После Олимпиады

Ну, это только после Олимпиады. Да, после Олимпиады. Ты же понимаешь… я только после Олимпиады смогу. После Олимпиады — да, можно. После Олимпиады.       Когда же наконец настало уже то самое пресловутое «после Олимпиады», Петя… потерялся. Нет, он понимал, что что-то такое скорее будет, но… все равно реальность и ожидания уж очень сильно не совпадали. Бешенная гонка не отпускала, и он боялся, что если хоть чуть-чуть зазевается и остановится — то просто вылетит из этой обоймы. А сезон для него еще не скоро подойдет к концу, ему еще предстоит откатать домашний финал Кубка России, где никак нельзя облажаться, а потом ещё командный Кубок Первого канала, а потом череда шоу, и так до самого лета… на чувства времени почти совсем и не выделить никак, но ничто человеческое Пете не чуждо, конечно же. И, откровенно говоря, их тянущаяся передружба с Владом — то, что заботит его так же сильно, как и его спортивная карьера.        Только уже прилетев домой в Петербург Петя понимает, насколько сильно он соскучился по Владу. Будто их родной город своим ветром дал пощечину и взбодрил окончательно, выбивая из него почти весь постмиланский морок. Нет, конечно он скучал по Владу перманентно… с начала сезона прямо-таки, потому что чем дальше, тем меньше удавалось хоть как-то нормально провести время, разговаривать обо всем или молчать даже, но, главное, быть рядом.        А последние пару месяцев Петя вообще запретил себе все посторонние чувства, сосредоточившись, как никогда в жизни.        Уже только по приезде домой — непозволительно короткая встреча, состоящая из долгих, каких-то судорожных безмолвных объятий, распаковки всего того, что он притащил Владу в подарок и первого, короткого жадного обмена впечатлений. Потому что уже утром у Пети по безжалостному расписанию самолет в Ярославль на шоу, потом надо в темпе вальса выдвигаться на съемки в Москву, потом — еще пара важных мероприятий, и, наконец, бесконечные тренировки на домашнем катке в попытках додержать нужные кондиции до ФГПР.         Он знал, что на другом конце города Влад так же пытается себя собрать, сделать этот последний, такой важный в сезоне рывок.       Уже в Челябинске становится чуть поспокойнее, и Петя от души подозревает, что это и от присутствия Влада тоже. Привычный их быт на выездных соревнованиях умиротворяет, а после Игр так и вовсе ощущается чем-то особенно родным и комфортным. Влад, правда, кажется ему напряженным — он словно это не только интуитивно чувствует, но и видит, потому что тот совершенно не умеет скрывать свои истинные эмоции, хотя и, очевидно, очень старается. Петя пытается вызвать его на разговор, думая, что так станет легче в первую очередь самому Владу — но тот только отмахивается, ссылаясь на то самое «после», от которого у Пети уже нервно подергивается глаз.        Но, в конце концов, это его честное право.       Право на свое «после» Петя уже давно израсходовал.       И вот, уже после произвольной программы, сил совсем мало остается — нет, Петя конечно знает, что после горячего душа уже в отеле, и после какого-никакого сна их станет ощутимо побольше, но вот сейчас, в моменте, он просто лежит на кровати, пока Влад сидит на ней же, и они болтают. Сначала отвлеченно, обсуждая и сами прокаты, и какие-то сплетни из сборной, которые Петя пусть и не особо любил, а все же чувствовал, что соскучился и по этому.        Но он буквально слышит, как Влад думает.       Не о том, что там танцоры вычудили после кубка Санкт-Петербурга, и не о том, кого и с кем застукали после Прыжкового.        А о чем-то, что связано с ними… с Петей и Владом.        И, возможно, ещё с кем-то.       Влад же отмахивается, Влад смеётся, Влад сопит-пыхтит, то обиженно, то злобно, то издевательски.       Но Петя вытягивает всё-таки.       А когда вытягивает, то не выдерживает — покатывается со смеху совершенно несолидно.       Чего Влад не ожидал совсем, кажется — Петя лишь отдаленно мог разобрать его хоть и насмешливый, а все же раздраженный взгляд темных глаз из-под нависшей челки.       — Да какого хера ты так ржешь? — Влад не выдерживает, ложится тоже — причем почти с наскоку на Петю, от чего тот издает что-то между выдохом и «ыть» — тот самый загадочный звук, который вырывается непроизвольно, когда кот неожиданно прыгает тебе на солнечное сплетение. — Что смешного в том, что все массово помешались на тебе с Малининым, причем обязательно в связке? Как будто бы вы не пару раз подышали рядом с друг другом, а чуть ли блять не росли вместе, безудержно соревнуясь при этом.       Господи. Малинин.       Петя смаргивает выступившие от напряжения слезы.       Нет, конечно, Илья Малинин в их мире весь последний цикл это кто-то вроде мифического существа, Божества почти что — и хоть Петя отдаленно помнил его с каких-то юниорских стартов, это в целом всё было с большой натяжечкой. Во-первых, это было так давно, во-вторых, они тогда были мелкими и дурацкими, в-третьих…       В-третьих, познакомиться действительно хотелось. Больше из обычного человеческого любопытства и из шкурного интереса — посмотреть на его тренировки и технику воочию, увидеть то, чего нельзя было увидеть на экране, даже если сильно захотеть и расстараться.        Илья Малинин оправдал и не оправдал ожидания — оказался, ну… живым парнем.        Отзывчивым, вообще-то, довольно бесхитростным, прямым, пусть и пытающимся напустить на себя какую-то излишнюю нарочитую наглость.       Увлеченным.       Очень увлеченным, если честно.        Настолько, что даже вечно увлеченный Петя почувствовал себя чуть менее увлеченным, чем ему бы того хотелось.       Это стало действительно непривычным открытием.       Интерес по поводу его тренировок Петя частично удовлетворил, а вот тот самый шкурный, касающийся некоторых сложных и неподдающихся ему каскадов — нет. Илья тогда смотрел прямо и четко своими прозрачно-голубыми глазами, и пытался, скача с одно языка на другой, объяснить, как именно он чувствует этот заход, и какой именно момент микросекунды важно не упустить, чтобы успеть правильно оттолкнуться, но Петя его так и не понял.       Скорее всего потому, что у Ильи просто был другой, слишком отличный даже от привычно-выносливого организма спортсмена на пике формы запас сил.       Короче, талант есть талант, что объяснять-то… учить кого-то Петя и сам не любил, не понимал особо никогда, как это надо делать, да и вникать не хотел.       А Влада-то куда понесло в своей непонятной ревности… ну он-то должен понимать… он же знает Петю так, как никто не знает сейчас, пожалуй.       — Нет, серьезно, нахуй, тикток – это моя территория, — продолжает бухтеть Влад, все еще впериваясь в него непривычно раздраженным взглядом уже слишком близко, лицом к лицу, практически. — А я уже почти месяц продираюсь через заросли этого малинника, царапая себе рожу. Еще чуть-чуть, и стану ебучим клопом, вот серьезно.       Пете хочется заржать так от души, но он не успевает — как только клокочущий смех начинает вырываться, так Влад резко меняет позу и сжимает его за затылок и, прихватывая основание разболтавшегося хвоста, чуть тянет вниз, — не сильно, но достаточно для того, чтобы Петя по инерции задрал выше голову и судорожно глотнул воздух от неожиданности.       Петя вдыхает резко, до легкой боли под ребрами.       Сразу после первого инстинкта скинуть тут же охуевшего Влада, он, к своему стыду, ощущает, как его захват вызывает противоположный эффект  — в паху совсем уже тесно становится, и Влад, скорее всего, это чувствует, потому что уж очень близко он его прижимает. Обвивает бедра ногами, пытается подмять под себя словно.       Петя мог бы легко скинуть Влада, наверное, руки-то у него свободными остались. Мог бы заставить его отпустить себя, мог бы вцепиться в ответ. Но Петя лишь ведёт ими, но не для того, чтобы как-то охладить пыл его, а сжимает предплечья почти ласкающе, пробирается вверх по крутым мышцам. Влад без футболки — откинул ее в сторону почти сразу же, как пришел к Пете в номер, ссылаясь на духоту. Петя тогда лишь бровь приподнял — не так уж и тепло было в отеле, но тело Влада было горячим не только на вид, но и наощупь, и чувствовать его к своему так близко, — очень приятно.       Влад мигом понимает эту перемену настроения — Петя не знает, специально или нет, но он резким движением вминается в его бедра своими. И Петя не может сдержаться — подается к ему ещё вперед, навстречу, ощущая уже его твердость в штанах и такое необходимое трение о свою возбужденную плоть, и резкий выдох, который срывается с его губ, слишком уж красноречиво разрезает  густую тишину полутемного номера.       Влад считывает это безоговорочно — точно акула почуяла капельку крови в воде, готовя теперь настигнуть и сожрать зазевавшуюся раненую жертву полностью, и Петя понимает, что Влада теперь и ледозакаточной машиной не остановить.        Да Петя и не хочет, чтобы он останавливался.       — Ты мой, блять, — горячий шепот Влада опаляет угол челюсти, отдается тупым болезненным возбуждением куда-то аж до позвоночника. — Мой. Всякие квадгады могут брать все свои семиквадки в руки и пиздовать на все четыре стороны.       Петя опять улыбается до боли в щеках. С Владом нельзя иначе — простое, пьянящее, чистое счастье растекается по венам горячей эссенцией, заставляет все эти ледяные оковы внутри таять безоговорочно и с треском.       — Ну а чей ещё? — Петя поворачивает к нему лицо, выдыхает нарочито дразняще почти что в губы. — Ты такой конченный, Владик, оказывается. Или тоже решил, если мы потренировались с ним пару раз на одном льду, это значит, что все? Я переезжаю в Калифорнию и заключаю с ним брак?       — Еблан, — дергает уголком губ Влад, и Петя видит вблизи в глубине дорогих глаз, как на смену той самой наивной обиде начинать тлеть уже привычное едкое веселье. — Я не об этом. А о твоих ебучих провокациях.       Словно в подтверждение, опять резким движением трется об его напряженный член собственным — Петя мысленно проклинает легкие спортивные штаны, которые они чаще всего в отелях носили. Минимум преград — максимум ощущений того, насколько Влад разгорячен и как он его, оказывается, тоже хочет.       Провокациях… ну громко сказано, если честно. Да, Петя не мог себе отказать в маленьком удовольствии закинуть парочку привычных недошуток на серьезных щах, но, опять же, Влад-то куда…       — Завали уже, — вместо внятного ответа сжимает он ладонью ягодицу Влада. — Тебе, видимо, реально надо иногда делать детокс от соцсетей. Про него каждую собаку, хоть чуть-чуть умеющую стоять на коньках спрашивали, он же гений и лидер цикла. Был бы ты — спрашивали бы тебя… и спрашивали, кстати! — вспомнив, Петя ощутимо тычет его под ребра, от чего тот вздрагивает. — Сам лыбился и заливался соловьем сидел, про Малинина и ваши с ним квадаксели.       — Хуядаксели, — выдыхает хрипло Влад, но Петя видит, что он уже еле сдерживает горячечное веселье — щурит глаза, уголки губ дрожат. Кажется, начало до него всё-таки доходить. — Да ты просто ебаный тролль и провокатор. Ты свою рожу гадкую видел вообще во всех своих звездных интервью последних?       Словно в отомщение тот опять наклоняется и кусает Петю за мочку уха — не больно, но ощутимо, и от неожиданности Петя слегка шипит ему прямо в лицо:       — Тшш… я же сказал — завали.       Глухой из-за ткани шлепок по ягодице почти не слышится, но ощущается Владом явно — он вздрагивает и приоткрывает губы, переводит на Петю взгляд.       Голодный, невменяемый словно. Такой, от которого Петю уже с ног до головы прошивает электрическим почти что разрядом.       — Ты, бля…       Договорить Влад не успевает. Точнее, Петя не оставляет ему и шанса — накрывает его губы своими, нарочно прикусывая, заставляет того сдавленно застонать прямо ему в губы. Влад, впрочем, отвечает тут же — напирает сразу и горячим ртом, и руками. Сжимает сзади шею, от чего острые мурашки бегут по всему телу, забирается второй рукой под футболку — Петя коротко вздрагивает, когда Влад несдержанно сминает его пресс и оглаживает талию.        Он и сам перестает сдерживаться — ведёт ладонями по его обнаженной спине уже проворнее, впивается пальцами в тугие мышцы, ощущая с наслаждением гладкую, горячую кожу.        Крепче, ближе, ещё сильнее — только бы Влад не переставал целовать его вот так, засасывая язык, прикусывая до островатой боли нижнюю губу. И дальше, спускаясь ниже влажными губами по подбородку, превращая поцелуй в какое-то грязное, несдержанное, мокрое и от того возбуждающее почти что до боли сосалово.       Петя стонет уже на тех уязвимых, высоковатых нотах, когда Влад так же грязно начинает облизывать ему шею, то впиваясь зубами, то с влажным звуком засасывая чувствительное место над ключицей. Завтра расцветет постыдными синяками, да и пусть. Пусть хоть на лбу высветится то, как Влад ему нужен — хотя это и так видно по его глазам, Петя это точно знает. Петя и сам бы хотел разглядывать после его засосы на своем теле — как подтверждение всему тому, что такой его Влад действительно существует, и он с ним такой несдержанный, теряющий контроль и свою привычную вежливость, и адекватную оценку реальности, бесящийся из-за эдитов и иишек, и только с ним.        Дальше, ещё ниже — грубоватая хлопковая ткань чуть царапает кожу от пресса до груди, когда Влад резким движением задирает Пете футболку, обнажая живот. Мышцы пресса сокращаются от того, что он впивается дразнящими поцелуями в чувствительную кожу, проводит влажные дорожки языком по напряженным кубикам, заставляя кожу гореть, а Петю всего изнемогать от болезненного предвкушения.        — Влад, ты… ты…       — Заткнись. Тебе так идет когда ты не пиздишь всякую херь, серьезно.       Развязать спортивные штаны ему ничего не стоит, даже чуть подрагивающие от нетерпения пальцы ему не мешают — Петя даже жалеет, что все так быстро происходит, потому что Влад, очевидно, совсем не намерен церемониться. Не приспускает штаны даже, а резко стаскивает их целиком прямо вместе с бельем. Петя непривычно, обезоруживающе почти что, вот так вот слету чувствует себя уязвимым перед ним. Стоящий колом член уже дергается так ожидающе, что Пете кажется, что краска смущения заливает ему и лицо, и шею. Влад раздвигает его ноги совершенно собственническим жестом, устраивается между ними так уверенно, будто ждал этого охереть сколько.        Дальше Петя забывает вообще обо всем, обо всех своих приколах и доводах, превращаясь в одно сплошное ощущение, потому что реальность выбивает всю почву из-под ног похлеще, чем любой пока что плохо покоряющийся ему новый каскад.        Потому что взгляд Влада — откровенный, искренний и пронизывающий насквозь из-под налипшей челки приколачивает его, выбивает из него всю дурь даже так, не прикасаясь ещё толком.       Потому что пальцы Влада — как всегда приятно-теплые, и он сжимает ладонью Пете член так правильно и так хорошо, что тот невольно подается бедрами к нему навстречу ещё и ещё, ожидая продолжения этой жадной ласки.        Потому что язык Влада, плоский и теплый, медленно, почти что нежно, проводит снизу вверх, по вспухшим ребристым венам до самой чувствительной уздечки, оглаживает мягко головку.        У Пети темнеет в глазах — он словно не только физически ощущает это горячее удовольствие, ему словно и по мозгам какая-то сила бьет так от души, отключает все высшие функции и оставляет лишь чистый животный восторг и благодарность.        Он впивается пальцами в плечо Влада, но не чтобы направлять, а чтобы просто не рухнуть раньше времени окончательно, чтобы ощущать хоть какую-то реальность, пока его собственное тело превращается в эпицентр сладкого землетрясения. Влад смыкает губы вокруг члена, берет сразу глубже, головка упирается в мягкую глотку, и, пока он растворяется в обжигающем жаре, он слышит его тихое, удовлетворенное мычание. Он чувствует, как Влад помогает себе рукой — то сжимает ею Петин член у основания, то опускает ее ниже, мягко массируя мошонку.       Продолжает свою дразнящую, до одури приятную пытку, именно так, как Пете нравится — пока его язык скользит и давит снизу, губы сжимают то плотно, то легко, щёки втягиваются, создавая вакуум. Он то погружается глубоко, почти до самого основания, заставляя его задыхаться, то отступает, играя только головкой, кончиком языка поддразнивая чувствительное место сзади.       Крупная дрожь проходит по телу, Петя не выдерживает — срывается на низкий, резкий стон, плавясь от этой крышесносящей ласки, полностью сконцентрированной на нём.       Влад выпускает член изо рта с влажным, громким, откровенно пошлым звуком — Петя дергается, ощущая прохладный воздух на разгоряченной плоти.       — Ну тише, тише, я и забыл, какой ты у меня несдержанный,— голос Влада чуть надсадный и более хриплый, чем обычно, и Петя ещё раз всхлипывает, потому что Влад не перестает сжимать его рукой, дотрагиваясь большим пальцем специально дразняще. — Так хочешь, чтобы весь этаж узнал, как по-блядски может стонать наш лидер сборной?       Петя вздрагивает, его глаза расширяются — сквозь пьяное марево густого, ослепляющего удовольствия его слова отрезвляют. Нет, блять… в этих гостиницах вечно картонные стены, а он действительно, черт…  это реально недопустимо.       — Блять, Влад… — тихий шепот, и следующий стон Петя уже закусывает, пока Влад лениво водит рукой по мокрому скользкому от слюны члену, задевая до болезненно ярких ощущений ставшую очень чувствительной головку.       — Так-то лучше… впрочем, знал бы сразу… — Влад ухмыляется, стирая влагу с подбородка, и Петю подбрасывает ещё и от такого его темного, порочного взгляда снизу. — Лучше сначала заткнул бы тебе рот первым.       И снова втягивает его себе в рот, начиная сразу интенсивно и ритмично — Петя кусает свою руку уже до зудящей мелкой боли, и такие откровенные владовские слова добавляют шального огня и так в уже разогнавшееся будто по крови сладкое удовольствие. Он и сам понимает, что да… хочет. Хочет, черт возьми, сделать ему так же приятно, чтобы уже Влад так извивался и всхлипывал под ним, так, чтобы…       Чтобы вот как сейчас, блять, то ли падать, то ли взлетать куда-то, Петя уже сам не понимает и не помнит ничего словно, все больше растворяясь в ослепляющем, остром наслаждении.        Влад, видимо, чувствуя, что он приближается, все ритмичнее скользит губами, все интенсивнее двигает рукой. Петя выгибается уже, закрывая сам себе стиснутые губы на всякий случай, и тут вдруг Влад опять выпускает его изо рта. Холодное разочарование бьет в поясницу, Петя глотает воздух так, будто бы его выдернули из толщи воды, но Влад уже рядом оказывается — обнимает его крепко, и остаточного возбуждения, хоть и болезненно оттянутого, вместе с его горячим поцелуем и стимуляцией рукой хватает, чтобы отпустить себя.       И он отпускает, окончательно и целиком, кажется, растворяясь во Владе, захлебываясь запахом его горячей кожи и своим собственным долгожданным освобождением.        — Ты мой, блять, — хрипло шепчет ему Влад, пятерней сгребая ему налипшие на лицо, выбившиеся из хвоста волосы у виска, пока Петя кончает ему в ладонь, всхлипывая куда-то в его ключицу. — Понял теперь?       Его грубоватый поцелуй сквозь собственное судорожное, рваное дыхание – как печать, подтверждающая это заявление. Петя дрожит и бессознательно сгребает ладонями Влада по плечу, чувствуя, как на животе уже остывает собственная липкая горячая влага, стягивая кожу.       — Понял, так и ты пойми это уже, — каркающим и все еще срывающимся голосом отвечает ему Петя, утыкаясь носом ему в скулу. — Дикий, блять… моя ревнивая женушка.       — А с тобой как ещё, если ты гулящий такой, оказывается, — Петя скорее чувствует, чем слышит его дразнящий смешок. Влад вытирает их обоих прямо своей футболкой — ему всегда пофиг, хотя Петя знает, что наверное просто стащит его чистую, если захочет дойти до себя. — Жаркое соперничество откуда-то придумали, тоже мне. Нет, ебало Жени Семененко представили? Вашу с ним грызню эпичную за столько лет просто на ноль нахуй.       Тут Петя уже не сдерживается — смех вырывается из груди громкий и некрасивый, с совсем нехарактерным для него истерическим взвизгом на конце практически. Влад смотрит на него чуть ошарашено пару секунд — и тут же вторит. Совершенно таким же дурацким смехом, и Петя понимает, от кого понахватался.       Ебаный Влад, это же надо было такое завернуть.        И смех его — наконец-то тот самый, чистый и искренний, без двойного дна и без обременительных мыслей, греет Петю так же сильно, как и его грубоватые и голодные ласки.       И плевать уже на картонные стены.       Пусть все слышат, насколько им хорошо вместе.       Шутить и провоцировать Петя, конечно же, не перестанет.