Принадлежал только ему.

Август 1998

ПГТ Вырица, Ленинградская область

Илья выворачивает руль кабана и сворачивает на проселочную дорогу. Путь от Петербурга до небольшого посёлка в области быстрый — около полутора часов правомерной езды. Чтобы не привлекать чужое внимание и чтобы братья не заметили, куда именно умчал начальник. Сегодня второе августа — день Святого Ильи Пророка. Воскресенье к тому же. Илья бросает короткий взгляд на наручные часы. Начало восьмого. Скорее всего сейчас исповедь, а потом начнётся литургия. Солнце золотит верхушки сосен, иногда заглядывает в тонированные стёкла машины. Настроение летнее, приподнятое. Здесь, в сплошной глуши рабочего посёлка, где люди выживают сельским трудом, царит та пробирающая атмосфера, когда все твои подконтрольные районы в Петербурге перестают существовать. Илья не торопится. Останавливает машину около моста через маленькую речушку и выходит из машины. Времени достаточно, чтобы прогуляться по глинистому пляжу. На нём ни души, только несколько рыбаков на другом берегу собирают удочки. Ниже по течению старая заброшенная электростанция. Илья помнит, как в глубоком детстве они мальчишками бегали смотреть на неё и даже прыгали с дамбы в воду. И как потом родители всегда узнавали об этом и долго ругались. Грусть и неясная тоска по тому солнечному, беззаботному дому, который был у него до всего этого накатывает резко. Слёзы сами катятся из глаз и Илья тихо шмыгает носом и трет лицо руками. У него есть так много, но всё это ничто по сравнению с тем, что он потерял, когда уехал отсюда. Ему сегодня исполняется тридцать. Что же, видимо именно так выглядит кризис тридцати лет. Под его властью четверть Петербурга, за его крышу дерутся иностранные бизнесы, и даже Тамбовцы признают его силу. Сотни его спортсменов бьются за его территорию на грязных улицах города. У него в руках четверть трафика нелегальных цветных металлов и руд в Европу и договоры со Скандинавами. Но сейчас Илья неловко робеет, когда время близится к восьми. Скоро начнётся служба, — эхо уже доносит колокольный перезвон. Он летит над водной гладью и ему вторят стрижи с верхушек сосен. Илья тянется в карман куртки, достаёт красный данхилл, сжимает в ладони широкую пачку. Дорогие сигареты, брендовые, прямиком из Британии — баснословная цена не кусается — плюётся статусом. Он мог бы позволить себе купить контрольный пакет акций этой бритиш интернешнл. Илья подносит пачку к носу, судорожно втягивает табачный запах. Сегодня он не курил даже в Петербурге, сегодня он долго мылся в ванной и несколько раз чистил зубы утром. Вот и сейчас Илья возвращается к машине, кидает пачку в бардачок и медленно катит по проселочной дороге родного городка. На заднем сидении лежат два букета: пышные белые розы, перевязанные белой ленточкой, и алые — совершенно пошло собраны черной лентой, но Илье нравится их наигранная любезность. Сосны здесь повсюду. Их кроны смыкаются над узкой дорогой. Колокольный перезвон становится громче, между стволов видна деревянная церковь, но Илья едет дальше, на сельскую окраину. Он останавливается около кладбища, несколько минут гипнотизирует взглядом покосившийся забор. На раскладном стульчике сидит бабулька, продаёт выцветшие искусственные цветы — Илья помнит её именно такой же старой и сухой, хотя прошло уже больше десяти лет. Он подхватывает белые розы и выходит из машины. Бабушка провожает его долгим взглядом и в её мутных глазах плещется узнавание. Дорога до нужных могил петляет, иногда на тропинках между оградками возникают грязные лужи и Илье приходится обходить их. Ему пришлось искать могилы по датам смерти, — начинает с восемьдесят девятого года и медленно продвигается дальше. Он несколько раз замирает, когда замечает знакомые фамилии — и все они закончили свою жизнь в прошедшие пять лет. Возможно, здесь, в этой угрюмой тишине старого села доживают свой век слишком большое количество людей. Илья надеется, что не опоздал. И понимает что всё таки да. Могила его родителей прибрана: два надгробия чистые, без наросшего лишайника; простая железная оградка окрашена черной глянцевой краской, клумба аккуратно засажена бархатцами и прополота от сорняков. С фотографий неловко улыбаются его родители, — так друг на друга похожи, что Илье становится стыдно, что он носит смешение их лиц. Он ведь давно не улыбался так непринуждённо, той самой светлой улыбкой. Так улыбались только его родители. Так улыбаются люди, пронёсшие детскую непосредственность сквозь тяготы взрослой жизни. Илья аккуратно кладёт букет на могилу матери. Пару секунд молчит, хочет что-то сказать, но слова застревают в глотке. Ему нечего говорить, — у него из достижений только сквозное в плечо и ножевое в печень, — и сохранность собственной шкуры. На нём конечно держится некий процент экономики всей страны, но это так незначительно на фоне прошлогоднего дефолта. Один человек не может быть слишком значим, даже когда его важность измеряется политикой целых стран. Илья молча смотрит на цифры на надгробиях, шмыгает носом от неожиданной рези в носу. Слёзы сами собираются в уголках глаз и срываются на обветренные щеки. Одинаковая дата смерти издевательски выбита на камне, — Илья прекрасно помнит, как ранним утром в декабре девяносто первого ему пришла телеграмма, где значилась автокатастрофа, дата похорон и короткие сожаления. Он не знал, кто отправил её и как этот некто получил его домашний адрес, хотя и догадывался. Илья не приехал тогда ни на отпевание, ни на похороны. В тот день он уехал в Москву и должен был договориться о поставках урановой руды в Финляндию, но в итоге застрелил своего конкурента, — в отместку вселенной, которая посмела забрать его родителей так рано. Это было единственное его убийство. Второе он так и не совершил, хотя и знал в какой тюрьме сидит тот ублюдок, который после распада союза нажрался паленым самогоном и сел за руль старой волги. Слёзы заканчиваются быстро. Илья правда пытается что-нибудь рассказать родителям о своей жизни, но глубинная уверенность, что они всё знают и так, не даёт раскрыть рта. Он садится на ограду, долго молчит и смотрит то на лица родителей, то в бескрайнее небо. И всё же с губ срываются тихие слова: — Простите, что так и не попрощался с вами, — всхлип душит грудину, но Илья давит его внутри. — Мама, папа, мне очень стыдно перед вами. Простите меня, простите, если сможете. Умиротворённые лица с фотографий смотрят покровительственно, не осуждают и не злятся. Но Илья не выдерживает, трёт покрасневшие глаза рукавами серой олимпийки и быстро уходит от могил. Ему тошно и больно, — с родителями он не виделся с восемьдесят шестого. С того момента, когда на горизонте маячила свобода, в воздухе витал запах капитализма и перспектив. Илья выбрал риск и большой тогда ещё Ленинград. Он хотел справляться без чужой помощи, сбежать из этого застарелого села. И ведь сбежал, и даже поднялся до небывалых высот. Он молодой и пробивной, он умел вертеться и быть хорошим начальником для своих людей, но вот просчитать события тогда не смог, — не сразу понял, что ступил туда, откуда выход только вперёд ногами. А когда осознал, было уже поздно. Его засосало — не зря Петербург построен на болотах — и выплыть на берег не получилось, только держаться за гнилую корягу и пытаться не нахлебаться грязью кровавых вод. Илья не торговал ни наркотиками, ни людьми, но знал тех кто занимался таким. Его бизнес был почти богоугодным, — всего лишь полтысячи крепких быков, да теневой флот в Панаме и редкоземельные металлы, на которых держится некоторая часть экономики всей северной Европы. И одно убийство на руках. Убийство мерзкого и гнусного человека, но его жизнь не становится от этого менее ценной. Илья горько усмехается, почти бегом возвращается в машину. Вслед ему доносится от этой самой бабушки: — Надо же, приехал. И двадцати лет не прошло… Илья думает уехать обратно в Петербург. Здесь его очевидно никто не ждёт, — родителям давно всё равно, а все прочие будут вечно вспоминать их похороны. И напоминать, что единственный сын не приехал даже попрощаться и проводить в последний путь. Быть может пора отпустить этот городок и признать нелегальный Петербург своим домом? Может быть здесь ему не рады? Может быть второй букет, — алый, оттого немного вульгарный и перевязанный пошлой чёрной ленточкой, — нужно выбросить в поле, как старый веник? Но ведь он уже приехал сюда. Илье и без того плохо и больно, сердце болит и бьётся без былого усердия. Хуже не будет. Надо попросить прощение у тех, кто ещё жив и может ответить. У того, кто найдёт слова поддержки даже для его грязной души. Илья ещё раз осматривает кладбище, жмурится, отпечатывания на обратной стороне век его очертания, и возвращается в село. Деревянная церковь снова вырастает из тонких сосен. Она совсем небольшая, но все её наличники резные, выточенные из лиственницы, сохранившие шарм столетнего дерева. Илья помнит, как в детстве они бегали сюда и подолгу смотрели на закрытые двери храма. Мама на это, почему-то, никогда не ругалась, только вздыхала долго и трепала по голове. Илья снова паркуется, собирается с мыслями, смотрит в зеркало, — глаза немного красные, но это почти незаметно. Он подхватывает второй букет, прижимает его к себе. В храме много людей, места в притворе практически нет. Они все заняты, молятся, не обращают на него никакого внимания. На букет в руках тоже и Илья хмурится, а затем понимает, — под каждой иконой стоит ваза, а в ней цветы. В основном белые хризантемы, выращенные на клумбе перед домом, но есть и лилии, и розы. Илья пытается смотреть поверх голов, выискивает взглядом того, ради кого приехал сюда. Не видит, но слышит раскатистый голос, зачитывающий Евангелие. Когда-то этот голос читал Илье сказки долгими летними вечерами, потом хрипло шептал на ухо грязные и возбуждающие фразы. Этот голос был фривольным, раскованным и пугал своей настойчивостью. Из них двоих именно Илья боялся действовать, и потому сбежал. Вполне удачно сбежал на двенадцать лет, и все двенадцать лет жалел. Чтобы сейчас слушать хриплые нотки в таком знакомом тоне и делить его с сотней посторонних людей. Илье кажется, что всё это похоже на сон, настолько странно слышать то, что слышал по ощущениям в прошлой жизни и в самых сокровенных снах глубокой ночью где-то в ведьмином часу. Служба идёт, прихожане крестятся и тихо шепчут слова молитвы. Дьякон читает акафист Святому Илье Пророку. Священник в алтаре готовит кадило, — по храму проносится терпкий запах ладана, наполняет собой лёгкие. Речитатив прекращается и Илья слышит лёгкий звон цепочки. А затем люди начинают группироваться, тесниться к центру. Поднимаются даже бабушки с лавочек по периметру. Оставляют проходы около стен для священника. Илья пытается также втесаться в толпу, но его отталкивают к краю и он застывает в первом ряду. Страх прошибает ноги и единственное что он может, — прижать букет к себе, тревожно перебирая листья роз и склониться в глубоком поклоне, повторяя за прихожанами. Он надеется, что длинные золотистые кудри закроют его лицо достаточно, чтобы остаться неузнанным. Звон цепей раздаётся совсем близко, сладковатый дым от ладана забивается в ноздри. Священник подходит, его шаги еле слышны на тихом бархате ковра. Илья замирает и считает глухие удары сердца в груди. А потом его окуривают кадилом несколько раз, — специально его одного, — и Илья видит в этом крестное знамение. Дрожь пробивает напряженную в поклоне спину. Любопытство тянет его наверх, Илья на секунду поднимает голову, но видит только широкую уходящую спину в жёлтом одеянии и чёрные, собранные в низкий хвост, волосы. В руках священника кадило уверенно движется вверх и вниз с непривычной лёгкостью. Илья застывает, но его теснят к краю, и он валится на край широкой скамьи. Перед глазами всё ещё широкая спина, тонкая, почти девичья шея и сильные руки, держащие увесистую золотую цепь. Тело бьёт мелкая дрожь от запоздалого осознания, — его узнали. Может он заматерел и отрастил золотую шевелюру, но это всё не имело смысла, — тот кто знает куда смотреть — всегда увидит. До конца службы остаётся совсем немного. Прихожане понемногу расходятся, ставят свечи к ликам святых. Выстраиваются на причастие, скрещивают руки на груди. Илья порывается встать, уйти, но выбирает следить из своего тёмного угла и ждать окончания службы. Его уже заметили, а значит нужно остаться. Пережить тяжесть предстоящей встречи. Служба заканчивается, прихожане подолгу крестятся, выходят из храма. Кладут на скамейку молодую картошку и морковь в небольших мешках, ставят стеклянные банки с ягодами. Илья застывает, пытается слиться с окружающей остановкой, нервно комкает атласную ленточку на букете. Зачем он вообще приволок сюда эти вульгарные цветы? Церковь пустеет, около алтаря хлопает боковая дверь. Бабушки суетятся, тушат догоревшие свечи, протирают подсвечники. Илья сжимает зубы, тупит глаза в пол. Ему стыдно смотреть на чужую работу, — хочется выбежать из храма и гнать по проселочной дороге подальше от цивилизации. И даже в Петербург возвращаться не хочется. Он так застывает и погружается в себя, что не замечает тихие шаги перед собой. И поэтому неловко дёргается, когда перед ним вырастает тёмная фигура в подряснике, из под которого нелепо торчат носки черных кроссовок. По телу пробегает мелкая дрожь. Илья молчит, прямо дёргает подбородком вниз и жмурится. Опускает голову ещё ниже. Сверху раздаётся тяжёлый вздох. А затем священник присаживается на корточки и смотрит прямо на Илью. И тот застывает, всматривается в его серые глаза, которые в полумраке храма выглядят абсолютно чёрными, в мелкие морщинки в уголках губ. Кожа загорелая, полные губы замерли в легкой полуулыбке. Пётр не выглядит удивлённым. В его фигуре сквозит некая усталость, но в рабочих руках с мозолями на подушечках пальцев живёт сила зрелого мужчины. Илья жмурится, оставляет на коленях букет и закрывает лицо руками. Сил смотреть в эти глаза не остаётся, — у него что-то жжёт в груди и слезы снова щипают в носу. Он сжимается, обхватывает голову ладонями. Всё его тело исходит тихой дрожью в отчаянии. А затем ласковые пальцы аккуратно вплетаются в золотистые волосы, гладят почти невесомо и успокаивают одним своим касанием. Илья дёргается, вскидывается в защитном жесте, но не отстраняется. Пётр смотрит на него долго, внимательно, и на самом дне его тёмных глаз плещется что-то отдалённо похожее на удовлетворение. Его руки напоследок треплют золотую шевелюру Ильи и он присаживаются рядом на скамью. Застывает статуей, долго рассматривает образа на иконостасе. — Я ждал тебя позже. Илья косит взглядом на профиль Пети. На его спокойное лицо, совсем не омраченное тяжёлым думами, на изгиб полных губ. На собранные в хвост длинные чёрные волосы. Илье невыносимо хочется распустить их, зарыться туда пальцами, растрепать идеальный порядок. Но он не смеет, не имеет права. Он молчит и виновато вздыхает. — Думал, ты вообще не решишься приехать. Илья порывается отвернуться, но Пётр успевает поймать его в ловушку своего взгляда. Улыбается самыми кончиками губ, но эта улыбка не касается глаз, они всё ещё цепкие, выискивают что-то и копают даже глубже, чем когда-то в молодости. Пётр всегда всё понимал лучше. — Голодный? — он поднимается со скамьи и его подрясник легко колышется, — пойдём, накормлю. Илья не смеет перечить, идёт следом, сжимает в потных ладонях стебли несчастных роз. Они уже начали увядать, но всё такие же красивые и даже пошлая чёрная лента их совершенно не портит. Пётр крестится перед тем, как выйти из храма, кланяется. Затем легко сбегает по ступенькам вниз. Илья следует за ним, подстраивается под широкий шаг. На них косятся немногочисленные прихожане, оставшиеся на лавочках в тени. Пётр проходит мимо них, ведёт Илью по тропинке сквозь вековые сосны к домику на берегу реки. Он будто бы не замечает следующего по его следам мужчины, ступает так легко, что его шаги по сухой почве практически не слышны. Илья не может не думать о том, что опоздал, — Пётр внутри изменился так сильно, что его не узнать. Это больше не тот рискующий собственной шкурой перед всем селом бесшабашный мальчишка, что лазил к нему в ночью окно и расцеловывал его щеки, пока за стенкой спали родители. Не тот храбрый ребёнок, который всегда выбирал Илью и ругался с отцом за каждую возможность вместе съездить в поход. Не старший товарищ, у которого милая улыбка и отец-священник, и которому прощалось больше чем другим. Сейчас Пётр сам священник. И вряд-ли в нём остался тот жгучий огонь, от которого когда-то бежал Илья. Бежал в панике, но слишком поздно осознал, что потерял что-то больше чем собственное детство. Дом Петра маленький, похож скорее на дачу, чем реальное жилье. Илья помнит, как в детстве они проводили в нём долгие летние ночи и Пётр тогда рассказывал интересные истории по динозавров, фараонов и императоров. Позже они перестали болтать и проводили время совершенно по-другому, но всё ещё были довольны. Это место значит так много, что Илье снова хочется плакать и вымаливать прощение на коленях. Но он почему-то уверен, что Петру такое не понравится. Пётр отпирает дверь старым ключом, щёлкает в коридорчике выключателем, скидывает кроссовки, ступает по старым паласам. Тусклая лампочка освещает его маленькое жилье. Всего одна жилая комната, в углу которой три иконы и лампада, тесная кухня и коридорчик. Всё чистое, каждая вещь на своём месте, — это так удивительно для Ильи, привыкшего к своему хаосу, в котором всегда идеально ориентировался, но обыденно для Петра, что не терпел ни малейшего беспорядка. Илье кажется, что за двенадцать лет домик преобразился до неузнаваемости. Только ковер на стене тот же, — старый, шерстяной, привезенный из Прибалтики, — слева на бахроме косичка, которую Илья заплёл в далёком восемьдесят третьем. Единственное доказательство, что Пётр всё помнил. От этого ноги подкашивается и Илья валится на старый стул около обеденного стола. Букет всё ещё сжимает в руках. Здесь неуловимо пахнет травами и ладаном, теперь к этому примешивается к ещё и аромат роз. Пётр не торопится, наливает воду из большой пластиковой бутылки в чайник, ставит на газовую плиту. Достаёт маленький чайник, сыпет в него листья черного чая. Берет с верхней полки банку с липовым цветом, добавляет и его. Говорит между делом: — В этом году липа раньше цвела, — так, будто бы не было двенадцати лет разлуки. Будто бы Илья просто заскочил к Петру на чай воскресным утром. Илья молчит. Ему страшно даже рот открыть в этом знакомом, но таком чужом сейчас доме. Пётр тянется к потрёпанным цветам у него на коленях, аккуратно поднимает розы. Рассматривает внимательно, распутывает ленту, откладывает её. Ныряет в ящик с инструментами в коридоре и быстро обрезает стебли роз, чистит от лишних листьев, обрывает наружние лепестки и выкидывает всё это в мусорное ведро. Его движения лёгкие, уверенные, руки порхают в воздухе, длинные пальцы перебирают цветы ласково, почти нежно. Достаёт из кухонного шкафа литровую банку, наполняет водой. Ставит букет на обеденный стол, прямо перед Ильёй. Чайник закипает. Пётр заваривает чай и его аромат плывёт по кухне. Ставит перед Ильёй корзиночку с ирисками и кружку с чаем. Сам обхватывает свою ладонями, опирается поясницей на стол и смотрит на Илью. Долго, будто бы пытается найти что-то такое, что заставит принять его определённое решение. — Ну рассказывай, зачем приехал? Илье снова хочется заплакать. В холодном тоне знакомого голоса нет ни намёка на то прошлое, что было между ними было в далекую юность. — Я к родителям хотел… — Илья хочет продолжить, но слова обрываются под внимательным чёрным взглядом. Он хочет солгать. Сказать, что всё это чудовищная ошибка и он не планировал даже близко подъезжать сюда. Но вульгарные красные розы в обычной стеклянной банке отрицают любую возможность ошибки. Илья смотрит в маленькое окно, занавешенное старым тюлем. Жуёт губы и поднимает взгляд, смотрит в глаза Петру. Решается сказать, но подходящих слов не находит. — Я… я просто хотел приехать. Фигура Петра монументальна в этом тесном пространстве. Чёрный подрясник на удивление хорошо подчёркивает его тонкую талию и высокий рост. Но в глазах его плещется что-то злое и опасное, так хорошо спрятанное на дне серой радужки, что Илья не может поймать эту эмоцию за хвост и опознать. — Обманывать нехорошо, — голос Петра хрипит. Он делает большой глоток чая и прожигает Илью взглядом, — так зачем приехал? Илья мотает головой, трясёт кудрями над кружкой. В его действиях так много банального страха ошибиться, что он предпочитает вообще не двигаться. И всё же шепчет еле слышно. — Я хотел… тебя увидеть. Слова тяжело повисают в маленькой кухне. Пётр не двигается и даже его дыхание становится совсем неслышным, поверхностным. Он будто бы застыл соляным столбом, только глаза дикие, — в них так много эмоций, что Илье становится не по себе. Илья не знает, что прямо сейчас Пётр давит в себе желание дать ему подзатыльник. Чтобы не смел топтаться по душе такими словами. Чтобы не смотрел своими невозможным голубыми глазами, в которых плещется такой явный страх быть отвергнутым, будто бы у Петра хватит духу прогнать его. Даже сейчас, после долгих лет разлуки без объяснений, у Петра не хватит сил отказаться от Ильи. Особенно когда этот человек сам пришел ему в руки. Всё мирское и давно похороненное в напускной святости церковного сана сейчас просыпается. Расцветает в груди жгучим теплом, пробивается лёгкой дрожью по пальцам. Пётр оставляет кружку на стол, двигается нарочно медленно. Ему хочется обнять Илью, вжать его в себя и не отпускать. Но пока слишком рано. Нужно держаться и держать руки при себе. Пусть он сам придёт к нему, — вольную птицу цепью не удержишь. — И всё? Голос хриплый, сиплый. Илья медленно моргает на этот бесстрастный ответ. Он смотрит на Петра, но видит бездушную оболочку человека, что когда-то был его миром. От этого в разы больнее, — хочется выбежать из тесного домика, вернуться в Петербург и навсегда забыть дорогу в это место. Илья мотает головой, смотрит в тёмные глаза напротив и этих серых глазах бушует буря. Он случайно находит ответы на все свои вопросы, — Петру не всё равно, но он держит душу взаперти, не даёт ей открыться. Илья душит в себе малодушное желание немедленно встать и уйти. Пётр застыл неподвижно, только его поверхностное дыхание разрывает тишину кухоньки. Он смотрит, он жжёт своими невозможным глазами. И Илья подчиняется, поднимается на непослушных ногах. Делает медленный шаг вперед. Ещё один. Оказывается вплотную к Петру. Тот не двигается, только пальцы его рук нервно цепляются друг за друга. Смотрит сверху вниз и в его глазах отражается весь Илья со своими страхами и переживаниями. Сейчас Пётр кажется константой в этой тёмной кухне, недвижимой глыбой всего мироздания. Илья не видит, как Пётр рушится изнутри от каждой секунды его промедления. Илья просто тянется, обнимает его за широкие плечи и замирает в этой нелепой позе. И судорожно выдыхает, когда сильные руки обхватывает его спину и вжимают в крепкую грудь. Илья слышит как бешено бьётся сердце Петра, как волосы над ухом колышет прерывистое дыхание. А тот сжимает его ребра так сильно, будто боится отпустить хоть на секунду, будто Илья может исчезнуть ещё на двенадцать лет. Секунды тянутся карамелью на зубах, отсчитывают тяжёлые удары сердца. А потом Илья всхлипывает, прячет лицо в изгиб чужой шеи. Носом чувствует бешено бьющуюся жилку. От Пети пахнет ладаном и травами, а ещё чем-то тёплым, похожим на летний вечер около реки. Слезы сами текут, Илья хочет их вытереть, но не может оторвать руки от тёплого тела. Ему остаётся только жмуриться и прижиматься с сильному телу. Он, крыша четверти Петербурга, сейчас навзрыд рыдает на плече у друга своего детства. Друга, которого же сам и бросил, чтобы достичь немыслимых высот. Он замирает, когда тёплые ладони поднимают его голову и обхватывает лицо. Большими пальцами растирают следы от слёз. Петя долго смотрит ему в глаза, а затем медленно целует в лоб. Едва прижимается губами в этом нежном касании, но Илье кажется, что силы разом покидают его и он виснет на чужой шее. Пётр устраивается подбородком на его темечке и прижимает к себе. Они стоят так несколько минут. Илье почему-то так тепло и хорошо в объятиях, что он хочет заглянуть Петру в лицо. Он отрывается на секунду и замирает, — Петя плачет. В уголках его глаз собираются слезы, срываются солёными дорожками к подбородку. Он не всхлипывает и словно сам не замечает своего состояния, но смотрит пронзительно на Илью. Это его первый раз, когда он видит слезы Петра. Неужели ему пришлось исчезнуть на двенадцать лет, чтобы увидеть их? Он бы отдал вдвое больше, чем приобрёл, лишь бы не видеть их никогда. Петя снова касается губами его лба и медленно отстраняется. Они молчат. Затем Пётр выпутывается из объятий, подхватывает черную ленту от букета, сжимает в ладони. — Спасибо за цветы, Илюш. Ласковое имя срывается с его губ привычно и по-домашнему, так что Илью снова пробирает на слёзы. Он вытирает нос рукой и медленно моргает. Петя обходит его, выуживает из бельевого шкафа простую серую футболку. Улыбается лукаво кончиками губ, развязывает шнурок на талии. Одним движением подхватывает подол подрясника и снимает его. Илья замирает, невольно рассматривая ладное, сильное тело перед собой. На Пете только спортивные штаны, низко повязанные на бёдрах, и тонкая цепочка золотого крестика. Это грешно, думается Илье. Но оторваться от картины перед собой не получается. У Петра сухощавое тело немецкой борзой, — тонкое, но сильное и выносливое. Каждый изгиб чётко очерчен, рёбра и позвонки едва заметно выпирают. Мышцы пресса и косые мышцы живота соблазнительно напрягаются и на них нет ни грамма лишнего жира. Хоть прямо сейчас пиши с него статую олимпийского бога. Илья залипает, откровенно пялится. Думает, что такую физическую форму надо нарабатывать годами. И она прячется под чёрными церковными одеждами? Пётр явно видит взгляд, которым его ласкает Илья. Ничего не говорит, но в этом молчании так много невысказанного, что в домике становится тяжело дышать. Впрочем, Петя быстро одевается и обувается. Подхватывает тёплый плед с кресла, цепляет пальцами двухлитровую бутылку воды и кивает на дверь: — Извини, но вечером ко мне зайдёт отец и не обрадуется, если увидит тебя, — быстро накидывает на плечи ветровку. — Выше по течению есть хороший маленький пляж в пойме, его почти не видно с другого берега. Илья понимает резонность этого замечания. У него самого чешутся руки и он бы позволил себе многое, но Петя ему нет. Пете нельзя даже думать о таком, не то что исполнять в собственном домике, под образами святых икон. Илья перебирает свои скудные знания библейских текстов и выуживает когда-то услышанное “ни развратники, ни блудники, ни прелюбодеи, ни мужеложцы не наследуют царствие божие”. Илья мысленно усмехается и думает, что под каждую из этих категорий он попадает. Петя запирает дом, кидает ключ под доску на порожке и ведёт Илью между соснами. Они возвращаются по той же тропинке, и Илья зависает на широкой спине, на узких бёдрах, на собранных в хвост тёмных волосах. Он хочет обхватить и прижаться всем телом к Петру, и эта глубинная жажда лезет из него долгими вздохами. — Ты красивый. Пётр не реагирует, но его громкий хмык служит ответом, — такое не стоит говорить в тишину соснового леса, где каждый может их услышать. Кабан на том же месте и ему даже не прокололи шины. Илья снимает блокировку, кивает на пассажирское сидение. Пётр быстро садится, скрывается в тени тонированных стёкол. Немногочисленные бабушки на лавочках не обращают на них никакого внимания. Илья выезжает на дорогу, гонит машину на максимально доступной скорости. — Аккуратнее, — Пётр показательно равнодушен, — здесь поверни направо и до конца. Они едут по сосновому бору, кромки вершин сливаются. Дорога старая, заросшая, если не знать что она здесь есть, — можно и не заметить. Илья снижает скорость, старательно выруливает из каждой ямы. Лес старый, знакомый с детства, — сосны монументальными столпами уходят в небо, — но сейчас остро чувствуется собственная инородность. Илья думает, что Петя тоже ощущает её. Чувствует, как пространство стремится избавиться от навязанного объекта, что разрушает привычный устоявшийся порядок. Только Петя легко касается его плеча и шепчет тихо: — Тормози. Илья послушно глушит мотор, оставляет ключи в коробке зажигания. Пётр выскальзывает из машины, бесшумно ступает на сухую землю, — здесь в лесу она каменистая, совсем лишенная влаги. Солнце пробивается сквозь верхушки деревьев, путается в его чёрных волосах. Он так органичен в нетронутой природе, так чудесно с ней сливается, — его фигура гармонирует с окружающим лесом, дышит и вибрирует ей в такт. Илье кажется, что он потерял в городском лоске что-то важное. Чувство прекрасного, а может душу. — Пошли, Илья. Пётр подхватывает плед и бутылку воды и медленно идёт куда-то между соснами. Его шаги почти не слышны в лесной тишине. Под ногами всё усыпано иголками, валяются раскрытые шишки и сухие ветки. Илья старается скользить также плавно, но всё равно на каждом шагу под ногами что-то шуршит и хрустом разносятся между соснами. В этом весь Петя, — его способность сливаться и находить подход к каждому поражает. Он будто бы заведомо принимает любой вероятный итог и это смирение перед силой судьбы даёт ему невидимую бесконечную власть над миром. Если бы он захотел поднять восстание, — народ пошел бы за ним, как за Иисусом. Что он и делает в пределах своего прихода. Сосны расступаются, открывают великолепный вид на пойму реки. Её чистые, прозрачные воды отражают небесную синеву, солнце золотой дорожкой играется на поверхности воды. Петя выходит на крутой берег, поднимается по самой кромке к большому раскидистому дубу. Ствол дерева огромен, — пару метров в обхвате, — Илье странно видеть этого гиганта среди обычных сосен. Петя как ни в чем ни бывало хлопает его по сухой коре. Смотрит на поднимающегося Илью, чуть щурится от яркого солнца. — Этому дубу больше пяти веков, — говорит он. — Не удивлюсь, если он видел даже Александра Невского. Илья ещё раз откидывает дуб взглядом. Широкие раскидистые ветви, мощные корни вспахивают землю, — исполин стоит ровно, будто бы держит небесный свод своей непоколебимостью. Илья бросает в ответ нарочито легкое: — Болконский под ним о жизни думал? Петя не отвечает. Его взгляд скользит по реке, на губах блуждает лёгкая улыбка, будто бы он задумался о чем-то приятном, ведомом лишь ему одному. Затем он кладёт свою ношу и присаживаются на выступающий корень, хлопает рядом и смотрит на Илью. А тому крайне неловко сидеть в тени раскидистого древнего дуба и не смотреть на Петю. Чувствовать его присутствие каждой клеточкой кожи и не иметь возможности даже прикоснуться. — Этот дуб больше не проживёт и полвека, — Петя снова говорит об этом таким отвлеченном голосом, будто эти простые слова несут огромный смысл, но Илья просто не может его уловить. — Почему? — Русло реки меняется, корни начинают гнить, — его голос в тишине окружающей природы хрипит совсем немного. Затем он подхватывает с земли желудь, — старый, прошлогодний. Совсем лишенный жизни. Крутит его между пальцами, замахивается и бросает в реку. Мелкие брызги летят в стороны, сверкают на солнце, и по воде расходятся круги. — Любое дерево гниёт в родной земле, когда рядом находится что-то, что неумолимо уничтожает его. Даже если это что-то долгие годы это дерево кормило. Петя совершенно точно говорит о чем-то важном, но метафоричный смысл ускользает из рук Ильи подобно песку в пустыне. Ему хочется спросить напрямую, но то равновесие, что установилось между ними слишком шаткое и он выбирает молчать. — Расскажи, чем занимался в Петербурге? Перед глазами проносятся многочисленные бандитские разборки, в которых он участвовал в далёкие юные годы. Где-то там он чуть не сложил голову, если бы вовремя не сколотил свою банду, не захватил маленький район на севере, где находились подпольные склады редкоземельных металлов. Из всех его соратников никто до тридцатника не дожил, — а Илья поднялся до самой элиты криминального мира. И опустился на дно, когда своими руками убил человека, — пусть в их кругах это ценилось, самому Илье от этого было гадко и мерзко. Пусть даже именно это и позволило ему занять своё место в криминальном мире. А вдруг Петя знает об этом? Знает, что сейчас перед ним убийца? Что Илья на самом деле растерял всю свою детскую светлость и запятнал душу смертными грехами? Илья пугается, поворачивается к Пете. Тот смотрит на другой берег и в его серых глазах отражается водная гладь. Лицо пустое, привычно лишенное каких либо эмоций. В нем нет ни осуждения, ни интереса. — Я потихоньку, — голос подрагивает, Илья сглатывает ком в горле, — у меня свой бизнес, я торгую металлами. Это почти не ложь. Ровно настолько, насколько Илья может рассказать Пете, чтобы его не прокляли на месте. — А давно торговцы железом ездят на бронированных иномарках? Петя оборачивается, смотрит прямо в глаза, и сейчас Илья ясно видит, — за напускным спокойствием прячется тот же острый ум, что когда-то в юности позволял крутить отцом и учителями в своих интересах. Петя не потерялся в религии, не разучился критически смотреть на мир и анализировать каждую мелочь. Петя всё такой же немного сумасшедший, но безмерно любопытный и потому опасный. — Обманывать нехорошо, Илья. Илье хочется схватить за голову и броситься обрыва прямо в реку. — Это немного незаконно. Петя кивает, дёргает уголком губ. Не верит и не пытается это скрыть. — Хорошо, это вообще не законно. — Умница, — похвала из уст Пети звучит слишком интимно и чуть-чуть возбуждающе. — Видишь, говорить правду не так страшно. Продолжай. Илья жмурится. Ему не нравится идея рассказывать то, о чем в его профессиональных кругах принято молчать. В груди просыпается нелепая злость, — с чего Пётр взял, что имеет право допрашивать его? Почему относится так, будто он несмышлёный ребёнок? — Может мне ещё покаяться тебе, — издевательски тянет Илья, — а, святой отец? Говорит и застывает. Во взгляде Пети мелькает что-то такое, отчего в жилах стынет кровь. Илья слишком поздно осознаёт, что сказал лишнее. Однако Пётр тянет самыми уголками губ: — Можешь. — И добавляет проникновенным шёпотом, — только исповедуются на коленях, Илья. Дрожь бежит по позвоночнику, мурашками рассыпается на спине. Илье становится жарко, щеки наливаются кровью, краснеют. В животе скручивается тугой узел. А Пётр всё смотрит, прожигает серыми глазами. — Не говори того, что не сможешь исполнить, — он растягивает слова, чеканит каждый звук. — Разве в твоей деятельности это не основное правило? Илья растирает красное лицо ладонями, прячет взгляд в верхушках сосен на другом берегу. Ему стыдно и неловко за свою вспышку беспричинной агрессии. Это ведь он уехал на двенадцать лет, бросил Петю одного в этом маленьком селе. Это Петя имеет право злиться и проклинать его, но вместо этого слушает весь бред, который Илья несёт. — Я… Нет, прости. Я не должен был этого говорить. Петя кивает, коротко дёргает челюстью. В нем нет ни намёка на злость, только безмятежность и острое, опасное любопытство, с которым он препарирует Илью. — Я рад, что тебе не выбили последние мозги. Они снова молчат. Илья пытается унять стыд внутри, Петя думает о чём-то своём. Перебирает пальцами в воздухе, как делал ещё в далекой юности, когда сосредоточенно размышлял над тяжёлой задачкой. Сейчас такой задачкой, судя по всему, является Илья. — Так тебе есть, что ещё мне сказать? А Илье вдруг думается, что Петя поймёт. Со своим безграничным принятием любого изъяна человеческой души он должен понять Илью. Его непреднамеренное убийство и тяжесть мук совести, которые он несёт на своих плечах последние шесть лет, — Петя поймёт. А если нет, — Илья хотя бы попытался. Быть может он реально станет перед Петей на колени, как перед святым отцом и покается в каждом грехе. В конце концов Илья хочется сразу обрубить это. Ведь если это скрыть, Петя всё равно догадается, — не сразу может быть и не совсем верно, но когда-то он точно осознает кем является Илья. — Я… я на самом деле сделал кое-что плохое. Молчание. Смягчающие слова никак не ложатся на язык, кажутся плохой калькой с библейских текстов. Петя не торопит, но его глаза внимательно впитывает каждую эмоцию Ильи. Он ждёт шкуру убитого врага на берегу реки, — и совершенно не пытается скрыть свой интерес. Илья выворачивает запястья, нервно ткань хлопковых штанов. Ему так страшно, что в горле появляется сухой комок. Он отворачивается, руками закрывает лицо и шепчет еле слышно: — Я убил человека. И замирает. Ждёт криков, молчаливой ненависти или разочарования. Но вместо этого слышит короткое: — Я знаю. Илья дёргается, оборачивается. Смотрит на беззаботное лицо Пети, — ему как будто бы всё равно. Он смотрит в ответ спокойно, с тем еле заметным оттенком усталости, которая появляется после долгой однообразной жизни, — когда любое неожиданное изменение воспринимается как обязательное приключение. Илье от этого больно и горько. Он боялся признаться, боялся разочарования от дорогого и важного человека, вот только Пете плевать. В его взгляде отражается только едва заметная тоска и грусть. — Это всегда заметно, Илья. Мне скорее удивительно, что ты вообще воспринимаешь убийство, как что-то плохое. Петя легко поднимается, подходит ближе к краю берега. В его высокой фигуре нет той привычной мягкости, которую Илья вспоминал редкими одиноким вечерами за бокалом крепкого алкоголя. Он весь — неподвижная глыба, замершая во времени и пространстве. Его постоянство удивительным образом успокаивает, усыпляет бдительность. Илья окидывает взглядом его силуэт, его крепкую широкую спину, длинные ноги, узкие бедра и талию. На секунду перед глазами вспыхивают образы обнаженного Пети, — ещё юноши двенадцатилетней давности и того мужчины, что он видел сегодня утром. Илья моргает, пытается отогнать неуместные мысли. Сейчас вообще не время ворошить то прошлое, — Петя вообще священник, ему точно не до плотских наслаждений с другом детства. Илья молчит, не находит в себе ответа. Какая-то его часть истошно просит молить прощение, а другая ехидно напоминает, что Петя вообще-то никакой власти над ним не имеет и прав на избавление души от страданий тоже. — Не обманывайся, Илья, — тихий голос несётся над водной гладью, — никто не безгрешен. И ты явно не хочешь, чтобы я отпускал тебе грехи. А я видел достаточно убийц и могу тебе сказать, что ты ещё не всё потерял. Негромкие слова, наполненные неясным смыслом, обжигают грудину изнутри, будят спрятанную ярость. Илья жмурится, смаргивает злые слёзы и тоже поднимается. Ему хочется быть наравне с этим человеком, который ведёт себя так, будто бы Илья не открыл сейчас свою душу. А ведь он первый, кто вообще услышал, что Илья может о чем-то жалеть. Илья до ужаса боится, что Пете действительно может быть всё равно. Его до дрожи в спине раздражает эта твёрдая непоколебимость и показное равнодушие. — Много ли ты знаешь? — Зло кидает Илья, — я повидал явно больше чем ты. Он еле сдерживается, чтобы не кричать, но словами бьёт наотмашь, пытается задеть как можно больнее. Однако забывает, что Пете никогда не нужно было никому ничего доказывать. И достигать чего-то большого он тоже не хотел. — И как? Понравилось? — Петя смотрит ему в лицо. Глаза тёмные, серьёзные, в них столько простого смирения и умиротворения, что Илья взрывается. Отступает на шаг, сжимает кулаки и стискивает челюсть до скрипа зубов. Моргает быстро, чтобы сдержать злые слёзы. Пытается защитить то немногое, что осталось у него в душе и что Петя будит своими неосторожными словами. То горькое сожаление о принятом двенадцать лет решении. — А тебе то что? — Илья кричит. Голос дрожит и срывается на хрипы, но он продолжает, — тебе какое дело до моей души? Думаешь, сейчас расскажешь мне сказочку из Библии, и я отдам всё, чего достиг и уйду в монастырь? Да тебе и не снилось то влияние, что у меня есть! Илья подобно загнанному в угол зверьку пытается обороняться. Скалится, дышит зло и тяжело. Его грудь ходит ходуном, когда вместе с громкими вдохами из горла вырываются едва заметные всхлипы. Вот только Петя никак не реагирует. Он также удивительно спокоен, только уголок губ дёргается в усмешке. Он будто бы смотрит на неразумное дитя. — Всё твоё влияние осталось в Ленинграде, а здесь ты такой же человек, как и я. Но у меня есть власть над собой, а у тебя нет, и это делает тебя уязвимым. Илья дёргается, порывается что-то сказать, возразить, но ком в горле слишком большой и он просто давится. Слёзы текут по щекам, солёными дорожками скользят на подбородок и шею. Ещё пару секунд он держится, смотрит на Петю, а затем всхлипывает надсадно, закрывает лицо ладонями и садится на злополучный корень дуба. Истерика накрывает быстро, обжигает вспышкой боли в солнечном сплетении, — Илья не уверен, но кажется где-то там находится его душа. Он пытается давить всё в себе, дышать через нос, но все равно скатывается в глухие всхлипы и бешеный стук сердца. Зрение плывёт, цвета смазываются. Илья практически ничего не видит, и потому нелепо отшатывается, когда перед ним появляется Петя. Он сидит на корточках, легко касается своими ладонями щёк Ильи, стирает большими пальцами слезы. Смотрит внимательно, но в этом нём уже нет того расчетливого холода, с которым он бросался правдивыми и горькими словами. Только мягкое сожаление и немного тоски. Илья пытается вывернуться. Ему не хочется, чтобы его утешали, ему не нужна чужая жалость. Ему всего лишь нужно подтереть сопли и вести себя как мужчина. Только Петя держит крепко, не даёт отвести взгляд. — Ты сколько угодно можешь быть сильным и независимым, Илья, но я всегда буду знать какой ты на самом деле. Илья смотрит ему в глаза, чувствует тёплые ладони на своих щеках и не может не вспоминать как эти же руки касались его когда-то давно. Как он доверял им, как плавился под ласковыми прикосновениями. И взгляд Пети был тогда таким же, — ласковым, внимательным, с едва заметным оттенком чего-то голодного и опасного на самом дне зрачков. Он будто бы знал, что Илья придёт. Знал и был готов в любой момент разобрать его на части и держать их в своих руках. Не дать рассыпаться окончательно. Вина снова давит на плечи. Петя всё тот же, всё так же страхует Илью в моменты полного отчаяния. В нем не изменилось ничего и от этого постоянства само время тормозит свой бег, замирает в этом маленьком городке. А Илья подобно старой свечке, — сгорает быстро, копотью забивается в ноздри, грязным воском обжигает пальцы, стоит только попытаться к нему прикоснуться. И только Петя способен терпеть ту боль, что он в себе несёт, и дышать его грязью. Только он способен прощать его за предательство, за злые слова, сказанные в порыве ярости и пропитанные ненавистью к собственному бессилию перед лицом дорогого человека. И он зачем-то терпит. Ждёт когда Илья немного придёт в себя, ласково гладит его щеку. Ловит осмысленный взгляд, — и нежно касается лба в материнском поцелуе. Будто бы благословляет, и в этом столько невысказанной нежности и щемящего в сердце чувства привязанности, что Илье становится ещё тяжелее не думать о том, сколько он потерял, когда оставил здесь своё сердце. Он тянется ближе, обнимает Петю за плечи, утыкается лбом в плечо. Слёзы всё ещё текут, но теперь в них нет ни злости, ни ярости, — только разрывающая душу тоска. Тёплые ладони мягко поглаживают спину, успокаивают. Илья сам не замечает, как набирается от Пети той самой непоколебимости, которой он буквально дышит. Ему так спокойно в этих объятиях, что он сжимает чужую спину крепче, стремится прижаться сильнее, почувствовать ровное дыхание в волосах. Петя держит его и не даёт утонуть. — Прости меня, Петя, прости пожалуйста, — Илья шепчет тихо, прерывисто. — Я не должен был этого делать, я ведь… я бросил тебя и теперь приехал вот так просто, я не должен был, — голос срывается, хриплые вздохи рвутся из груди, — Петя, прости пожалуйста, я уеду, я не буду мешать, только прости меня, я прошу, Петя, я умоляю… Илья пытается сказать что-то ещё, но его останавливает мягкий поцелуй в щеку, — почти уголок губ, но этого хватает, чтобы замереть, испуганно сжаться и со страхом открыть глаза. Петя молчит, смотрит, но в этот раз его взгляд полнится нежностью. Илья с трудом понимает, что Петя только что сделал и совсем не понимает почему, но от этого в груди так тепло и приятно, что он позволяет себе прижаться крепче. — Тебе не надо просить у меня прощения, Илья. Я давно тебя простил. — Ты всегда был такой… — Илья обрывает себя на полуслове. У него на губах лёгкая улыбка, будто бы он разом освободился от всех тяжестей мира. — Какой? — Невозможный. Петя качает головой, улыбается и мягко гладит Илью по голове, прочесывает золотистые кудри. Его касания совсем невесомые, только Илья не может перестать подставляться под них. Он жмётся ближе, дышит запахом ладана и хвои и кажется себе самым счастливым человеком. Илья шмыгает носом и сжимает Петю в своих объятиях. А тот немного отстраняется, осматривает лицо Ильи, — опухшее, покрасневшее, с засохшими дорожками слёз, — и ласково целует в кончик носа. — Я давно простил тебя, — нежная улыбка на его губах с тем оттенком искренности, которая бывает только у абсолютно счастливых людей. — А теперь ты должен простить себя. Илья прячет лицо в чужой груди. Снова хочется расплакаться от облегчения, от этого умиротворенного Пети, который смотрит на Илью как на величайшую драгоценность в своей жизни. — Я не смогу, прости. Это должно остаться мне уроком. Петя прячет грусть в длинной челке, хлопает Илью по плечам и отстраняется, — расстилает плед на сухой земле, утягивает его и ласково гладит по щеке. В нем столько нерастраченных чувств, что Илья не может отказаться от того, чтобы подкатиться под чужой бок и лежать так впритык. Он рассматривает профиль Пети, его ровный нос с небольшой горбинкой, родинку на щеке, прямой лоб и полные чувственные губы, на которых сейчас блуждает нежная улыбка. Илья приподнимается на локтях, ловит чужой внимательный взгляд. Думает несколько секунд и тихо говорит: — Ты теперь священник. Петя только иронично приподнимает бровь в немой просьбе продолжить мысль. — Ты теперь должен быть праведником. — Должен. — А как мы будем, — Илья запинается, неловко отводит глаза в сторону, — я теперь только обнимать тебя могу? Петя улыбается шире, хлопает Илью по спине и тянет ближе к себе. Рассматривает румянец на чужих щеках, скользит взглядом по красным щекам и шепчет так, что Илья чувствует тёплое дыхание на своих губах: — Можешь. А затем целует коротко, почти целомудренно. Смеётся в ответ на ошарашенное лицо Ильи и тянет его на себя, практически укладывая на свою грудь. Гладит по плечам и перебирает золотистые кудри. — Я всё сделаю для тебя, Илья. И никакой отец, ни мой, ни Небесный не заставят меня отказаться от тебя. Илья внезапно видит чужую душу, — через тёмное отражение глаз, — а в ней глубокую, почти больную привязанность. Она проросла из далёкого детства, ещё из совместных догонялок и долгих летних вечеров на речке, выросла и укрепилась так плотно, что насильно не выкорчевать. Особенно, когда Илья сам вернулся к Пете, когда плакал и просил прощения на его плече. — А ты не сможешь уйти, Илья. Мы с тобой связаны на веки вечные. От этих слов внутри пробирает короткая дрожь, мышцы живота напрягаются. Петя уверен в своих словах, говорит чётко и смотрит прямо в глаза, — не давит, но пробуждает некое желание остаться здесь, под раскидистым дубом навсегда. Илья молчит, не находит слов для искреннего ответа, — только касается губами Петиной щеки. Пытается выразить привязанность почти животными жестами, томно смотрит из-под прикрытых век и тянется к собранным темным волосам. Аккуратный хвост растрепался от активных движений, — Илья расплетает его полностью, зарывается в длинные, удивительно мягкие волосы пальцами. Прочесывает, массирует кожу головы, улыбается, когда Петя прикрывает глаза, едва заметно выдыхает от удовольствия. Илье хочется поцеловать его, но он держит в себе эти щемящие чувства. Только смотрит пронзительно, ждёт пока Петя не завалит его на себя, прижмёт крепко и не скажет на ухо: — Не смотри так, Илья. Мы оба пока не готовы. И укусит в плечо, — прямо через одежду, — легко, но достаточно, чтобы след остался на пару часов. Короткая боль обожжёт ярким чувством принадлежности, и Илья послушно ткнётся в чужую шею. Уютное молчание продлится недолго. Петя выползает из-под Ильи, задумчиво осматривает его с головы до ног и лезет себе за шиворот. Снимает золотую цепочку с простым крестиком, — внимательным долгим взглядом смотрит на них, — так, словно задумал святотатство, не меньше. А затем быстро застегивает замочек на шее Ильи. Нагретый чужой кожей металл ложится ровно в ложбинку между ключицами. Петя ухмыляется дерзко, смотрит в глаза Илье, легко поглаживает его шею и оттягивает ворот футболки. А затем наклоняется и целует собственный крестик прям на груди у Ильи, мажет губами в нежном касании. Илья сорвано стонет, закрывает глаза и дрожит, — Петя доводит его до новой грани, почти сбрасывает с обрыва. Чувств так много, что найти им название не получается. Петя прижимается ближе, владеет его телом, как послушной игрушкой, и шепчет в самое ухо: — Теперь точно никуда не денешься, — и зубами цепляет мочку уха. А в глазах жадно сверкает чувство собственности, — Илья его, хотя пока и не успел это осознать. И пусть ему пришлось двенадцать лет что-то доказывать самому себе в Ленинграде, он всегда принадлежал только одному человеку. И будет принадлежать всю оставшуюся жизнь. А в следующей Петя его найдёт. Они сидят так долго. Илья рассказывает про свои дела в Петербурге, Петя больше слушает, иногда спрашивает и принимает любую, даже самую мерзкую историю, которая только происходила с Ильёй. И только когда солнце окрашивает небосвод в красные цвета, Петя тянет Илью обратно в машину. Сам садится за руль и возвращается обратно, паркуется с обратной стороны храма, — чтобы никто не заметил. Долго смотрит на родное лицо. — Не забывай, где твои корни, Илья. Иногда надо что-то изменить в жизни, чтобы не сгнить. И Илья будет возвращаться к своим корням. Прятаться в сосновом бору, прижиматься к теплому телу под покровом темноты, шептать слова любви и целовать до боли в опухших губах. Одинокими вечерами сжимать в руке золотой крестик и вспоминать пронзительный взгляд внимательных серых глаз. Они долго не выдержат, — одним летним утром Петя уйдёт за грибами и не вернётся. Всё в его доме останется на своих местах, пропадёт только засушенная между страниц Пушкинского Евгения Онегина красная роза и чёрная атласная лента, повязанная на изголовье кровати. Отец снова возьмёт на себя церковный приход, двое других сыновей останутся его опорой и только мать будет чувствовать старшего сына своим сердцем. Будет ходить на могилу близких друзей и быстро осознает, — она всегда в порядке, всегда прибрана. И горькие слезы облегчения она будет украдкой стирать носовым платком. Петя всегда любил Илью. А Илья всегда принадлежал только Пете. И никто кроме внимательной матери так и не смог этого заметить.