Как же ему повезло

Тёмная ночь накрыла собой Пико-Трефовую империю. Крохотные яркие звёзды украшали небо этого странного, но уже ставшего родным за двенадцать долгих лет места. Большие уличные фонари, словно путеводители, указывали дорогу усталым путникам, которые после долгого дня мечтали лишь об одном: поскорее вернуться в свои дома и увидеть любимых. Пиковый король нисколько не противоречил этому всеобщему настроению. Несмотря на титул «короля-императора» и звание главнокомандующего армией империи, сейчас он ехал на пассажирском сиденье в машине и желал лишь одного — быстрее добраться до замка, чтобы встретить своего дорогого супруга, Куромаку. Ему хотелось увидеть его полностью сосредоточенным на документах: с прищуренными (отчего и без того узкие серые глаза становились ещё уже) и нахмуренными бровями. А затем подойти вплотную и начать целовать его — в лебединую, бледную шею, в живот, в щёки, в узкие губы… да куда угодно, слушая попутно рассказы о благополучии и проблемах королевства или о его самочувствии. А после — уже вместе с ним, в обнимку, уснуть крепким сном в мягкой постели. Эти мысли так сильно согрели холодное сердце восьмого, что тот просто не мог смотреть на своё золотое кольцо без улыбки. Он относился к нему с невероятной бережностью с того самого мгновения, как Куромаку надел его ему на палец во время церемонии бракосочетания. Прошло уже целых шесть лет, а Пиковый по сей день не может нарадоваться тому, что он женат на самом лучшем человеке из всех, кто только есть в этом искусственном мире. В последние полгода восьмой начал по-особенному думать об их отношениях с Маку, уделять драгоценным воспоминаниям и общим моментам всё больше времени в своей голове. Будь то во время выполнения рутинных задач или во время тренировки новобранцев — все его мысли неизменно возвращались к суженому, согревая изнутри тихим, щемящим теплом. Катализатором всему стало радостное событие — долгожданная и распланированная вторым чуть ли не по часам беременность Трефа. По истине радостная новость, как и для «будущих родителей» так и для могущественной империи в целом. С тех пор Пик твёрдо решил: он просто обязан окружить своего любимого всей заботой, на которую только способен, ловить каждое его движение, угадывать желания до того, как они успеют появиться — даже когда тот об этом не просит. Восьмой чаще всего выражал свою любовь в поступках и подарках. Да, безусловно, слова любви были — вместе с объятиями и другими нежностями, — но этого недостаточно! Такой человек, как Куромаку, достоин большего, чем каких-то жалких поцелуев и словечек, которые делают все. Нужны действия, поступки, ну подарки как минимум! Чтобы каждый раз, глядя на очередной сюрприз, супруг тихо выдыхал, закатывал глаза, но в глубине души чувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. В такие моменты, желая порадовать супруга, Пиковый пользовался своей должностью главнокомандующего — вернее сказать, бесплатной рабочей силой, которую можно было под видом задания послать куда угодно. Например: перерыть и перелезть всё, что только можно, лишь бы добраться… до поляны цветов. Пиковый, конечно, объяснил это тем, мол, появились подозрения, что в недрах земли скрывается нечто опасное, и новобранцам срочно нужна практика. А сам в этот момент уже представлял, как вручит Маку самый нежный букет, собранный лично для него, и увидит, как его строгий супруг на мгновение потеряет дар речи. Куромаку, конечно, раскритиковал такой подход мужа — мол, это не рационально, ты должен сосредотачиваться на другом, бла-бла-бла, — но цветы принял, назвав восьмого «дураком». И в этом коротком слове прозвучало столько тёплого, почти ласкового, что Пиковый в который раз убедился: ради одной такой улыбки, мелькнувшей в уголках губ Куромаку, можно перерыть хоть все поляны в карточном мире. Размышления Пика нагло прервал шофёр. — Так, о чём это вы задумались? От чего у вас такая улыбка на лице? — сказал молодой парень, улыбаясь, явно возомнив себя в праве на подобную фамильярность. Восьмой не сказал ни слова. Тишина в салоне стала тягучей, как смола, и через мгновение в ней повис холод — тот самый, от которого у новобранцев подкашиваются колени на плацу, а самые стойкие генералы опускают глаза. Пиковый король медленно перевёл взгляд на наглеца, и в этом взгляде не было ни капли той теплоты, что минуту назад согревала его при мысли о супруге. Лишь бездна — спокойная, ледяная и абсолютно беспощадная. — Мои мысли вас не касаются, — голос короля упал до ледяного шёпота, от которого стынет кровь быстрее, чем от любого зимнего ветра. — Не суйте нос не в ваше дело. Вам платят за то, что вы меня везёте, а не за то, чтобы вы говорили со мной. Если же вам так нужно узнать обо мне всю личную информацию, мы можем поговорить в суде. О шпионаже. И поверьте, вы очень сильно об этом пожалеете. В маленьком пространстве машины вдруг стало нечем дышать — давящая, всепоглощающая аура власти, от которой невозможно спрятаться, заполнила собой каждый миллиметр пространства. Словно все поглощающая мантра: перед тем, кто сидит на заднем сиденье, трепещут армии, а судьбы людей ломаются одним лишь росчерком пера. Домашняя мягкость, что Пиковый позволял себе лишь в стенах замка и лишь для одного человека, сейчас испарилась без следа, обнажив истинное шрамированое лицо . Атмосфера мгновенно сменилась со спокойной на тревожную. Шофёр покрылся холодным потом, пальцы побелели, вцепившись в руль, а голос превратился в жалкое, дрожащее мычание: — П-простите… я не х… и-мы уже почти приехали… Пиковый король молча отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен . Внутри всё ещё клокотала глухая злоба. Не столько на дерзость — сколько на то, что этот ничтожный мальчишка посмел бесцеремонно ворваться в его мысли, где только что было тепло и спокойно. Непрошенный гость, осмелившийся прикоснуться к святому своими грязными, любопытными руками. И если бы не обещание, данное самому себе — возвращаться к супругу с лёгким сердцем, — этот шофёр сегодня же узнал бы, что значит переступать границы Короля тёмной масти. Машина наконец остановилась перед замком, и даже сквозь тонированные стёкла было видно, как безмолвно замерли в ночи стремительные ярусные крыши, взмывающие вверх подобно шпилям древних пагод. Архитектура, что открылась перед Пиковым, была дерзкой и прекрасной в своей неестественной гармонии: тяжёлые готические арки из тёмного, почти чёрного камня переплетались здесь с изящной резьбой по дереву и ажурными козырьками. Стрельчатые окна, обрамлённые каменными горгульями, соседствовали со скользящими бумажными перегородками-сёдзи, за которыми угадывалось мягкое сияние. Весь замок, выдержанный в глубоком, насыщенном цвете ментани — оттенке, что менялся от графитово-серого до почти сизо-чёрного в зависимости от света, — казался то ли грозной крепостью, возведённой по велению могущественного сёгуна, то ли мрачным собором. Шофёр, всё ещё бледный и не смеющий поднять глаз, торопливо выбрался из-за руля, обогнул капот и дрожащей рукой потянул на себя тяжёлую дверцу. Пиковый король вышел, не удостоив его даже мимолётным взглядом, и, оказавшись на знакомой мостовой, глубоко, всей грудью вдохнул ночной воздух. Где-то в парке пахло хвоей и влажной листвой, а с неба всё так же мерцали знакомые звёзды. Наконец-то. Он поднял голову к фасаду, мысленно отсчитывая этажи. Тревога кольнула где-то под рёбрами: на часах уже половина двенадцатого. Скорее всего, Куромаку сейчас видит уже десятый сон, уютно свернувшись под одеялом, и будить его было бы непростительным эгоизмом. Но взгляд Пикового скользнул выше, туда, где за массивной каменной кладкой находилась их спальня, и замер. Там горел свет. И вовсе не то тусклое, дежурное свечение, что могло бы остаться, если забыли выключить. Сквозь замысловатые переплёты оконных рам пробивался ровный, живой свет настольной лампы. Сердце восьмого пропустило удар. Может быть, Маку просто вымотался, засиделся за документами и забыл о времени? Или… Пиковый быстрым темпом двинулся к огромным открытым воротам с золотым отблеском, и шёл не замечая прислуг, делая все действия на уровне рефлексов, преодолевая расстояния пролёт за пролётом, картиной за картиной, дверью за дверью и наконец-то восьмой был напротив двери за которой был тёплый свет, тот потянул на себя ручку двери и его глазам предстала такая картина: Трефовый, борясь с желанием погрузиться в царство Морфея, то отдалял то приближал толстую книгу с названием «Здоровье ребёнка и здравый смысл его родственников» попутно щурясь, очки-то были у него на макушке. Второй, казалось, был столь сосредоточен на своем чтиве что вовсе не придавал внимания позе в которой застыл: стоя на коленях с подушкой внизу (видимо для немаленького живота), поставив локти на постель он то расправлял плечи, пытаясь найти удобное положение, то вновь горбился, и так снова и снова. Вокруг него громоздились раскрытые книги, и на большинстве из них виднелись либо пометки, сделанные рукой самого Трефа, либо аккуратные строчки, оставленные врачом. Пик не мог отвести глаз от этой милой картины. Он не издавал ни звука, боясь потревожить столь хрупкий и уютный момент, словно любое неосторожное движение могло развеять тёплое сияние, разлитое по комнате. В тот самый миг, когда Куромаку в очередной раз выпрямил плечи, пытаясь размять затекшую спину, прямоугольные очки, мирно дремавшие на его занятой размышлениями голове, скользнули вниз и с тихим звоном упали на пол — прямо напротив восьмого. — Так вот где вы были, — прошептал Трефовый, щурясь и начиная тянуться за потерей, пока не поднял взгляд и не увидел мужа, замершего в открытом дверном проёме. Короткий, но звонкий вскрик вырвался у него от неожиданности — и тут же сменился густой алой краской, залившей щёки, уши и даже шею. Куромаку прикрыл лицо рукой, словно это могло скрыть его смущение и, как бы он назвал: «не рациональное поведение». — Пик! Твою же… А Пик в этот момент изо всех сил пытался не рассмеяться. Губы его предательски дрожали, глаза блестели, а плечи ходили ходуном от с трудом сдерживаемого смеха. Этот испуганный взгляд, эта мгновенно вспыхнувшая краска, этот возмущённый голос, который так и не смог стать по-настоящему сердитым — всё в Куромаку сейчас было таким родным, таким бесконечно любимым, что сердце восьмого готово было разорваться от нежности. — Что ты делаешь? — голос Пика звучал мягко, почти ласково, пока он, наконец успокоившись после недавней суматохи, подходил к любимому со спины. Он сел вплотную, запустив пальцы в длинные, растрёпанные серые волосы, перебирая пряди, и тут же потянулся губами к шее — медленно, согревающе, а свободную руку положил на округлившийся живот, чувствуя под ладонью живое, тёплое доказательство их общей любви. — Ничего такого… просто пытаюсь вычислить, всё ли нормально с нашим ребёнком, — прошептал Куромаку, в очередной раз пробегая глазами по своим «исследованиям». — Так ты же был у врача всего неделю назад. Даже помню, ты мне рассказывал, что всё идеально на сто процентов. — Восьмой окинул взглядом разбросанные книги. Та, что лежала в самом центре, была открыта на главе с пугающим названием: «Перинатальные потери». Голос его мгновенно изменился, став резким, напряжённым. — Что случилось? Ледяной страх за любимого и глухая, с трудом сдерживаемая ярость на то, что могло заставить Куромаку сомневаться смешались вместе друг с другом, как уксус и сода начали давать реакцию, пока «ингибитор» не вмешался. — Нет-нет, всё хорошо! На восемьдесят пять процентов, — быстро вмешался Треф, и в его голосе прозвучала виноватая нотка. — Я знаю, это крайне нелепо — так нервничать с учётом всех показателей… я… я просто… Куромаку не нужно было договаривать. Пик понял всё и без слов. Его муж, всегда такой собранный, такой сильный и рассудительный, просто распереживался. Так сильно, что не смог удержать это внутри. И восьмой нисколько не винил любимого. Ни капли. Будь он сам в таком положении — на его месте, с этим новым, хрупким и драгоценным чудом, растущим под сердцем, — он бы, наверное, сошёл с ума уже на первых днях. А его Куромаку держится. Руководит страной бок о бок с ним, выступает на съездах правителей, и никому, даже самому проницательному, хитрому взгляду Вару, не даёт и повода заподозрить, что он стал хоть каплю слабее. Держит спину ровно, голос твёрдо, и никто, абсолютно никто не узнает, сколько тревог таится за этим невозмутимым лицом. Опять же, Куромаку никогда не был человеком, который показывает свои эмоции — а иногда, кажется, и сам себе в них признаётся с трудом, словно не всегда понимает, что именно чувствует. Но своего ребёнка он любил безмерно. Просто проявлял это по-своему: как отлаженный, до мелочей точный механизм. Проверял всё, что только можно было проверить. Выводил формулы, чтобы понять, как будет выглядеть их дитя. Составлял планы воспитания — с этапами, сроками и обоснованием каждого пункта. И, конечно, читал книги о беременности, одну за другой, пока от густых строчек не начинали слипаться глаза. Да и о каком вообще спокойствии можно говорить, если сам Пик ворвался в эту комнату с замиранием сердца только потому, что распереживался, увидев свет в окне? Вот и сейчас он сидит, прижимаясь щекой к растрёпанным серым волосам, и чувствует, как под его ладонью мерно дышит живот, как бьётся где-то там, внутри, ещё одна крошечная жизнь. Они оба сейчас на взводе. Просто один носит это напряжение в себе, собирая его по крупицам в медицинских справочниках, а другой в то же самое время готов снести всё и всех на своем пути, лишь бы уберечь их обоих. — Итак, нам нужно всё здесь убрать. Если ты переживаешь, мы можем пойти к врачу ещё раз. А сейчас нам пора спать, — промолвил император прямо в ухо «товарищу Куромаку», и голос его был таким тёплым, что, казалось, мог растопить даже самую глубокую тревогу. — Для начала нужно снять твою броню. Я помогу. — Кур, не стоит, не утруждайся, тебе же нельзя тягать тяжести, — сказал Пик, поднимаясь с пола и уже протягивая руку, чтобы мягко остановить супруга. — Пик, ты меня недооцениваешь. В голосе Трефа прозвучал тихий рык — тот самый, от которого у подчинённых по спине бежали мурашки, а любой клон что вел себя не подобающе статусу короля, в голове сто раз жалели о своём выборе. Куромаку притянул мужа к себе за шею, и их глаза встретились. В глазах цвета пороха плясали искры раздражения — не злого, скорее того, что бывает, когда твою компетентность ставят под сомнение в том, в чём ты уверен на все сто. — А ты знаешь, что меня нельзя недооценивать. Фраза была произнесена без тени намёка на двусмысленность — просто констатация факта, спокойная и уверенная. Но от неё, от этого низкого, чуть хрипловатого голоса, от того, как Куромаку держал его, не собираясь отпускать пока его «оппонент» не сломается, восьмой покраснел так, будто ему снова восемнадцать. Краска залила щёки, шею, даже кончики ушей, и Пику понадобилось несколько драгоценных секунд, чтобы вернуться обратно на землю. А когда он наконец пришёл в себя, то увидел, как его муж уже с лёгкостью, привычными движениями, снимает одну за другой детали его доспехов оголяя тело покрытое множеством шрамов. Никакой тяжести, никакого напряжения — лишь сто процентная точность и уверенность клона, который знает своё дело и не привык отступать.

***

Когда броня была профессионально снята, а все книги разложены в алфавитном порядке, оба уже почти спали. Треф промямлил, уже «выключаясь»: — А ты кого хочешь? Сына или дочь? — Мне всё равно, — голос Пика был тихим и сонным, но в нём звучала такая уверенность, что сомневаться не приходилось. — Если у нас будет сын — это будет сильнейший воин, величайший и умнейший стратег и лучший лидер. А если дочь — то сильнейшая воительница, величайший и умнейший стратег и лучший лидер. — Он помолчал, прижимаясь щекой к растрёпанным серым волосам. — А ты? Но Куромаку к тому времени уже спал как убитый. Дыхание его выровнялось, став глубоким и спокойным, ресницы опустились на бледные щёки, а тонкие брови наконец-то расслабились . Только малыш в животе, кажется, вовсе не собирался уступать бдительность родителю: он выразил своё согласие с отцовскими словами сильно, уверенно ударив изнутри прямо в руку Пика. От этого неожиданного толчка Треф чуть сжался во сне, нахмурился на мгновение, но так и не проснулся — только переложил голову удобнее на плечо мужа и затих снова. Пиковый смотрел на лицо Маку, не в силах отвести взгляд. Он держал его руку в своей — узкие пальцы, тёплая кожа, тонкое золото обручального кольца, тускло поблёскивающее в мягком свете ночника. Восьмой медленно поднёс эту руку к губам и поцеловал кольцо — бережно, почти благоговейно, как самую большую святыню. Потом перевернул ладонь и поцеловал запястье, чувствуя под губами ровное, спокойное биение пульса. Потом — кончики пальцев, каждый по отдельности, ловя себя на мысли, что готов целовать его вечность, просто так, только потому что этот человек существует. Он осторожно поправил одеяло, укутывая Куромаку плотнее, поправил подушку, чтобы та не давила на шею, и наконец позволил себе расслабиться. Под ладонью, всё ещё лежащей на животе, малыш успокоился, притих, словно тоже готовился ко сну. Пик опустил голову, утыкаясь носом в макушку Куромаку, и закрыл глаза. Боже. Как ему повезло.