В грозе

      Приятный в своей нежной прохладе ветер окутывал напряжённое тело, поглаживая его успокаивающе, и перебирал пряди густых тёмных волосы. Словно свои невидимые пальцы в них запускал и наводил очаровательный беспорядок на некогда аккуратной укладке. Редкими, однако ощутимыми порывами он демонстрировал свою разрастающуюся силу и начинал угрожать приближающимися погодными переменами, только Джисона это вовсе не страшило. Его лёгкие наполнялись заряженным воздухом, по коже приятным теплом выплясывали краски заката, и как будто всё вокруг становилось совершенным в своей нереальности. Потому и пленило. Приковывало взгляд и не позволяло отвлечься, ведь не желалось упустить даже мгновение беснующей на небосводе картинности.       А лучший вид на разворачивающееся открывался там, где Джисон стоял. На балкончике арендованного домика он расположился с удобством и просто смотрел вперёд, любовно поддаваясь ласкам ещё тепловатых касаний природы. Сияющим восхищением взором наблюдал за тем, что оживало на, как мерещилось, бескрайнем и таком свободном от всего небе. Гроза отчаянно быстро надвигалась, обретала силу, словно жаждала поглотить безмятежное спокойствие как можно скорее, пусть ещё и не была слышна в полной мере. Свет умирающего в уходящем дне солнца пожирался наступающими на него тучами слишком безжалостно. Отчего некогда нежный закат превращался в безудержное пламя, озаряющее расколовшееся небо ярко-огненными оттенками полыхающего свечения. Насыщенность тающего вечера смешивалась с мраком властной стихии чрезмерно жадно. Пугающе красивым, до пробирающих тело мурашек, виделось такое погодное проявление. И каждый раз оно завораживало, будто в первый. Обрекало на оцепенение и внеземной восторг, пока в своих угасающих моментах жизни хрупкий свет притрагивался к смуглой коже лица неостывшим жаром, поцелуи будто оставлял. Прощался до нового дня. Оттого и тоска по душе разливаться принималась.       Сегодняшнее свидание в отдалённом от суетливого мира домике успело всего лишь ознаменоваться скромным ужином и непрерывными беседами. А теперь, как полагал Хан, распустившееся уединение собирался омрачить ливень. Приближение непогоды разрушало мечты взять Минхо за руку и прогуляться с ним вверх по улочке, чтобы потеряться в мгновениях шелестящей счастьем близости к абсолютной тишине и спокойствию. Вселенная вокруг цвела и распускалась жизнью, окружала поистине хрупкой и столь скоротечной красотой. Только при этом дарила и восхитительное чувство безмятежности. Отсутствие чужих глаз, шума машин, бесконечного преследования — всё располагало к прогулке, где получилось бы в позабытом смятении украсть несколько скромных поцелуев. Теперь же, из-за зарождающейся стихии, выход в будто созданный чудесным творцом мир оказался под угрозой. И именно осознание этого вводило в расстройство: Джисон горел мечтой отвлечь Минхо от всего привычного, а приходилось вновь оставаться взаперти. Прямо как дома. Пусть в уединённом местечке взору представлялось нечто невообразимое в своей бескрайности и безумии. Оно попросту не могло разжечь тот огонь, какой совсем недавно плыл по венам. Казалось, что некоторым мечтам, таким обыденным и мирским, не суждено было сбыться. — Можем идти, — бесшумно, словно кот на своих мягких подушечках, Минхо подкрался сзади, чем заставил вздрогнуть от неожиданности погрузившегося в нерадостные мысли Джисона. Мягкий, такой родной голос прозвучал слишком громко на фоне ещё только жаждущей проявить свой глас природы. — Какая красота! — запредельным восхищением, заставившим Хана развернуться исцелованным закатом лицом к слегка изумлённому Ли, распробовавшему надвигающуюся мощь. — Думаю, будет сильный ливень, — предположил тут же он, опережая какие-либо слова. Однако его глаза продолжали сиять неподдельным восторгом, да отражали всю феерию красок на глубоком небосводе. И в этом невозможно было не потеряться. — Видимо, дома придётся остаться, — под слабым давлением рук, обнявших нежностью за талию, потому что расстроенность во вздрогнувшем голосе очутилась пойманной, Джисон сделал неуклюжий шаг назад и упёрся спиной в грудь Минхо. Без промедлений, ведомый, снова обратил свой взгляд вперёд, созерцая пугающую красоту, от которой поистине становилось сложным отвлечься. И тогда, стоило ему застыть в ошеломлении от разлившейся сильнее непогоды, его прижали к себе ещё теснее, как будто в желании слиться воедино, да на плече подбородок свой устроили. Под шум беспокойного ветра Минхо устремил мерцающий мечтательностью взор к пестрящему яркостью, какую пожирала тьма туч, небу, обнимал ощутимее. Оттого даже издал подобие удовлетворительного стона, дотянувшегося до уха Хана жаром дыхания, чем заставил улыбнуться. — Так нравится что ли? — раскрытые ладони устроились поверх исписанных взбухшими венами рук Ли, принимаясь тут же поглаживать. Находил Хан в этом безмятежное спокойствие, хотя явно успокаивал только себя, нежели радостью наполненного человека за своей спиной. — Люблю грозу, — выдохом тихими. — Особенно, когда открывается такой вид.       А вид действительно был потрясающим. Постепенно зарево тающего заката поглощалось всё более яростно сгущающимися тучами, но свою яркость просто так не отдавало, а сжигало откровенным безумием огненных цветов. Пламя остывающего солнца пробивалось сквозь тьму, пронзало, словно остриём меча, черноту, поражая и озаряя её немыслимым сочетанием притягательной картинности, пугающей и одновременно завораживающей. Будто рисунок, созданный на огромном холсте талантливейшим художником, поддавшимся чарам природных искусств. Так ещё и японский воздух мерещился каким-то особенным, невероятно заряженным, отчего и вся атмосфера вокруг выглядела такой, какую приходилось раньше поглощать только через экран ноутбука или от разыгравшегося воображения. А сейчас дозволялось боязливо любоваться каждым мгновением и впитывать не только своё, но и чужое восхищение. Даже если собственное рождалось осязаемым страхом перед бурей.       К тому же тепло Минхо, прижимающегося со спины отчаянной лаской, согревало и без особого желания вынуждало изредка подрагивать в объятиях. Даруемая любовью мягкость в совокупности с надвигающейся стихией разыгрывала звучную мелодию на струнах души. И мелодия вовсе не была лёгкой. Вслушиваться в тихий лепет Ли, поглощённого раскрывшейся перед ним красочностью, тоже очень нравилось. Как и поцелуи в шею осторожные, чередующиеся с невесомыми касаниями пухлых губ к мочке уха. Но воспаляющиеся раскаты грома начинали пугать всё сильнее и безжалостнее, как и скорость приближения чего-то запредельного страшного. Доселе будто невиданного. Сгущающаяся темнота неслась к домику спешно, резвясь искрами и звуками, и грозилась умыть его своими слезами. Торопилась озарить светом разъярённых молний каждый уголок растаявшего уюта и комфорта, однако пока держала их во мраке густых туч. Ветер тоже продолжал крепчать, отчего казалось, что своими невидимым руками он стремился пробраться не только под одежду, но и под кожу. Омерзительной грубостью при этом отрывал цветки сакуры и юные листочки на деревьях, обрекая распустившуюся сказочность на погибель, и разносил их по ещё сухому асфальту, с минуты на минуту готовому ощутить ледяное приветствие ливня. — Как же это красиво, — с ощутимой ленцой, выраженной в медленном скольжении широких ладоней по талии и спине Джисона, Минхо отошёл, чтобы приблизиться к деревянным перилам балкона. Тогда же раздался и первый, весьма увесистый, раскат грома. — Вау! — Ты странный, — выдохнул счастьем от сияющего вида довольного лица Хан и приблизился тоже, но сохранил некоторую дистанцию, чтобы иметь возможность забежать в дом, если бы стало совсем не по себе. Всё мерещилось таким, что природа взбунтовалась не на шутку. И гром ещё не вступил полноценно в свои права. — Ирино. — А ты говоришь это с момента нашей первой встречи, — на крошечное мгновение, растаявшее в моменте восхода на трон стихии, Минхо повернулся. Знал, что Джисон ему улыбался, потому и хотел увидеть пленительное очарование широкой улыбки. Однако не успел им насладиться, ведь почти сразу закрыл переливающиеся светом тысячи миров глаза и задрал голову к небу. Безмятежно наслаждался тем, как усиливающийся ветер притрагивался к его горячему телу и рваными волнами гонял белую в полоску рубашку, чем щекотал. — Добавь уж, что ты это любишь во мне, — не размыкая окаймлённых длинными ресницами век, с какими игрались потоки холодеющего воздуха, протянул мягким голосом он, почти мурча. Вздрогнул, когда почувствовал, как Хан потянул с его округлых плеч тонкий кардиган, который уже ветром порывался быть снятым и отброшенным. — Я просто люблю всего тебя, а не что-то конкретное в тебе, — хмыкнул, не скрывая улыбки, Джисон. — И не с самой первой встречи. Несколько месяцев я вообще думал, что выдумал тебя. До сих пор не понимаю, каким образом мы оказались в одной группе… А потом всё и вовсе как-то само… — снизошёл до шёпота. — И ты стал моим. Это же сколько котят в прошлой жизни я спас? — Про прошлую жизнь ничего сказать не могу, — всё своё внимание Ли наконец отдал Джисону и улыбнулся ему в ответ на улыбку слегка лукаво, хитро, — но в этой однозначного одного большого и трёх маленьких.       Несмотря на приближение чуть ли не шторма, Джисон рассмеялся, позабыв обо всём, когда Минхо подмигнул аж двумя глазами сразу — до сих пор нормально не научился или даже не собирался. Вся концепция этого небольшого отпуска в Японии «один на один» радовала собой изначально, потому эмоции положительные выжгли ростки тоски и растерянности. И этому, несомненно, способствовал весь Ли Минхо. Пусть дней на отдых было не так много, как того хотелось, а планы грозились оказаться невыполненными, одной ухмылки или касания становилось достаточным, чтобы раствориться в мгновении подаренной судьбой любви. Хан старался отпустить всё, особенно давно укоренившиеся в сердце тревоги, и наслаждаться каждым моментом. Потому не самые приятные сценарии развития событий непредсказуемости жизни, осевшие в голосе, рассыпались карточным домиком лишь от крошечного и быстрого поцелуя в уголок его слегка поджатых губ.       Прямо сейчас, в нём действительно бурлило искренностью счастье при виде столь довольного и открытого Минхо, который полностью был собой и не носил никакие маски. До ощутимой дрожи нравилось наблюдать, с каким детским озорством Минхо отдавался ветру и приходил в восторг от того, какой жестокостью разрезала молния практически чёрный небосвод. Он чуть ли в ладоши не хлопал от пугающего проявления явления, и Джисон не мог припомнить, а видел ли подобное среди рутины и безжалостности рабочих дней. В нём резко угасло сожаление из-за того, что прогулке не суждено было осуществиться. Душа, освобождённая от тягот дум, пела, так и сердце стучало упоением при рассмотрение безмерной нежности, принадлежащей лишь ему. — Пойдём в дом? — предложил он, когда полностью смог удовлетвориться счастливым Минхо, опустошающим себя от эмоций при виде властной стихии, какая уже оборачивалась мелким дождём. — Мне не по себе.       Раскаты звучной грозы, стремительно шагающей прямо на их временную обитель, вызывали непрошеные мурашки вдоль позвоночника и неопрятный страх, недавно утихший, под рёбрами. Потому теперь проникнуться ужасающим великолепием Хан не мог. Да и в целом никогда не осознавал тяги кого-либо к подобному безумству природы. Обычно, в общежитии, он просто устраивался у Минхо под боком, если гроза распускала свои песни в ночи, и думал, что его прижимали из-за ответного страха. А оно вот чем обернулось: раньше о подобном и мысли в голову не приходило поговорить. И в ответ на просьбу Ли только покачал головой и попросил ещё немного времени, на что оставалось только согласиться.       К тому же и делать особо было нечего. Поваляться вместе в постели и насладиться в тишине друг другом они успевали, раз идти никуда не требовалось. Со стола обеденного и вовсе всё уже было убрано. А притрагиваться к строчкам, уже складывающимся в новую историю для пока безликих персонажей, было как будто неуместно. Поэтому Джисон вернулся в спальню, откинул на спинку стула безразличием кардиган и стянутый с своего тела жилет, да ослабил пуговицы на рубашке, уже намереваясь переодеться в мягкую пижаму. А потом просто поленился и легкостью зажёг гирлянды, протянутые по стенам, чтобы придать комнате сказочности и той романтики, которую мечталось увидеть в прогулку. Очередной же грохот и несколько ярких молний, своим светом озаривших спальню второго этажа, напугали, отчего вырвался и вскрик звучный, ведь, чудилось, гром уже был прям над домиком. Тогда же влил и ливень, отозвавшийся мгновенно беспорядочными и сильными ударами по крыше. Он же прогнал и Минхо с балкона, хотя казалось, тот хотел остаться снаружи и раствориться в распустившей свои чёрные крылья непогоде. — Закрывай дверь, а то спать будем в ещё большей сырости, — просьбой, трусясь от остаточного испуга, попросил Хан. — Ты промок? — его взор приклеился к заметно намокшей тонкой рубашке, так порочно обнявшей сильные руки и плечи: запредельная притягательность. — Не особо, — даже не обернувшись, пока взгляд оставался прикованным к окну, за которым во всю происходило нечто неистовое. — Знаешь, гроза во мне вызывает так много чувств, и я, наверное, не могу их даже объяснить. Не знаю, какие слова подобрать, — Ли лишь на миг повернул голову и грустно ухмыльнулся, прежде чем снова вернуться к созерцанию непроглядной стены из воды. — Я ведь не владею ими так, как ты. Слова порой так сложно собрать воедино.       Настала очередь Джисона подкрадываться со спины и обнимать. Осторожно, немного боязливо, ведь мерещилось, что Минхо обернулся невозможно хрупким. Под игнорирование влажности чужой одежды и ощутимой дрожи: то ли от прохлады, то ли от гудящего под кожей восторга — объятия растеклись нежнейшим шёлком, успокаивая. Взор круглых глаз, наполненный неявной тревогой, как и взгляд более глубокий, возбуждённый, оказался направленным в стекло узкого окна. За ним продолжало разливаться истинное безрассудство природы, жаждущей утопить во мраке и холоде всё вокруг, дабы после подарить новую жизнь. Но в голове Джисона, несмотря на страх перед звуками и яркостью стихии, бились непониманием слова Минхо. Какие же чувства могли поселиться в душе при виде чего-то столь пусть и пугающе красивого, однако очень опасного? — Что к грозе можно испытывать? — тихо-тихо, пока руки бессовестно гуляли по напряжённому животу, растирая медленно расползающуюся по ткани влагу. Стрелой в сознании пролетело желание дотянуться и до самой очаровательной мягкости живота, но атмосфера, сгустившая свои краски, как и стихия за окном, будто была против. — Она пугает. Особенно такая. — Восхищение, например? — неуверенно. — Любовь? Гроза пугает, да. Как и любовь порой. Но… Знаешь, — неловко, словно растеряв всю грацию, Ли развернулся в мягких объятиях, лишь бы заглянуть в глаза самого важного в его жизни человека, — моя любовь к тебе такая же. — А?.. Не понимаю? — отчаянно быстро Джисон заморгал: такими словами его определённо застали врасплох. И потому понимания произнесённого не отыскивалось в миг очугуневшей голове. — Иногда чувства могут пугать, — губы поджались, а голова чуть поникла, будто Минхо не был готов сказать то, что хотел. — Наверное, даже очень. — Ты боишься? — так и не мог распробовать смысла скомканных слов Джисон.       Не то чтобы они не говорили о своих чувствах. Скорее наоборот. Оставаясь наедине, они раскрывали души друг другу слишком часто, потому что того требовали стучащие в унисон сердца. До покалываний в подушечках пальцев требовалось познавать, внимать и вкушать, чтобы с нежным теплом под рёбрами двигаться дальше и укреплять развивающиеся отношения. Иногда приходилось что-то и не очень приятное обсуждать, решать так или иначе всплывающие моментами недопонимания, которые, как и у всех обычных людей, возникали временами. Но обычно Минхо ограничивался тихими признаниями и комплиментами и больше слушал, кивая, словно боялся нырнуть с головой вглубь собственного сердца. Ему присуще было проявление в действиях, нежели в словах, к чему Джисон давно привык. Ведь, когда происходила та или иная ситуация, Ли изо всех сил старался показать своим голосом то, что в нём распускалось ярчайшими космеями. А в ответ на любое проявление Минхо себя обычным собой Джисон знал, как правильно отреагировать. Где промолчать или же подыграть, а где просто обнять, чтобы разделить в тишине тревожащие эмоции. Возможно, именно это делало их взаимоотношения настолько необычными и гармоничными: оба внутренними магнитами распознавали, что лучше и как вернее.       Сам Хан обожал говорить, и это являлось его природой. Говорить любил много о том, какой Минхо. Рассыпаться комплиментами, нежностями или своими чувствами мог до бесконечного долго. Ему нравилось излагать словами желания и ощущения, потому что в голове сразу возникали образы, воодушевляя и вдохновляя. Будто он являлся чем-то эфемерным, воздушным, а Ли его часто приземлял, помогая оформить всё во что-то реальное и осязаемое. Избавлял от страхов и тревог и дарил самые фантастические эмоции. И этим, как он считал, оба дополняли друг друга и чему-то учили.       А сейчас, после услышанного, мерещилось, что гармония слегка оказалось нарушенной. — Меня боишься? — на самом низком уровне слышимости. — Нас? Чего ты боишься? — Я не… — выдохом тяжёлым, прежде чем отстраниться немного, словно воздуха перестало хватать. — Как бы это… — Просто скажи, — Джисон не подходил ближе, оставался на том крошечном расстоянии, которое для себя комфортным выбрал Минхо. Лишь осторожно удерживал свои руки на плотной талии и невесомо сдавливал пальцами, массировал. — Я всё пойму. Я хочу понять. — Когда я наблюдаю за тобой, то не всегда осознаю, что теряюсь в тебе. Полностью, Ханни, — шелестящим шёпотом, ведь секрет раскрывался впервые за долгие годы. — Даже на сцене я не замечаю, как растворяюсь в тебе. И когда что-то пробуждает меня к реальности, то понимаю, насколько остаюсь напуганным, — тон голоса оборачивался тяжёлым, таким, какой услышать удавалось только в самые непростые дни. — Потому что кажется, что я просто отрываюсь от этого мира и совершенно не хочу в него возвращаться. Иногда я настолько глубоко утопаю в том, что ты делаешь, как сияешь… Да во всём тебе! Что теряю счёт времени. А когда осознаю… — Ирино… — пальцы сдавили талию сильнее, ощущая подушечками напряжённость подрагивающего тела. — Ты для меня всё. Не просто мой друг, коллега, партнёр, мой человек или соулмейт, — скомканная пауза оказалась заполненной громким раскатом грома, заставившим задребезжать даже стёкла, отчего, в испуге, Джисон подался вперёд. Почти упал прямо в широкие ладони Ли. — Ханни… — Лицом к лицу оба очутились из-за этого действия, аж жар дыхания Минхо опалил кожу приоткрытых губ и подбородка Джисона. — Ты огромная часть моего сердца. Не просто домик для отдыха или тот, с кем я могу быть собой. Ты затронул все сферы моей жизни, и без тебя она никогда не будет полноценной. Поэтому порой я боюсь, что это слишком. Не для меня. Для тебя. Я боюсь, что однажды… — Ирино, — звучной мягкостью отозвался Хан и в порыве чувств, поддавшись огненному пламени под рёбрами, притронулся губами к губам всего на несколько секунд, — весь я, вот такой вот, есть только благодаря тебе. Ты очень многое дал мне и многому научил. Продолжаешь всё это делать для меня изо дня в день. Поэтому «однажды» не случится. Я чувствую очень много тоже. И мне нравится это! Даже если кто-то обзовёт меня безумцем!       Хотелось сказать очень много, но Джисон решил обнажить свои мысли иначе. Впервые оставил слова на «потом». Поцеловал снова. Более настойчиво и уверенно, пока в руках сминал сырую ткань рубашки, от которой мечтал избавиться, чтобы согреть подрагивающего Минхо. Наваливался всё сильнее поэтому, дабы прижать его к стене и не отпустить — взять во власть всего его и погасить в нём порочные думы. Как всегда и происходило, только чаще наоборот. В душе Джисона жила поистине запредельная благодарность Ли, за помощь в нахождении собственного «я». За всё, что он создал когда-то и что продолжал создавать, делать, дарить по сей день. Преодолёнными и поверженными очутились достаточно моментов, чтобы убедиться: они — частички сердец друг друга. В каждой из, когда-то казавшейся неразрешимой, ситуации думалось всё бросить и сдаться, исчезнуть и уйти навсегда. Но всякий раз рядом оказывался Минхо и буквально своими руками вытаскивал из темноты непроглядной, какая сейчас заполонила собой весь небосвод, где ещё совсем недавно сияло тёплое солнце, к ярчайшему свету. Совершал запредельно много поступков, которые вредили ему, его состоянию и душе, лишь бы помочь выбраться из беспросветного мрака и засиять. Вновь отыскать себя и вернуть веру в завтрашний день. Отчего Хан и не думал, что в сердце самого Минхо могло поселиться нечто подобное. Невыносимо стойким являлся Ли, сломить его мало чему было по силам. А здесь любовь. Она являлась опорой, тем самым маяком, способным спасти от гибели в такую непогоду, прямо сейчас воющую ужасом за стенами небольшого дома. И ею Джисон жил, воодушевлялся, вдохновлялся. От неё заряжался и получал поддержку, о которой когда-то и помыслить не мог. Он больше не был один. Тонул в Ли без сопротивления малейшего, потому что хотел, возможно, без остатка раствориться в нём. Даже если он мог к каким-то вещам подходить с холодной головой, то всегда знал, что его сердце убаюкают и обнимут — это и помогало справляться с трудностями. Поэтому Джисон и собирался продолжать прорастать в Минхо космеями ещё столько, сколько позволила бы судьба. Та самая судьба, что и привела их друг к другу.       Судьба, которая сшила красной нитью их сердца и не собиралась разрывать. От этого осознания гудящего и чувства искрящегося по коже незримой связи очередной поцелуй показался невыносимо сладким. Пусть его сладость и растворилась в очередной вспышке жуткой молнии, заставляя снова вздрогнуть и прервать глубокую ласку. — Я никогда не отпущу твоей руки, — заверил Джисон, чуть отстранившись, чтобы рассмотреть залившееся смущением лицо того, при виде кого собственные ноги подкашивались и спустя годы. — Ничего не бойся.       Помолчав с минуту, Минхо лишь неровно кивнул и улыбнулся. Позволил себе расслабиться, прежде чем перенял инициативу и оставил своим жаром на уже исцелованных губах нежнейшее касание, в которое он вложил всё, что чувствовал к Джисону. То, что Джисон был готов принимать до того, пока не сгорел бы в этом пламени. Как и отдавать. С ничуть не меньшей страстью. Ведь порой Минхо требовал к себе немного больше заботы, чем это когда-то можно было себе представить. И это то, что Хан жаждал вкладывать в ладони Ли, только бы видеть его потрясающую улыбку, наполненную детским и невинным счастьем. Только бы ощущать, как внутренний огонь Минхо продолжал гореть и вести их обоих дальше к светлому, их общему, будущему.