат, — Уилла большие глаза улыбаются, и губы тоже. — Я впервые смотрю на него так близко, — продолжает он, — и он такой… красивый. Ты его недавно купил? — Да. Джонатан улыбается — ему льстит, когда его «золото» так высоко оценивают и смотрят с восхищением, но когда это говорит Уилл, становится тепло-приятно. — Хочешь взять? — Джонатан предлагает это не сразу, мешкается, думая, не сломает ли его Уилл, но всё же протягивает. — Только аккуратнее, не урони. — Можно? Я… То есть, я хочу! Очень хочу! Но что если я… Уилл тараторит, улыбается неловко и радостно (так радуются щенята, которым дарят новые игрушки), и берёт фотоаппарат в руки, подушечками пальцев проводя по гладким поверхностям и говоря задумчивое: «тяжёлый». А потом Уилл просит себя сфотографировать — «можно хотя бы одну? На память мне, пожалуйста, а я тебе подарю… ну-у, сладости. Или что ты хочешь взамен?» — и первые фотографии, сделанные на новом фотоаппарате, с ним, чёрно-белые, с серыми следами и сдержанным восторгом, который Джонатан видит только у Уилла. Другие не умеют так громко радоваться. — Я словно смотрю в своё отражение, — смеялся Уилл. — может покажем маме? Ей понравилось бы, да? Вообще-то Джойс нравится всё, чем занимаются её дети. Всякие глупости, серьезности, дестрофичные хобби с запахом пыли их сарая на заднем дворе. Она разглядывает фотографии Уилла, проводит пальцами по краям, как по чему-то драгоценному, и ласково улыбается, говоря о том, что это бесподобно. Он щурится, вглядываясь, и по новой, в n-ый раз, замечая её морщинки, полосками от простого карандаша расположившиеся по лицу и такие же живые, как она сама. Это странно, то, как Джойс — в возрасте, не самая идеальная, — умудряется быть красивее всех девушек, которых Джонатан встречал и встретит. Красота в глазах смотрящего. Она слегка мятая после долгой смены, под светом лампы, как мартовского солнца, нагинается над столом, на котором лежат три фотографии, локтем упираясь в деревянную поверхность с расположившимся под боком Уиллом. — Мы бы могли собрать семейный альбом, мам! — Конечно, детка. Её пальцы веточки, такие тонкие и сухие, изящные, взъерошивают волосы Уилла, и теперь его голова как перекати-поле. Джонатан ухмыляется, отводит взгляд и ощущает во рту странную кислость, похожую на вкус сжёванной травы, жухлой под покрывалом осени. Он не знает, почему именно здесь и сейчас, но под рёбрами зудит желание схватить в руки фотоаппарат и… — О! О! Может и тебя сфоткать нужно? — Уилл моргает часто-часто, смотрит на Джойс и губы у него приподняты вверх. Его прополощенный просьбой взгляд натыкается на его. — Пожа-а-алуйста? Джонатан? … и сфоткать мать с нимбом электрического света. — Звучит неплохо, — только и говорит он, словно не в нём лопаются фейерверками альвеолы. — Если только мама сама хочет. — О, детка, конечно же я хочу, — игриво пихает его в бок Джойс, даже не зная, как от этого жеста внутри него все бултыхает и делает сальто. — Обожаю позировать на камеру. Они сдвигают старый диван чуть ближе к сердцу комнаты, под лампочку, чтобы греться как под солнцем, и от поднявшейся пыли калькой щиплет носоглотку, расплоставшуюся губкой внутри. На деревянном полу остаются тонкие полосы от ножек, и Джойс так разочарована, когда смотрит на них, что Джонатан успокаивает её: «на днях разберусь с этим», хотя планировал посвятить себя чему-то другому. Джойс утопает в нём — в кресле, конечно, — закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку, размазывая позвоночник, глядя на него как-то не криво, но не прямо — просто устало; в воздухе летала пыль серыми блёстками, окутывая её, и если бы Джонатану сказали, что прекраснее этого есть что-то ещё, он бы никогда не поверил. — Ты не против? — он стоит позади, задумчиво глядя на спинку кресла и выглядывающую тёмно-коштановую копну волос. — Хочу подправить твою позу. В голове у Джонатана нет задних мыслей или злого умысла. Он правда планирует только это, но трахея скручивается под напором, когда он думает об ощущении чужой, едва суховатой кожи под пальцами. Он сжимает спинку дивана, морщится, дёргая щекой и словно обжёвывает что-то коренными зубами, думая, говорить или нет — нет, не говорить. — Конечно нет, хотя мне казалось, что подойдёт любая поза. Позировать, сидя на диване в обшарпанном доме — немного не вяжется. — Ну, — задумчиво пожимает плечами Джонатан, — Уилл хочет свой семейный альбом. Будь Уилл дома, он бы заполнил до краёв комнату своей радостью, — но он убежал к друзьям, у которых что-то намечалось. — Оу, да, точно, — кивает Джойс, словно забыв этом. — Семейный альбом. Джойс идеальна уже, в жёлто-синем глиттере дома и вечернего кусочка неба за окнами, в своей рубашке с закатанными рукавами и торчащими лоскутками сна за глазницами. Джонатан морщится, приподнимает брови вверх и поджимает губы так, словно ему досадно от этого, а не хочется… Он сам не знает чего. Господи. Что с ним вообще творится в последние долгие месяцы, длина которых соизмерима с годами? Он стоит напротив Джойс, чувствуя себя странно несуразным под её любяще-материнским взглядом. Его ладонь ложится на её талию, и он усиленно строит задумчивое лицо, пока крошечное сердце барабанит где-то в трахее, поднимается к носоглотке и останавливается на языке болячкой. Тепло ощущается сквозь мягкую, тонкую ткань, обжигающую кипятком ладони, и большой палец сам надавливает, словно этого ощущения каминного огня под чужой кожей и так мало. Запах Джойс — это старая одежда на верхних полках шкафа, с разъеденными молью дырами, дешевое мыло, разведённое с кипятком какао. Всё живёт по отдельности и всё мешается в пряную кучу, приятную и местами сладкую, но только не приторно. Слюна кажется тяжёлой, плотной как желе, и Джонатан морщится, когда с трудом сглатывает, а чем-то тяжёлым в подреберье давит от желания уткнуться ей в плечо и вдохнуть этого запаха полной грудью, ощутить его в лёгких и вокруг них, среди сосудов и просто пахнуть так же. — Думаю, всё, — бормочет он, едва не отшатываясь. Стопы в белых носках с нажимом опираются о пол, пытаются найти в нём опору или просто в желании напороться на острый гвоздь и не свалиться на пол без сил. — Не двигайся, мам. — Да я с радостью, — она не смеётся, но Джонатан готов поклясться, что слышит её хрипловатый смех, который как обшивка на словах, — так и манит уснуть в этом кресле. Смена сегодня была такая долгая… Джонатан слушает в пол уха. —… Как думаешь? — Что? Он спотыкается об этот вопрос, об выжидающий взгляд Джойс, растерянно смотрит исподлобья, стоя в паре метров от неё с фотоаппаратом в руках и настраивая его. — Прости, мам, я задумался, — он не врёт, и правда задумался. К примеру, о том, все ли у него дома и пора ли ему обратиться в ближайшую психиатрическую лечебницу за помощью. — Повтори свой вопрос. — Я предложила: может, меня сфотографировать лучше завтра? — она клонит голову на бок, зевает, и от этого дыхание свёртывается внутри. — Я устала и выгляжу не очень. Наверняка у меня вид такой, словно меня собаки зажевали. — Сегодня сделаем только одну, остальные завтра. — где-то под языком таблеткой лежит «то, что имеет атмосферу дома и простоты лучше». Беспорядочное ощущение того, что у него ноют зубы, преследует его, и он жалеет, что согласился на эту затею с самого начала. У Джонатана дрожат ребра, а кость-трапеция заедает, и как щепка, давит другие — у него трясутся руки, когда он заканчивает, а Джойс хватает жалкой минуты на заснуть, безмятежно растёкшись на старом диване. Он хоронит себя под собой, под совестью, не умеющей молчать и под желанием умереть вспышкой метеорита, как динозавры миллионы лет назад. Он портит жизнь сам себе, намеренно окунается в парафин и достаёт зажигалку для сигар, где-то в покромках сознания понимая, что здесь пошло все как-то криво – кости сраслись неправильно, как и разрушенные радиацией клетки. Ему нужен свежий воздух. Джонатан считает секунды и по кругу ходит около своих мыслей, запинается о число сто и начинает по новой. Осень в Индиане холодная, Хоукинс сжимается, блекнет, мир напоминает грязную подошву обуви, а ступени крыльца холодят сквозь одежду. У пейзажа нет живости и ярких красок – только такое же тлеющее уныние, что и у него в груди. Ему нужно посидеть здесь, под этим алкогольным мерцанием звёзд, дождаться, когда температура внутренностей снизится до значения ниже криоскопической, лёгкие станут куском льда, и он перестанет гнить живьём – холод не спасает от клинического помешательства. Ему нужны сигареты, или наркотики, или крепкий алкоголь, или пуля, которая застрянет в его разжиженных мозгах. — Идиот, — устало шепчет он себе, и ветер весело подхватывает его слова и разносит по Хоукинсу. Фотоопарат в руках как кусок глыбы в убогой темени, которой пачкается Джонатан под скулёж насекомых. Он сглатывает, вспоминает Джойс, как смотрел сквозь видоискатель, смотрел на неё, заполнившую собой на квадратной пленке всё, не оставляя простора. Ему не мёрзло в тонкой футболке на холоде с колючим жаром у рёбер, и даже на сеансе самобичевания-унижения часть мозга мечтает оказаться под красным блеском лампочки, в тёмном помещении, как заброшенный подвал, и проявить плёнку. Фокусироваться и увеличивать, разглядывать трещинки-морщинки на её усталом лице, раскрытые ладони на подлокотнике дивана, потрескавшиеся, шероховатые губы. Он трёт ладонями лицо до белых пятен, ставит себе диагноз, – я болен, болен, болен – который держится уже несколько месяцев, с тех пор как в мозге паяльником выжглись морщинки у глаз Джойс, пляшущая улыбка и шутки, торопливое метание на работу в майке и штанах, высушивание волос, тиканье часов и повторяющееся «я опаздываю!». Он объяснял Уиллу, почему любит фотографировать, и подумал тогда в пульсирующих паузах на поверхности мерзлоты об ощущении выступающих позвонков под пальцами, а может, на губах, и тошнотворное чувство мерзости с отвращением к себе забилось в ушах, и он едва не вырвал на стол завтрак, из-под крана глотая ледяную воду и шатаясь в наркозной коме. О Боже, Джонатан, — у его совести были голоса Джойс и Уилла, — ты чудовище. Деревья напротив качаются под ветром, и глядя на них Джонатана думает, что может всё началось не в тот чудовищный день, а многим раньше, и прозрел он только тогда. Он сидит на крыльце и ждёт, когда онемеют пальцы, чтобы посидеть после ещё немного и вернуться потом домой.