Эксклюзив

Когда речь заходила о деньгах, Поппи испытывала лишь два состояния: либо дразнящий интерес (когда получала их), либо удручающую скуку (когда говорили о том, как они получаются). Ей не было интересно, что это за продукт такой — деньги, — пока родители регулярно пополняли её банковский счёт, а гардероб не закрывался из-за количества новомодных вещичек. Ей не были интересны разговоры с подругами — она была достаточно умна, чтобы понимать, что они уже держат невидимый нож и готовятся ударить в спину, — но от скуки и, признаться, страха одиночества позволяла им быть рядом. Её блог пополнялся постами регулярно — от сплетен до слитых фотографий, от лжи до гнусной правды, — и она никогда не испытывала стыда за это. Родители говорили, что мир жесток, и эта истина, бурлящая по венам с малолетства, напоминала о себе даже спустя столько лет. Выживает сильнейший, адаптированный, а способы приспособления, впрочем, никогда не обсуждались. Она не помнила, когда завела тот блог, и не помнила зачем, но число подписчиков её вполне устраивало. Возможно, устраивало до некоторых пор — до того, как Надин заняла должность школьной журналистки. До того, как её имя начало мелькать в школьных стенах, отражаясь на периферии сознания. Не то чтобы Поппи вообще испытывала хоть какие-то чувства к ней, но теперь школьное внимание уделялось не только её новым постам в социальных сетях, но и газетам этой простолюдинки. В век технологий типографская бумага должна быть сожжена, и всё же газеты Надин в действительности читались и обсуждались — возможно, не в таких больших количествах, как могло бы быть, но при этом каждый новый выпуск блуждал по рукам. Экземпляров было немного, но спрос был, и это раздражало больше всего. В конце концов, кто эта Надин вообще такая? Пенелопа вовсе не интересовалась, просто вежливо улыбалась и с нарочито вежливой улыбкой спрашивала её друзей: «А как Надин учится? Какие ей предметы нравятся? Сколько зарабатывают её родители?» В Надин не было ничего особенного, но у неё были верные друзья, стабильно хорошие оценки и собственная школьная журнальная колонка — наверное, это даже больше, чем могло быть у Поппи даже в теории. Она не может не пялиться на её спину, когда они сидят на математике. Взгляд Надин устремлён ровно на доску, пальцы перебирают ручку, а напротив лежит идеальный конспект. Пенелопа опускает взгляд на свою парту, вглядывается в тонкий, неровный почерк, в кляксу от чернил, в неправильно решённое уравнение. Минус на минус не даёт плюс в её случае, но вот в случае Надин он вовсе приумножает. Законы математики и логики не имеют никакого значения, потому что жизнь Пенелопы расписана почти поминутно — от музыкальной школы в детстве до поступления на экономиста в будущем. Отец неоднократно намекал ей подтянуть математику, потому что в отличие от школы, в университете ей никто оценки не нарисует. В мире математики она игрек, а Надин — сплошной икс. Отец называл это «честной игрой», когда рассказывал о том, как прокладывал путь к своему капиталу, переступая через чьи-то надежды, словно через лужи. Мать называла это «чутьём», когда выискивала в гардеробе ту самую сумочку, которой нет у других. Возможно, её внутренний мир был бы намного чище, если бы к ней относились так же, как все относились к Надин. В ней не было ничего особенного — ни дорогой сумки, ни круглого числа подписчиков, — и это было хуже всего, потому что Надин не нуждалась ни во всеобщем признании, ни в похвале, чтобы знать, что она лучшая в своём деле. Надин смотрит на неё в ответ, и Поппи уверена, что дело лишь во взаимной ненависти. Она сидит в столовой за столом со своими подругами, смотрит украдкой, улыбается самыми уголками губ и заправляет волосы за ухо. Пенелопа уверена, что та над ней смеётся, и это особенно унизительно, потому что никто, вообще никто, не смел обращаться с ней подобным образом. Поппи смотрит в экран телефона, надеясь, что ей станет легче, но облегчение может принести лишь исчезновение Надин из системы координат. Она ведь вообще не должна обращать на неё внимание. Надин не входит в число её подруг, но кажется, входит в число ненавистников — не просто же так она бросает эти взгляды? — и поэтому время Пенелопы должно ровно распределяться между учёбой, попытками в математику и шопингом с подругами. Она вглядывается в своё отражение всё чаще, ищет его в карманном зеркальце, экране телефона и отливе окна, убеждается в том, что волосы лежат как и прежде идеально. Что блеск для губ блестит так же, как и прежде, и что дорогая тушь не смазалась под глазами. Наверное, Надин её ненавидит. У неё вполне достаточно причин на это. Начиная от блога, где душевные организации учеников переворачиваются с ног на голову, заканчивая скверным характером, из-за которого о Пенелопе тайно, скрытно, осторожно шепчутся на переменах. У Пенелопы проблем с самооценкой нет, да и у Надин тоже, и поэтому она никак не может её задеть. Потому что ненависть к Надин, разрастающаяся с каждым днём подобно плющу, приводит лишь в сплошной тупик. Она мило беседует с баскетбольной командой, когда те просятся на интервью; она обнимает школьных подруг в коридоре и очаровательно улыбается. Поппи любит улыбаться ей нахально, ловить недоумение в чужих глазах и уходить так же быстро, зная, что та смотрит. Что не может оторвать взгляд от летящей походки, блестящих волос и стройных, высоких ног. Надин, к своему сожалению, в действительности не может оторваться. Говоря о самых отвратительных людях в школе, Пенелопа всегда будет стоять на первом месте. И так думает не только сама Надин, но и каждый второй, вот только тысячи долларов на чужой платиновой карте зашивают рот похлеще иголки и вынуждают притворно улыбаться. Надин и сама не имеет понятия, почему помимо оскорблений в сторону школьной стервы мысленно летят комплименты, и потому предпочитает вовсе о ней не думать. Получается откровенно плохо — если бы действительно хотела, то не пялилась бы так. Они не здороваются и не прощаются, лишь извечно смотрят друг на друга, и эта немая ненависть устраивает их обеих абсолютно. В этом, наверное, и есть загвоздка: у Надин перспективное будущее журналиста, у Пенелопы — купленное место в университете. На день рождения Поппи получает сто одну розу — Надин видит в этом равносильное количество причин для ненависти, и нет, она вовсе не пялится на её профиль в социальной сети. Вовсе не рассматривает фотографии. Лайк она правда оставляет по случайности, и думает, что в этом нет ничего страшного. Убирает его быстро, дрожащими пальцами. Это, наверное, не проблема — у Пенелопы тысячи подписчиков, и она даже не заметит этот лайк. Когда от него не остаётся и следа, Поппи с откровенным разочарованием убирает телефон в сторону. Она не может объяснить, по какой причине следит за своей внешностью в разы серьёзнее, почему выкладывает посты чаще и даже почти не пропускает занятия. На литературе Надин получает высший балл за сочинение, Пенелопа — саркастичное замечание о знаках пунктуации. Она убеждается, что ненавидит Надин — без всяких «но», многоточий и запятых. Исключением являются мимолётные встречи на парковке школы, когда Поппи ждёт личного водителя, а Надин — Руди после тренировки. В эти мгновения они не разговаривают и даже не пересекаются взглядами, но обе чувствуют чужой взор на себе, и от этого даже не хочется прятаться. Ни одна из них не думает, что они способны изменить хоть что-то — их миры не находятся на одном горизонте, а границы не проходятся даже по касательной. Проблема не столько в невозможности, сколько в нежелании. Если Пенелопа ненавидит Надин, то это должно быть абсолютно взаимно. Всё просто. Жизнь Поппи не ограничивается ненавистью к Надин, хотя это определённо разбавляет её серые будни. По крайней мере, есть на что отвлечься между сплошными конспектами и чередой блеклых учебников. — Что она на себя нацепила? Пенелопа думает, что её подружки однозначно грязные лицемерки, потому что если так посудить, Надин выглядит абсолютно нормально — не симпатично, нет, ни в коем случае, — и потому громко усмехается. — Нацепила и нацепила. Какая вам разница? Взгляды Пенелопы, очевидно, становятся более однозначными, и так думает не она одна. Это замечают и её подлизы, которые начали шептаться о журналистке чаще, и кажется, несколько знакомых, которые вопросительно моргали и неловко улыбались. Пенелопа вовсе не испытывает никаких чувств к Надин — ни ненависти, ни злости, ни радости. И уж тем более — влюблённости. Когда эта мысль приходит впервые, Поппи сидит за туалетным столиком и не может отвести взгляд от собственного лица. Её грудная клетка не движется, и в лёгких на несколько мгновений становится пусто, но когда она громко вдыхает, мысли никуда не исчезают. Она мысленно ругает себя за то, что вообще позволила этой мысли задержаться в голове дольше, чем на секунду, и всё же не может забыть, размышляя об этом по двадцать четыре часа в сутки. Затем — неделями без выходных. Если прокручивать все события их встреч, взаимодействий и переглядок, накручивается кассета среднего размера, несущая в себе как минимум короткометражный фильм. В их случае — чёрно-белый, потому что красок в их жизни и истории не найдётся. Надин уверена в том, что Пенелопа — наихудший человек в их школе, и наверное, у неё даже есть доказательства. Вот только это не мешает ей смотреть вслед короткой юбке, блестящим смольным волосам и вглядываться в блеск на пухлых губах. Быть условно наедине в их странных отношениях — это одно, в целом терпимо, но держать вывернутым сутью наружу перед кем-либо, в особенности перед самой Пенелопой, от которой хочется тщательно скрыть любую свою слабость, — совершенно другое, в действительности унизительное, оставляющее ощущение склизкости на коже. Надин поняла, что где-то прокололась, что упала в ледяное море чувств и сомнений и больше не может вынырнуть. В этом и была самая главная проблема — в том, что она действительно влюблена. Самое время писать громкие заголовки. Надин усмехается — им только и быть, что героинями жёлтой прессы. Когда осознание приходит во второй раз, Пенелопа сидит в школьной столовой и не может допить излюбленный клубничный сок. Она покусывает трубочку, думает слишком много, и что хуже всего — об одной и той же персоне. Это не входит в её планы и забитое расписание, но, кажется, является дурной привычкой, от которой слишком трудно избавиться. Наверное, нет смысла обижаться и злиться на то, что не поддаётся контролю, и всё же Поппи злится и на себя, и на Надин в равной степени, потому что в многочисленных знаках тревожного внимания и заряженном в воздухе нежном электричестве виноваты они несомненно обе. Пенелопа признаёт, что да, возможно, она не так уж и ненавидит Надин. Слова повисают в воздухе, и комната не рушится, потолок не падает, мир не останавливается. Всё остаётся на своих местах — и это, наверное, самое страшное. Остатки сока так и остаются на дне коробки, смех в столовой не затихает, а сердце медленно выравнивает свой ритм. Признание не становится легче от того, что мир отказывается рухнуть. Напротив, оно застревает где-то между рёбер, как рыбья кость — ни проглотить, ни вытолкнуть. Надин входит в столовую. Это не громкий вход — она вообще не умеет входить громко, — но Поппи чувствует её затылком, позвонками, каждой нитью выглаженной блузки. Надин в её сторону даже не поворачивается, но, впрочем, Пенелопу это не удивляет, хотя, по правде говоря, весьма разочаровывает. Жажда чужого внимания прежде никогда не была такой острой, настойчивой, эхом повторяющейся в зачатках разума. И наверное, ей нужно сделать хоть что-то — намеренно задержать взгляд, улыбнуться искренне, без жестокого огня в глазах, — но она не делает даже попыток, лишь думает одиноко-настойчиво, что становится крайне нелепо. Оказывается, всё это время она не чувствовала под ногами пола, только полёт — головокружительный, опасный — с уступа на уступ, убеждая себя, что это падение, а не прыжок. Медленный переход от ненависти, зависти (зависти?) переходит к полнейшему бессилию, невозможности нормально соображать и откровенной необходимости в чужом присутствии. Её мысли путаются с каждым вдохом и выдохом и разбиваются о бесконечность. Надин не может сосредоточиться на статье. Она смотрит в окно, за которым ничего не меняется, независимо от собственных душевных мероприятий. Мир не сходит с ума, в отличие от её сознания. Она ищет оправдания — в собственной усталости, в нагруженности по учёбе, в плохом самочувствии. И не может поверить себе от злости, ведь наверное, намного лучше будет быть честной с самой собой? Влюблённость в Пенелопу рушит все её принципы, усердно выстраиваемые годами, и тем не менее, она не может перестать об этом думать, потому что внутри внезапно теплеет. Она не чувствует вины, максимум — увлечённость, поразительную усталость и неприятное осознание. Откровенная ненависть прежде придавала ей сил, а теперь, когда осталось лишь животрепещущее предвкушение, становится слишком трепетно, слишком много, слишком-слишком-слишком, и кажется, Надин медленно сходит с ума. Внутри теплится неоднозначная надежда, и на самом деле, она действительно не знает, что с ней делать. Всё просто: Надин уверена, что Пенелопа её ненавидит. Пенелопа уверена, что её ненавидит Надин. Когда они действительно взаимодействуют — не смотрят с пристальным вниманием, не провожают взглядом, не думают перед сном, — а когда в действительности смотрят друг другу в глаза и стоят на расстоянии метра друг от друга, Пенелопа забывает телефон на парте. Надин чувствует аромат её сладких духов, которые проникают в лёгкие и сдавливают не столько приторностью, сколько неожиданной значимостью, и она на несколько мгновений перестаёт дышать. Лямка её рюкзака грозилась оторваться, и журналистка поставила его на твёрдую поверхность, чтобы завязать её лучше. Попасть в столь неловкую ситуацию с Пенелопой не было пределом её мечтаний, и тем не менее, это вызывает поразительное смущение, какое она не испытала бы ни с кем другим. Поппи стоит в дверном проёме и смотрит с особой задумчивостью, хотя могла бы пройти мимо, и всё же не двигается с места, но и не говорит ничего. Наверное, ей стоило бы просто уйти — так было бы легче для них обеих, — но она не может заставить себя пошевелиться. — Твой телефон. — Надин нервно прокашлялась, поправила воротник и кивнула в сторону парты. — Ты забыла. Телефон однозначно был последним, что её волновало в эту минуту. Пенелопа медленно кивает и наконец двигается. Стук каблуков казался особенно оглушительным. Стекло экрана темно, ни одного уведомления, ни одной причины задержаться дольше, чем необходимо. Она задерживается. — Спасибо, — слова выходят сухими, нервными и рассыпаются в тишине пустого класса. Надин кивает, не говорит ничего больше, и для них обеих это кажется большим упущением. Потому что не могло это закончиться вот так — сплошной тишиной, неловким присутствием и остатком душевной суеты в душном кабинете. — У тебя лямка оторвётся, — вдруг говорит Пенелопа, и голос возвращается к ней, — если продолжишь так дёргать. Надин была обязана сказать что-то грубое, демонстративно закатить глаза или крепко поджать губы, произнося в уме немыслимые оскорбления. — Не оторвётся, — тихо говорит Надин, и её пальцы всё ещё сжимают лямку, хотя узел давно завязан. Ей просто нужно, чтобы руки были заняты. Чтобы не оставалось свободных конечностей, способных на нелепые, непростительные жесты. — Она крепче, чем кажется. Пенелопа думает, что это идеальная возможность, чтобы рассмеяться, улыбнуться нарочито жестоко и уйти, оставив Надин наедине с собой, но она не хочет упускать этот момент, который втайне ждала так долго. Журналистка медленно надевает рюкзак на плечи. Тот свисает ровно, не грозит упасть, и наверное, на этом моменте они могли бы и разойтись. — Твои волосы… — начинает Надин и осекается, словно поперхнулась собственными словами. — Они сбились. Сзади. У воротника. Надин думает, что она откровенная идиотка, потому что волосы Пенелопы более чем в порядке. Они красиво сияют, особенно в закатном солнце, и всё же она сказала быстрее, чем смогла подумать. Поппи молчит несколько секунд. Она не смотрит на экран телефона, не лезет за зеркальцем в сумочку. — Поправь. — Она смотрит на Надин несколько секунд и поворачивается к ней спиной. Журналистка чувствует, как на несколько мгновений её сердце сжимается, а в животе завязывается крепкий узел. Она подходит ближе медленно, аккуратно касается пальцами мягких, шелковистых волос — невольно вдыхает аромат кокосовой маски — и наконец проводит по ним сверху вниз, делая вид, что поправляет. Волосы приятно скользят между её пальцев. Она не может оторваться, но через несколько секунд опускает руку, подумав, что это слишком неловко. — Всё, — говорит она и тихо вздыхает, — теперь можешь идти. Пенелопа медленно кивает и делает несколько шагов вперёд, словно это расстояние поможет избавиться от возгорающейся неловкости, образовавшейся между ними. Надин смотрит ей в спину слишком долго, и на кончиках пальцев всё ещё ощущается шёлк чужих волос. Поппи внезапно оборачивается: — Надин. Журналистка удивлённо поднимает взгляд. — Что? Пенелопа касается плечом дверного проёма и поправляет собственные волосы, словно сможет ощутить на них прикосновение чужих пальцев. — Если тебе нужно помочь донести рюкзак, то так уж и быть. Я помогу. Надин смотрит в окно, и кажется, мир так и не меняется. Он стоит на месте и не разрушается от внезапного осознания. — Хорошо. Спасибо.