Забери меня обратно

Хадди (Шейн): и-и-и, это последний дубль для Хадсона Уильямса

закончили с Ягой, малыш? поздравляю

Хадди (Шейн): да, уже вернулся в Ванкувер, но чувствую себя вымотанным. не пойми меня неправильно, я люблю это дело, я очень хотел работать, но чувак, меня как будто выжали досуха. ещё и между съёмками, и перелётами, и церемониями… Хадди (Шейн): не могу поверить, что жалуюсь насчёт этого дерьма. но если кто-то может понять меня, то это ты, верно, Конни?

конечно, детка.

Хадди (Шейн): я скучаю по лету.

в плане погоды?

Хадди (Шейн): нет, придурок, не в плане погоды. я скучаю по съёмкам жаркого соперничества. особенно по тем последним дням, они были такими эмоциональными, но, я не знаю, я чувствовал себя умиротворённым. всё было проще.

я тоже скучаю по ним, Хадди.

Хадди (Шейн): думаешь, у нас когда-нибудь ещё будет это?

ну, съёмки начнутся очень скоро, и мы снова будем в коттедже.

Хадди (Шейн): ты знаешь, о чём я

я знаю.

и, я не знаю.

Хадди (Шейн): а ты бы хотел, чтобы это повторилось?

***

Запах костра ещё витал в воздухе, когда некоторые члены съёмочной группы паковали остатки осветительного оборудования. Коннор и Хадсон сидели на маленьком диванчике. Короткая, но проникновенная речь Джейкоба после финального «стоп, снято» до сих пор звучала в ушах у обоих, но ни один из них не решался нарушить воцарившуюся тишину. — Ребят? Машина здесь, можем выезжать, — один из ассистентов — Джош, если Коннор не ошибается — позвал их, тем самым без тени смущения поставив точку в последнем дне их персональной сказки. Коннор повернулся к Хадсону, их колени едва соприкоснулись, что было необычно, учитывая то, как они постоянно вторгались в личное пространство друг друга, не парясь об этом. Хадсон до сих пор смотрел прямо перед собой на почти прогоревшие угли. Он не двинулся с места, когда Джош их окликнул. Коннор знал, что мысленно тот находился очень далеко, думая обо всём одновременно и ни о чём конкретно. С нежностью, к которой он привык в общении с другом, Коннор положил ладонь на его колено и аккуратно сжал горячую как огонь кожу, возвращая Хадсона в реальность. — Хадди, малыш, поехали. Нам пора отправляться. Хадсон помотал головой, словно пытаясь проснуться, и устало кивнул. Коннор поднялся с диванчика, и Хадсон, тяжело вздыхая, последовал за ним. Его руки машинально опустились на плечи Коннора знакомым и приятным весом. Коннор, в свою очередь, обнял его за талию, и они с горечью в последний раз посмотрели на коттедж, прежде чем забраться в неприметный чёрный Вольво. Расположившись на заднем сиденье, они нашли руки друг друга и переплели пальцы. Физический контакт был просто необходим; Коннор чувствовал, будто сотня магнитов под кожей притягивала его к лучшему другу. Ему не нужно было спрашивать, чтобы знать, что Хадсон испытывал то же самое. Из них двоих — к удивлению почти всех знакомых — Хадсон всегда был гораздо более тактильным. Он часто инициировал объятия и прикосновения, на которые Коннор с радостью отвечал. И тем не менее было ощущение чего-то неправильного. Обычно, даже вымотанный после долгих съёмок и тренировок, Хадсон почти не затыкался. Он с энтузиазмом выплёскивал каждую мысль, которая посещала его перегруженный мозг, начиная тем, какая мышца болит и в какой степени, и заканчивая цветом настроения Шейна в конкретный день. Коннор любил слушать его; он никогда не говорил Хадсону, но совместные поездки или прогулки из тренажёрного зала до их съёмных квартир, сопровождаемые непрекращающейся болтовнёй его друга, были любимыми моментами Коннора. Тишина в машине ощущается чужеродной, почти подавляющей. Она безжалостно напоминает Коннору о том, что всё проходит. Большой палец Хадсона рисует незатейливые узоры на ладони Коннора, и он чувствует, как та покрывается холодным потом. Он хочет на секунду высвободить руку из горячего захвата своего друга, но Хадсон только сжимает её крепче, не отворачивая лица от окна, несмотря на кромешную темноту за ним. — Мы на месте, парни! — Радостный голос Патрика, их водителя, режет слух, и они оба вздрагивают. — Коннор, я заберу тебя завтра в семь, мы должны прибыть в аэропорт хотя бы за час до вылета. А Хадсона… — Да, я знаю, у меня вечерний вылет. — Его голос монотонный, как будто он по много раз репетировал одну и ту же фразу в голове. — Тогда увидимся завтра, ребята. — Спокойной ночи, Патрик. — Коннор кивает и благодарно улыбается. — Спокойной, — эхом отзывается Хадсон, захлопывая за собой дверь машины.

***

Тишина затягивается — давящая и ноющая, как зубная боль, которую невозможно игнорировать. Освободившись от цепкой хватки чужой ладони, рука Коннора моментально замерзает, и он спешит спрятать её в карман джинсов. Абсурдная неловкость впервые воцаряется между ним и Хадсоном. Ему не по душе такие новшества. Особенно в эту последнюю ночь, когда они могут побыть вместе, прежде чем расстаться бог знает на сколько. Коннор останавливается возле двери квартиры, которую может назвать своей в последний раз. Хадсон просто стоит рядом. Наконец он смотрит на Коннора, в его глазах отражается буря эмоций, распознать которые Коннор не успевает. — Эй, хочешь зависнуть ненадолго? — спрашивает Хадсон тихо и беззащитно. Коннору это пиздец как не нравится. — Господи, я думал, ты злишься на меня или типа того, — выдыхает Коннор, доставая ключи из заднего кармана и открывая дверь. — Что? Мы буквально держались за руки всю дорогу домой. — Теперь он выглядит таким же сбитым с толку, каким был Коннор секундой ранее. — Да, и ты не проронил ни слова, а затем потащил свою задницу наверх, будто на гильотину. Дверь захлопывается с тихим щелчком. Коннор осматривает небольшое помещение с ноткой грусти и идёт открывать окно. Августовские вечера прохладные, но за день квартира слишком нагревается на солнце, поэтому Коннор спешит впустить как можно больше воздуха. Он открывает окно на небольшую щёлочку и слышит доносящийся шум канадских улиц. После жизни в Лос-Анджелесе он даже не может назвать это шумом — так, вежливый шёпот, извиняющийся за вторжение. Неожиданный порыв ветра распахивает окно шире, и Коннор делает шаг назад, путаясь в занавеске и тихо ругаясь. После освобождения из захвата тонкой ткани он почти мгновенно оказывается в другом плену — на этот раз в руках у Хадсона. Его ладони прожигают талию Коннора, и он думает, что Хадсон просто бросился ему на помощь на случай, если Коннор окажется слабее занавески, но факт того, что тот не двигается спустя некоторое время, заставляет его подумать снова. — Хадди? Он кладёт руки на плечи друга, чувствует напряжение в забитых мышцах и мягко их сжимает. Он никогда не видел Хадсона столь нерешительным. Разительный контраст с большим и громким парнем, уверенным в себе и знающим, чего хочет от жизни. Видеть его таким — тревожно. — Малыш, ты в порядке? — Коннор пытается перехватить его взгляд, но тот упрямо смотрит ниже, в область подбородка. — Не знаю. Его руки по-прежнему неподвижно лежат на талии Коннора, и кажется, что кожа в месте соприкосновения их тел стала горячее на несколько градусов. Ночной ветер колышет занавеску, и та витает подобно привидению из низкобюджетного фильма, касаясь их ног своим уголком. Непонятно, что конкретно заставило Хадсона потерять ту неугасающую искру, в которую Коннор так быстро влюбился, но всё это началось после того, как Джейкоб крикнул «стоп, снято!» на последней сцене. Коннор и сам беспокоился о будущем, которое, вероятно, наступило быстрее, чем он ожидал. Однако он не питал больших надежд насчёт сериала, просто наслаждался возможностью делать что любит в окружении преданных своему делу профессионалов. Возможно, Хадсон смотрел на вещи несколько иначе, и окончание съёмок вышибло почву у него из-под ног. По крайней мере, к этому выводу Коннор пришёл за то короткое время, которое он наблюдал за другом. — Эй, это не конец света. Это только начало — для тебя, для меня. Может, нас ждёт успех и скоро мы, ну, пойдём на Оскар. Словно застигнутый врасплох, Хадсон издаёт резкий смешок. Коннор считает это своей маленькой победой. — Ты не можешь быть таким оптимистом. — Хадсон качает головой, как будто он одновременно верит и не верит в слова Коннора. — Могу, если это вызывает у тебя улыбку. — Он сокращает небольшое расстояние между ними, понижая голос до таинственного шёпота, словно рассказывает большой секрет. — А что, если я не этого боюсь? — Хадсон звучит как эхо, тоже шёпотом, только в его — гораздо меньше игривости и больше искренних опасений, которые Коннор отчаянно хочет развеять. — Чего же тогда? Ты же знаешь, что можешь сказать мне всё что угодно, правда, Хадди? — Что если мы скажем друг другу «пока» сегодня, завтра, и… — Хадсон спотыкается о свои же слова, как будто, стоит произнести их вслух, они тотчас и неотвратимо станут правдой. — И? Он глубоко вдыхает, прежде чем у него вырывается остаток фразы: — И больше никогда не увидимся вновь. — О боже, — Коннор запрокидывает голову и с облегчением смеётся. Кудри, обработанные средством для укладки и вспотевшие за целый день, уже не пружинят так легко. — Я-то думал, ты беспокоишься о чём-то реальном, а не о херне, которую породил твой неугомонный СДВГ-шный мозг. — Это и есть реальное. — Пальцы Хадсона сжимают кожу в районе талии через тонкий хлопок майки, и Коннор едва не вскрикивает, но спешит успокоить своего взволнованного друга. Его страх был совершенно беспочвенным и, честно говоря, смехотворным, потому что не было дня, в который Коннор мог представить их исчезновение из жизней друг друга. Если бы он подумал об этом чуть дольше, его бы даже обидели предположения Хадсона. — Нет, не реальное. Ты мой соулмейт, Хадсон. Даже если завтра мы снова будем обслуживать столики, я обещаю откладывать каждый доллар с чаевых, чтобы накопить на полёт до Ванкувера. — Обещаешь? Сердце пропускает удар от дрожи в голосе Хадсона. Коннор прижимается лбом к его, слушая дыхание. — Обещаю, — шепчет он в ответ. Губы Хадсона, прижатые к его, не ощущаются незнакомо, но контекст — а точнее, его отсутствие — повергает Коннора в шок. Он замирает на месте; между тем мягкое прикосновение становится более настойчивым. Коннор просто стоит неподвижно, словно кукла, пока Хадсон притягивает его окаменевшее тело к себе за бёдра. Он чувствует лёгкое прикосновение языка к нижней губе, и это окончательно заставляет его отстраниться, вынуждая Хадсона тянуться за ним несколько сантиметров. Глаза Хадсона прикрыты, но они ловят взгляд Коннора. Языком, что очерчивал его губы секунду назад, Хадсон облизывает свою пухлую нижнюю губу, и настаёт очередь Коннора говорить дрожащим голосом. — Хадди, ты что делаешь? Расстояние между ними небольшое — стоит протянуть руку, чтобы дотронуться, но Хадсон его отпускает, и это позволяет вдохнуть немного кислорода. — Запечатываю обещание. Улыбка приклеивается к губам Хадсона. Беспокойство и страх, одолевающие его несколько секунд назад, исчезают как по щелчку пальцев — или по причмокиванию губ. — Ты это делаешь на мизинчиках. — Нет, это ты делаешь это на мизинчиках. Он подаётся вперёд, пытаясь снова поймать губы Коннора, но его останавливает ладонь на груди. — Ну же, мы не должны этого делать. Коннор сам вздрагивает от того, как избито звучит эта фраза. Но поскольку он ответственный, взрослый и более эмоционально стабильный из них двоих, сказать это ощущается правильным. Несмотря на чувства Хадсона, несмотря на свои собственные желания, которые он успешно подавлял весь предыдущий месяц. — Мы на пределе, тебе грустно, мы друзья… — Именно поэтому мы и должны это сделать. Всё можно будет списать на эмоции, и это только укрепит нашу дружбу… — Нет, не укрепит. — …и поцелуи действительно повышают мне настроение. О чём он, чёрт возьми, говорит? Это какая-то игра? Эмоциональные качели? Господи, это что, симптом СДВГ, о котором Коннор не подозревал? Вопросы одновременно жужжат в голове, подобно жалящим пчёлам, и ни на один из них он не находит ответа в карих глазах своего лучшего друга. Тот смотрит с улыбкой знаменитого Чеширского кота, будто считает секунды до того, как Коннор сдастся. Как будто нет другого варианта. Прямо как в их дружбе. Дружбе, блять, они дру-зья. — Хадсон, пожалуйста, будь серьёзнее. Это… Но Хадсон не даёт ему закончить, шагая ближе, и на этот раз Коннор не пытается остановить его. Тот держит его, как пленника, двумя руками за шею, и большие пальцы нежно поглаживают челюсть с короткой щетиной. — Я умирал от желания сделать это дольше, чем готов признаться, Коннор. И может, трусливо с моей стороны делать это сегодня, потому что я знаю, что завтра мы должны попрощаться, но я буду ещё большим трусом, если не сделаю этого вовсе. Хадсон словно пытается загипнотизировать Коннора, и, к огромному удивлению, у него отлично получается. Чем больше Хадсон говорит, тем менее дикой кажется идея впиться в его губы. Сжать в кулаке взъерошенные волосы и притянуть к себе так сильно, чтобы тот застонал прямо в поцелуй. Позволить рукам жадно ласкать его тело так, как он хочет, а не так, как диктует сценарий. — И я подумал, что, возможно, ты тоже этого хочешь. Может, мы оба так сильно нуждаемся в этом. Так что я собираюсь попробовать и поцеловать тебя снова, а если я не прав, просто не дай мне этого сделать. Ничего между нами не изменится, ты останешься моим лучшим другом, и я всё ещё буду ждать тебя в гости на Новый год. Из уст Хадсона всё звучит так просто. Логично. Никаких видимых сложностей. А Коннор — всего лишь человек, просто молодой парень, одолеваемый чувствами, страхами, эмоциями. И желаниями. И потому он сдаётся. Следующий поцелуй открывает двери для чего-то нового. Никто из них больше не задаёт вопросов, они просто чувствуют и ведут себя так, словно уже делали это сотни раз — в этой жизни и во всех предыдущих. Их губы уже знакомы; им не нужно думать о том, как повернуть голову, где прикусить и как сильно. Даже если Хадсон целуется более страстно, чем Шейн — чем Коннор эгоистично наслаждается — их взаимодействие ощущается естественным, как дыхание. Коннор мягко посасывает верхнюю губу Хадсона, а тот оставляет на его нижней губе лёгкий укус, сопровождаемый вибрирующим через всё тело стоном. Не отрывая ртов друг от друга, они натыкаются на диван, и когда Хадсон усаживает Коннора и забирается к нему на колени, все мосты сгорают. Пальцы Хадсона зарываются в кудри, и он их тянет сначала мягко, затем сильнее. Их языки сражаются за первенство, пока Хадсон не сдаётся, позволяя Коннору буквально трахать свой рот. Руки собственнически исследуют тело Хадсона, скользя вверх и вниз по спине, забираясь под рубашку, и сжимают ладонями кожу, прежде чем двинуться вниз. После долгих месяцев неосознанного желания получить разрешение так прикасаться опьяняет. Коннор не знает, вызвано ли головокружение нехваткой кислорода, поскольку они так и не размыкают губ, или близостью друг друга. Наверное, и тем, и другим. Когда идеально подходящие по размеру ладони Коннора наконец накрывают ягодицы Хадсона и прижимают его ещё ближе, буквально сливая их в единый организм, тот откидывает голову назад в бесстыдном стоне. Их члены трутся друг о друга, грубый деним усиливает ощущения, и Коннор впитывает выражение истинного удовольствия на лице Хадсона: не того, что он репетирует перед зеркалом, не того, чем он может управлять, подкручивая вверх и вниз, если так скажет продюсер. Он красивый, он зажмуривает и широко распахивает глаза — такие влажные и тёмные, словно он не может поверить, что испытывает его тело. Отчаянно желая большего, Коннор прижимает бёдра Хадсона к своим, и мышцы на его руках напрягаются до предела, но это не важно, не когда от трения их членов друг о друга закатываются глаза. Хадсона никоим образом нельзя назвать лёгким, но может, это сила возбуждения делает Коннора невероятно мощным. — Тебе это нравится? — Коннор не узнаёт собственный голос; он низкий и задыхающийся. Хадсон выглядит дезориентированным от удовольствия, и Коннор сжимает его бёдра жёстче, наверняка оставляя синяки на коже. Выдержка Хадсона рушится, как песчаный замок, смытый волной прилива. Его тело становится всё более податливым, и Коннор упивается этим подчинением. Он отрывается от спинки дивана и прижимает губы к шее Хадсона, оставляя дорожку влажных поцелуев. — Я задал тебе вопрос, детка. — Чтобы усилить эффект от своих слов, он прикусывает нежную кожу, надеясь, что завтра Хадсон увидит отметину. — О-охуеть. — Хадсон дрожит в его руках. — Может, у меня больше общего с Шейном, чем просто лицо. — Он громко сглатывает и секунду спустя задаёт вопрос, который наверняка волнует его больше, чем он пытается показать: — Это норм? — Ты просишь, чтобы я трахнул тебя, Хадди? — Да, если только ты не… Коннор хочет рассмеяться, но вовремя останавливает себя, понимая, что тем самым разрушит момент и сломает уверенность Хадсона, которая и так держится на волоске, зависимая от его ответа. Вместо этого он берёт чужое лицо за подбородок и поворачивает к себе. — Заткнись, детка, — говорит он прямо в рот Хадсона, прикусывая его припухшую нижнюю губу в последний раз. Он мог бы поклясться, что член Хадсона дёрнулся под слоями одежды. — Возможно, у меня тоже больше общего с Ильёй, чем просто лицо. — Господи, блять, да. Словно ему окончательно выдали разрешение, Хадсон прижимается лбом ко лбу Коннора, двигает бёдрами более смело, вновь имитируя интимный акт, и Коннор почти задыхается от флэшбека со съёмок. Он бы хотел, чтобы Хадсон оседлал его и скакал на его члене. Но если у него давно такого не было — либо, с ужасом предполагает Коннор, вообще никогда — эта позиция будет не лучшей. Может, в следующий раз, думает он, и эта мысль разливается внутри, словно нектар. — Ненасытный, — мурлычет он сквозь зубы, и Хадсон двигается с ещё большим энтузиазмом, от которого у Коннора едва не вылезают из орбит глаза. Ещё немного, и он кончит себе в штаны — итог, которого не слишком бы хотелось. Собирая волю в кулак, он оставляет на заднице Хадсона смачный шлепок, заставляя того вздрогнуть, и жалкий стон прорывается сквозь его стиснутые зубы. Коннор мысленно усмехается, сохраняя реакцию Хадсона в отдельной ячейке памяти, чтобы вернуться к ней позже. — Вставай, я не буду трахать тебя на диване. — Что, разве ты не понесёшь меня? — голос Хадсона подскакивает на октаву, и тот звучит, как капризный ребёнок. Коннор закатывает глаза, сталкивая Хадсона со своих коленей. Требуется поистине Геркулесово усилие, чтобы подняться с дивана. Джинсы заметно топорщатся в том месте, где его член умирает от желания вырваться из них. — Я планировал стереть твою спину, а не сорвать свою. — М-м-м, обожаю твои грязные разговорчики, папи. Они оба смеются, и то, насколько легко и естественно это ощущается, едва не отдаётся болью. Время, которое они потеряли, ранит ещё сильнее. — Ты ещё ничего не слышал, — откликается Коннор и протягивает руку, которую Хадсон жадно хватает, следуя за ним в спальню.

***

Они быстро снимают одежду; обоим комфортно быть нагими и находиться так близко друг к другу. Теперь очередь Хадсона взять Коннора за руку и потянуть на кровать. Они падают, и Коннор наваливается на Хадсона. Кожа горит в местах прикосновений. Некоторое время они не разговаривают, позволяя рукам и ртам исследовать участки тела. Нежные поцелуи, прикосновения языков и скольжение пальцев рождают какофонию звуков. Коннор скользит кончиком носа по шее Хадсона, опускается ниже, а потом делает кое-что, чего толком не может объяснить даже самому себе. Его тянет к месту, где запах Хадсона самый густой и настоящий. Не церемонясь, Коннор поднимает его руку и прижимается носом к подмышке. Жёсткие волосы щекочут ноздри, но он лишь довольно мычит. — Блять, щекотно же, — извивается Хадсон, пытаясь вырвать руку из захвата и избежать этой атаки. — Да? — бормочет Коннор прямо в кожу, удерживая руку на месте. Хадсон ёрзает под ним, но Коннор лежит между его разведёнными ногами, и у того нет шанса на спасение. Коннор бросает на него быстрый взгляд, а затем широко лижет солёную кожу и заканчивает это всё укусом в бицепс. — Чокнутый, — шепчет Хадсон с восторгом и обожанием. Оба члена болезненно тверды, пачкают кожу скользким предсеменем. Коннор ухмыляется сквозь зубы и дарит поцелуй, на который Хадсон с готовностью отвечает. Пульсация члена почти невыносимая, когда Коннор начинает целовать и лизать нижнюю часть тела Хадсона. Он задерживается губами на его соске на долгую минуту, потакая скорее собственным желаниям, чем чему-либо ещё. Даже когда Хадсон изгибается под ним, его дыхание становится тяжёлым и звучит он, будто задыхается. Язык Коннора рисует влажные круги вокруг припухших красных бусин, и он не может удержаться от того, чтобы прикусить левый сосок. Хадсон вскрикивает, а из щелки на покрасневшей головке выстреливает густая капля смазки. — Блять, ну давай же, пожалуйста, Конни, — умоляет тот, едва дыша. Коннор понимает, что и сам уже трахает матрас, словно собака, мечтая любым путём достичь разрядки. Будь он чуть более терпелив и не так отчаянно возбуждён, он мог бы подразнить Хадсона гораздо дольше. Он бы раскрасил его тело засосами и укусами, пока кожа не расцвела бы голубыми, красными и фиолетовыми цветами. Пока глаза Хадсона не стали бы мокрыми от слёз и он бы больше не пытался держать себя в руках. Но вместо этого Коннор слушается. Его лицо напротив члена Хадсона — рот наполняется слюной. Нет больше сил дразнить, он просто прижимается открытым ртом к скользкой солёной головке, и стон одновременно вырывается у обоих. Член Хадсона тяжёлый на его языке, и ругательства, которые он выстанывает, — самое отчаянное, что Коннор когда-либо слышал. Мягко, не выпуская член изо рта, Коннор поднимает ноги Хадсона, побуждая развести их шире, лучше открыться перед ним. Словно наконец стесняясь, Хадсон прячется за шуткой, говоря с запинкой: — Кажется, мы уже были в этой позе. Коннор выпускает ствол изо рта с влажным причмокиванием. Его губы припухшие, а челюсть болит, но он подыгрывает, оставляя поцелуй на внутренней поверхности бедра: — Мне больше нравится, когда нет камер. — И носков для члена. Коннор ныряет головой обратно, рисуя мокрую дорожку на дрожащей плоти. Прежде чем снова наполнить свой рот, он зарывается носом в лобок, вдыхая так глубоко, как только может. Хадсон не произносит ни слова, просто смотрит на него, а затем его рука вновь находит волосы Коннора и вжимает туда его лицо ещё сильнее. Теперь очередь Коннора стонать; он чувствует себя диким, неистовым зверем, пираньей, почуявшей кровь. Так на него действует аромат Хадсона. Он не знает, что будет делать, когда не сможет вдыхать его запах. Но он не позволяет себе размышлять об этом, предпочитая раствориться в моменте. Язык и губы возвращаются к члену Хадсона, вновь лижут и целуют вдоль ствола. Медленно, ласково, словно боясь спугнуть, Коннор поглаживает большим пальцем кожу под яйцами, опускает его ниже и дразнит нежные сухие складочки вокруг входа. Зная все тонкости гейского секса, Коннор мягко спрашивает: — Ты когда-нибудь?.. Движения большого пальца заканчивают вопрос за него, и Хадсон кивает, гораздо менее смущённый, чем Коннор ожидал увидеть. К его удивлению, тот пожимает плечами с невозмутимым видом. — Я же говорил, что некоторое время думал об этом. Он некоторое время думал об этом — получается, он готовился к тому, чтобы Коннор трахнул его этой ночью. Несмотря на то, что он не знал, будет ли Коннор сверху или позволит это Хадсону. От этих мыслей мозг вскипает, превращаясь в желе, но он просто кивает в ответ, молча принимая этот странный, но прекрасный подарок судьбы. Губы путешествуют вверх и вниз по внутренней стороне бедра Хадсона, и Коннор не удерживается от того, чтобы оставить укус на самой мясистой части. Хадсон не комментирует, просто издаёт полустон-полусмешок. На секунду Коннор выныривает из-под бёдер Хадсона. Он сражён тем, как красив мужчина под ним. Тонкая пелена пота покрывает его кожу, перемешанная со слюной Коннора. Его грудь вздымается, волосы растрёпаны. — Пожалуйста, Кон, у меня, блять, ещё никогда так не стояло, сука, мне больно. Коннор верит, потому что его собственный член настолько твёрдый, что готов отвалиться. Не в силах смотреть на Хадсона в таком отчаянном положении, он ныряет обратно, прячась от его голодных карих глаз, пока сам не вспыхнул, как подросток, впервые увидевший порно. Вместо того, чтобы взять член Хадсона в рот, Коннор опускается и целует яйца, а затем следует ещё ниже. Язык устремляется к сжатому колечку мышц. Громкий вскрик Хадсона ласкает эго: он толком ничего не сделал. Руки удерживают бёдра Хадсона на месте, пока язык лениво скользит вокруг дырки, оставляя её влажной от слюны. Хадсон не знает, хочет ли избежать этого незнакомого, но такого приятного вторжения языка, или ему нужно прекратить это, чтобы не залить себя спермой раньше, чем появится шанс почувствовать член Коннора внутри. — Лежи смирно, детка, дай мне насладиться этим, — бормочет Коннор в его задницу и больно прикусывает правую половинку. И Хадсон слушается, позволяет ему скользить глубже, когда его вход расслабляется, а Коннор лижет внутри, трахает его языком, который проникает невероятно глубоко. Боже, какой же длинный его блядский язык, — удивляется Хадсон, закусывая кулак. Бёдра дрожат, и он умоляет — отдавая себе полный отчёт — но Коннор кажется глух к его мольбам, мычаниям и стонам, пока дикие, пошлые звуки наполняют его квартиру. — Конни, пожалуйста, хватит, прошу тебя, я больше не могу. Не могу… Поскольку Коннор не реагирует — видимо, слишком потерянный в его вкусе и запахе, — Хадсон в конце концов находит в себе силы схватить его за волосы и дёрнуть со всей мочи. — Блять! — вскрикивает Коннор и шлёпает его по бедру. То как трясётся его плоть, почти гипнотизирует. — Пожалуйста, просто трахни меня, Конни. Иначе меня нахуй разорвёт. Сжалившись, Коннор подносит пальцы ко рту и, убедившись в том что Хадсон не отрывает от него глаз, толкает их внутрь и вытаскивает мокрыми от слюны. Хадсон выглядит пьяным, его слегка покачивает, а нижняя часть лица испачкана слюной. Сохраняя зрительный контакт, Коннор подносит указательный палец к расслабленному колечку мышц и просовывает внутрь, зная, что этого будет недостаточно. — Нормально? — Он пытается не спешить, быть аккуратным вопреки тому дикому зверю внутри себя, который подстрекает его наброситься на Хадсона и овладеть им эгоистично и жадно. — У меня и раньше бывали пальцы в заднице, — говорит Хадсон, скорее спрашивая, чем утверждая. — Пальцы? Несколько? — Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас? — В смысле… Произнося это, он толкает палец глубже и сгибает, чтобы заставить Хадсона судорожно вдохнуть. — Ох, блять-блять-блять, да, здесь. Коннор невольно улыбается, наблюдая, как этот мужчина полностью растворяется в ощущениях под его умелыми руками. Кончик пальца оглаживает простату, и глаза Хадсона зажмуриваются так сильно, что аж слёзы текут. Коннор не хочет прерывать удовольствие своего друга (любовника? Боже, всё это так неловко), но движения даются всё труднее. Слюна никогда не служила хорошей смазкой, и если он будет и дальше растягивать Хадсона таким образом, тому станет больно. Поэтому Коннор вытаскивает палец, чувствуя, как Хадсон сжимается на последней фаланге, пытаясь удержать его внутри. От мысли, как это будет ощущаться вокруг члена, голова идёт кругом. — Подожди, детка, нужно взять смазку. Хадсон просто кивает, наблюдая, как Коннор выскальзывает из кровати. Он бросает быстрый взгляд на стоящий член, налитый кровью и тяжело покачивающийся. Хадсон облизывает губы, и если бы Коннор не был так сосредоточен, он бы бросился обратно на постель и оседлал его грудь, позволяя сделать с его членом то, о чём Хадсон определённо подумал. Словно только что вспомнив, тот обращается к Коннору: — А резинки? — Блять. — Холодная дрожь разочарования пробегает по позвоночнику, когда он вспоминает содержимое скудной походной косметички. — Я не брал их в съёмочный тур, Хадди. — Я взял. — Зачем… нет, на самом деле я не хочу знать. — Коннор качает головой. — Мне сходить за ними? Он поднимает одну из двух пар валяющихся на полу джинсов, готовясь совершить крайне некомфортную вылазку в номер Хадсона. — Что? Блядский господи, нет. Давай обратно, Кон, пожалуйста. Хадсон смотрит на него с кровати, словно он спросил несусветную чушь, и Коннор замирает на полуслове, не в силах дотянуться до одежды. Коннор не спорит — снова просто следует велению судьбы. Он открывает чемодан, куда уже упаковал большую часть вещей, включая нужный тюбик. Это второй раз, когда он берёт в руки дорожную смазку, которую захватил просто на всякий случай. Предыдущий был в их первый съёмочный день; Коннор старается забыть, как вернулся в маленькую квартиру с полувозбуждённым членом, который налился кровью, как только он закрыл за собой дверь. Коннор предпочитает думать, что всё это — и дрочка на воспоминания о том, как Хадсон — Шейн — растягивал себя пальцами, и фантомное ощущение его мягкой задницы, бьющейся о его упакованный член, — было не более чем лихорадочным бредом. Если мужчина под ним — ждущий, отчаянный — тоже порождение температурного сна, Коннор не хочет просыпаться. Согрев липкую субстанцию пальцами, он возвращается на место между разведёнными ногами Хадсона и приставляет ко входу сразу два. Он чувствует, как подрагивает это местечко, и вместо того, чтобы сразу ввести их, Коннор легонько проводит по складочкам. — Хочешь, чтобы я перевернулся? Коленно-локтевая и всё такое. — Коленно-локтевая и всё такое, — эхом отзывается Коннор, усмехаясь. Он качает головой. Он хочет видеть Хадсона распластанным под собой, а не только чувствовать его. Он хочет запомнить, как наливаются краской щёки и грудь. Как выступает вена на шее, когда тот пытается сдержать особенно громкий стон, прямо как сейчас, когда Коннор вводит в него два пальца и медленно разводит их в стороны. — Нет-нет, я хочу смотреть на тебя. Ты такой секси, Хадсон, такой красивый. Я не думал, что ты можешь быть ещё красивее, но это так. Не могу поверить, что вижу тебя таким, нанизанным на мои пальцы. Ты выглядишь, словно сейчас заплачешь. Что же будет, когда я вставлю в тебя член, детка? Тело Хадсона извивается, и он насаживается на длинные пальцы Коннора, энергично трахая самого себя. Его правая рука сжимает грудь и опускается на сосок, такой твёрдый, что это определённо больно. Коннор почти шипит на него, но Хадсон повторяет манёвр с другим соском. — Трахни меня наконец — и узнаешь, — тянет он. Коннор понимает, что это говорит его капризная часть, и в некотором роде приятно осознавать, что Хадсон наслаждается происходящим достаточно для того, чтобы показывать её. Чтобы быть раскрытым и настоящим перед ним. Истинным Хадсоном. Пальцы скользят легче, и Коннор добавляет третий рядом с предыдущими двумя. Должно быть, немного жжёт, потому что Хадсон вздрагивает, и он замедляется, входя на всю длину и изгибая, чтобы перебить боль удовольствием. Это срабатывает: всхлипы Хадсона превращаются в стоны, и вскоре он с готовностью подмахивает бёдрами в ритм толчков. — Конни, детка, ты бы лучше поскорее меня трахнул, или я сейчас залью тебя спермой и оставлю со звенящими яйцами. Эта угроза звучит смешно, учитывая, как отчаянно Хадсон хочет заполучить его член, так что Коннор игнорирует его ещё некоторое время. Когда жаркие мольбы начинают медленно сводить его с ума, он наконец сдаётся. Он бы хотел, чтобы в комнате было больше света, чтобы видеть, как тёмное колечко сжимается вокруг пустоты, когда он вытаскивает пальцы. Он умирает от желания наблюдать, с каким трудом оно растягивается, как плотно обхватывает толстую головку члена, когда тот пронзает его в первый раз. Он хочет смотреть, как оно набухает в реальном времени, нежное и истомлённое всем тем вниманием, которое Коннор ему уделил. Может быть, в следующий раз, думает он снова. В следующий раз он поставит Хадсона в коленно-локтевую и проведёт целый час, просто любуясь, как его дырка свободно принимает всё, что Коннор засовывает внутрь: язык, пальцы, член, возможно, хорошую увесистую пробку, которую он будет вставлять и вынимать, пока Хадсон не станет настолько растянутым, чтобы принимать её без сопротивления. Блять. Его член течёт уже как минимум полчаса, и чем ближе момент, когда он трахнет Хадсона, тем больней становится. Коннор встаёт на колени и наклоняется вперёд, закидывая ноги Хадсона на плечи одну за другой. Вес ощутимый, приятный, но Хадсон охает от удивления, не привыкший к такой раскрытой позиции. — Ты такой красивый сейчас, — шепчет Коннор и целует лодыжку. — Достаточно красивый, чтобы меня трахнуть? Вместо ответа Коннор приставляет головку члена ко входу Хадсона. Интимное прикосновение ощущается как поцелуй и заставляет обоих дрожать. — Хватит думать, Кон-кон. Просто трахни меня… Возможно, он собирался сказать что-то ещё, но Коннор выбирает этот момент, чтобы толкнуться бёдрами, заставляя Хадсона принять себя внутрь. Даже после тщательной растяжки он чувствует тесноту и сжимает зубы, молясь не кончить в ту же секунду. Оба пытаются выровнять дыхание, и Коннор замирает, давая Хадсону возможность привыкнуть к распирающему чувству. Он не настолько огромный, но всё ещё большой для Хадсона даже после трёх пальцев. — Дыши, Хадди. — Коннор замечает, что тот задержал дыхание. Хадсон кивает, соглашаясь, но не слушается. Тогда Коннор делает то, чего не ожидал сам от себя, поднося руку к лицу Хадсона и легонько похлопывая того по щеке. — Я сказал, дыши. Медленно. Ты просил трахнуть тебя, малыш, так что веди себя как хороший мальчик, да? Эти слова окатывают Хадсона как ведро ледяной воды, и он вдыхает так глубоко, что грудная клетка раздувается. — Хороший мальчик, вот так, — говорит Коннор, чувствуя, как расслабляется тело Хадсона. Хватка на его члене перестаёт ощущаться болезненной. — Могу я двигаться? — Да, — шепчет Хадсон и затем повторяет громче: — Да, пожалуйста. Коннор понимает, что и сам едва дышал, когда слышит эти заветные слова и задаёт медленный ритм, проникая всё глубже с каждым толчком. Его руки сжимают мясистые бёдра, отвлекая от дискомфорта щипками, поцелуями и укусами. Он двигается осторожно, направляя член под разными углами, пока не находит один, от которого Хадсон издаёт протяжный стон. — Блять! Да, здесь, сильней, как же это охуенно, боже, — бормочет он. Мольбы и благодарности срываются с его губ, смешиваясь в беспорядочный, неразборчивый поток. Это мотивирует Коннора вбиваться жестче, глубже, попадая головкой члена по простате на каждом толчке. Осмелев, Коннор наклоняется, практически складывая Хадсона пополам. Даже находясь в нём по самые яйца, Коннор чувствует, что этого мало. От собственной жадности его мутит, но именно она делает его великолепным любовником. Его губы вслепую нащупывают грудь Хадсона, и та вибрирует от стонов, когда он втягивает и покусывает один сосок, а затем и второй. Руки Хадсона не находят себе места, иногда путаясь во влажных кудряшках, иногда соскальзывая ниже, чтобы оставить царапины на бледной коже усыпанной родинками спины. Они слишком возбуждены, чтобы это продолжалось долго, думает Коннор, чувствуя приближение оргазма. На ощупь он находит окаменевший ствол Хадсона и обхватывает его ладонью с остатками смазки. Угол неудобный, потому что он не хочет отрывать губы от сосков Хадсона, но это срабатывает, и секундами позже тот обхватывает его сильнее, издавая влажный стон. — Твою мать, я сейчас кончу, боже, как же хорошо, я кончу на твоём блядском члене, Конни. И он делает это, как только последние слова покидают его рот. Коннор чувствует, как Хадсон сжимается вокруг его члена, и у него звёзды сыпятся из глаз. Горячая струя спермы на костяшках пальцев заставляет его вскинуть голову в попытке рассмотреть помутневшим взглядом каждую чёрточку лица Хадсона, чтобы запомнить навеки. Коннор продолжает долбиться бёдрами, выжимая из Хадсона остатки оргазма, пока тот не шипит от гиперчувствительности. Тогда он отпускает член, и тот падает на живот, обмякая. Убедившись, что Хадсон смотрит на него, Коннор подносит свою испачканную в сперме ладонь к лицу и со стоном слизывает горьковато-солёный вкус. Хадсон смотрит не отрываясь, и его член дёргается несмотря на то, что он только что кончил. — Сделай это для меня, пожалуйста, Конни. Эта мольба настолько искренна и уязвима, что Коннор едва успевает вытащить член, выплёскивающий жемчужно-белые струи Хадсону на грудь. Сперма увлажняет его раскрасневшиеся соски, истерзанные поцелуями Коннора. В какой-то момент ноги Хадсона падают с плеч, за что Коннор благодарен, потому что даже вес собственного тела внезапно кажется невыносимым. Он падает рядом с Хадсоном и не может удержаться от счастливого смеха, уткнувшись лицом в подушку. Моментом позже смех Хадсона — хриплый, но оттого не менее счастливый — присоединяется к его. Коннор слепо шарит рукой по полу, находит брошенную футболку. Его рука весит тонну, когда он её поднимает, сжимая ткань и поворачиваясь к Хадсону. Не говоря ни слова, он бережно вытирает следы того, что только что случилось, с его вздымающейся груди и бросает футболку обратно на пол. Коннор чувствует взгляд Хадсона, но по какой-то причине не может найти в себе мужества, чтобы посмотреть в ответ. — Ты мог бы кончить внутрь. Думаю, мне бы понравилось, — говорит Хадсон, словно это нормально. Словно произошедшее этой ночью не было чем-то из ряда вон. Его голос уставший; Коннор уже слышал этот тон, когда они ходили в тренажёрку после двенадцати часов съёмок. Однако сейчас в нём гораздо больше удовлетворённости, чем в тот раз. Это обнадёживает Коннора, и он поворачивает голову, наконец глядя в глаза Хадсона. Он видит доказательства того, что только что услышал. Припухшие губы растянуты в ленивой улыбке, щёки уже не такие красные, но на висках всё ещё пот, и волосы на макушке торчат в разные стороны. Если бы Хадсон себя увидел в таком состоянии, пришёл бы в ужас. Эта мысль заставляет Коннора улыбнуться и сказать то, о чём уже неоднократно думал: — В следующий раз, малыш.

***

Но к сожалению Коннора, следующий раз предсказуемо не наступает. Вся ночь кажется температурным сном, и они оба притворяются, что забыли её за чередой текущих дел, постоянных перелётов, фотосессий и подписанных контрактов. Коннор рад, что несмотря ни на что, как Хадсон и обещал, это не рождает неловкости между ними. Стены не вырастают, границы не появляются. Они по-прежнему ловят каждый момент, чтобы созвониться по Фейстайму; они по-прежнему обнимаются при встрече так крепко, как это физически возможно. С оттенком горечи, месяцы спустя Коннор начинает верить, что та ночь осталась в прошлом, погребённая в хранилище воспоминаний, к которым он не возвращается. И это так и есть, но лишь до тех пор, пока сообщение Хадсона не возвращает её к жизни. Хадди (Шейн): Ты бы хотел, чтобы у нас снова это было?

опять ведёшь себя смело, Хадди?

Хадди (Шейн): возможно И так же, как тогда, много месяцев назад, Коннор позволяет себе просто плыть по течению. Он прикрывает глаза, пока большие пальцы порхают по экрану, набирая ответ.

знаешь, я тысячу лет не был в Ванкувере. Уверен, в это время года он хорош.