Герой Моих Кошмаров

      ​Я смотрел на него — сонного, изломанного, прижавшегося к моему плечу — и чувствовал себя палачом. Оскар верил, что нашел спасение. Он не знал, что я уже занес над ним топор своей «безопасности».       ​— Спи, Оск... — прошептал я, едва касаясь губами его волос.       ​Я осторожно переложил его на подушки, стараясь не разбудить. В тусклом свете ночника его лицо казалось почти безмятежным, если не считать багрового следа на щеке. Моя вина. Мой крест. Лишнее напоминание не находиться рядом. ​      Я встал и подошел к зеркалу в прихожей. Взглянул на свое отражение — Ландо Норрис. Тот, кто завтра пройдет мимо него в университете. Тот, кто будет смотреть на его слезы в новостях и молчать.       ​— Это ради него, — убеждал себя, но голос в голове издевательски хохотал, напоминая о Маги. ​      Проходя в спальню, я чуть не зацепил плечом дверной проем. Сразу обернулся посмотреть, не проснулся ли Пиастри. Нет, все по плану. Достал из-под кровати запасной кейс. Там лежал костюм, который я подготовил на «крайний случай». Сейчас — именно такой. Никакого красного. Никакого синего. Глубокий, поглощающий свет черный спандекс. Ткань, которая не обещает спасения, а лишь гарантирует возмездие. ​      Взглянул на свою старую маску — красно-синюю, «добрую». В последний раз. ​Вернувшись к дивану, я опустился на колени перед спящим Оскаром. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно сейчас прожжет дыру в грудной клетке и попадет прямо в руки тому, кого я пытаюсь сберечь. Я медленно потянул маску вверх, открывая губы.       ​— Прости меня... — выдохнул прямо ему в губы.       ​Я коротко поцеловал его в щеку. Оскар что-то невнятно пробормотал во сне, его рука инстинктивно дернулась, пытаясь ухватить меня за край футболки, но я мягко отстранился.       ​Я оставил на столике записку, прямо рядом с неубранными тарелками от пасты. Короткую. Безличную.

Come Home — Jace June

      ​«Мне жаль. Я больше не приду. Береги себя».       ​Через час уже был на крыше одного из самых высоких небоскребов Квинса. Воздух насквозь пропитался сыростью и печалью. Дождь все еще лил, смывая остатки тепла с моих рук. Внизу, в портовом районе, назревала разборка — идеальное место для «финала».       ​Пара взрывов, которые я сам спровоцировал, обрушение старого склада прямо в ледяную воду залива — он был под снос, ничего противозаконного — и моя маска, брошенная на обломках так, чтобы ее точно обнаружили любопытные зеваки. И спасатели. ​      Я стоял в тени, уже в черном костюме, слушая вой серены и наблюдая, как первые репортеры стягиваются к месту «гибели» Человека-Паука. Мои линзы теперь были узкими, хищными. В них не было сочувствия. ​      — Питер Паркер мертв, — прошептал я, чувствуя, как внутри воцаряется та самая пустота, о которой говорил Оскар. — Да здравствует Человек-паук...

🎓🎓🎓

      Пробуждение было болезненно мягким. Я нехотя открыл глаза, и первое, что почувствовал — тяжесть собственного тела, утопающего в перьевых подушках, и странную, звенящую тишину. В квартире Питера всегда что-то происходило: гудел кондиционер, слышался шорох ткани или его неровное, чуть порывистое дыхание где-то совсем рядом. ​      Сейчас же тишина казалась вакуумом. ​      Я сладко потянулся, поморщившись от резкой вспышки боли в щеке — за ночь мазь подсохла, неприятно стянув кожу. Гостиная была залита серым, холодным светом утреннего Квинса. Дождь за окном сменился на унылую изморось, которая пачкала стекла, стекая наперегонки мелкими каплями вниз.       ​— Питер? — мой голос прозвучал хрипло, едва слышно. — М-м, я не помню, как мы уснули.       ​Никто не отозвался. ​      Я сел на диване, и одеяло сползло с моих плеч. На мне все еще была та самая серая толстовка — слишком большая, пахнущая озоном и чесноком от вчерашнего ужина. Я огляделся. Студия выглядела стерильно пустой. Тарелки с остатками пасты стояли на журнальном столике точно там, где мы их оставили. ​Все было на месте, словно я проснулся раньше него.       — Пит! Ты уже проснулся?       Мой рюкзак валялся в коридоре, перчатки Паучка так и остались лежать на комоде у входа. Да, все было на месте. Кроме него. ​      Тревога, липкая и холодная, зашевелилась где-то под ребрами. Я не славился развитым шестым чувством, но атмосфера в квартире мне с каждой секундой тишины нравилась все меньше. Обычно Питер оставлял после себя ощущение тепла, какую-то невидимую энергию, от которой хотелось жить, но сегодня квартира казалась мертвой. Я встал, пошатываясь от слабости, и подошел к столу. ​      Рядом с моей тарелкой лежал клочок бумаги. Маленький, небрежно вырванный листок. Я схватил его так быстро, что едва не порвал. Глаза быстро пробежали по написанному тексту:       ​«Мне жаль. Я больше не приду. Береги себя».       ​Три предложения. Три удара наотмашь. ​Я перечитал записку дважды, трижды, десять раз, надеясь, что между строк появится какой-то другой смысл. Скрытый код. Шутка. Паук выйдет из-за угла и посмеется. Дружелюбный сосед, всегда на позитиве, все дела... «Береги себя»? Как я должен беречь себя, если он был единственным, кто вообще об этом заботился?       ​— Питер, это уже не смешно, — крикнул я в пустоту спальни, сорвавшись на бег. — Выходи!       ​Я распахнул дверь в его комнату. Кровать была застелена идеально. Никаких разбросанных вещей, никаких следов присутствия супергероя. На тумбочке — только пыль. Я заглянул в ванную, в шкаф — пусто. Словно человека, который вчера лечил мою щеку и между поцелуями обещал никуда не деваться, никогда не существовало. ​      Меня облало холодом. По позвоночнику мелкими мурашками пробежал электрический ток. История повторяется. Сначала мама, потом отец, теперь он. Тепло, которое я так жадно впитал вчера, обернулось обжигающим льдом. ​      — Ты же обещал... — прошептал я, сжимая записку в кулаке. — Ты, черт возьми, обещал, что никуда не денешься!       ​Я вернулся в гостиную и включил телевизор — просто чтобы заглушить этот невыносимый звон в ушах. Экран вспыхнул яркими красками утренних новостей. Надпись на бегущей строке привлекала внимание, мигая красным ослепительным светом, который грозился лазером выжечь остатки моего сердца. ​      «ТРАГЕДИЯ В ПОРТУ: ЧЕЛОВЕК-ПАУК ПОГИБ ПРИ ВЗРЫВЕ СКЛАДА?»       ​Кадры с вертолета дрожали, показывая размытую картинку. Ночной порт, полыхающее пламя, куски бетона, уходящие под воду. И крупный план: на обломке балки, омываемая грязными волнами залива, лежит маска. Та самая. Красно-синяя. Разорванная. ​      Диктор что-то говорил о «невосполнимой утрате» и «самопожертвовании», но я перестал слышать. Звук исчез. Воздух в квартире стал слишком густым, чтобы его вдыхать. ​      Он не просто ушел. Его... его больше нет?       Мир качнулся, будто пол под ногами перестал существовать.       — Нет... Питер! — я бросился по второму разу проверять всю квартиру, надеясь, что это всего лишь глупый, максимально мерзкий пранк. Такими обычно мог пошутить Норрис. — Паркер, мать твою, где ты?!       Я будто пытался найти свет в комнате без окон — тщетно. Голос диктора вновь напомнил о себе, и я на негнущихся ногах подошел к телевизору. По новой вчитался в бегущую строку, выжигая на сетчатке слово «умер». Не прошло и десяти секунд, как с моих щек на теплую ткань серой толстовки упали крупные слезы.       Дрожь пробила все тело. Я стоял, тупо глядя на плазму, и не мог пошевелиться.       Питер был моим смыслом жизни. Единственной опорой, которая не давала сделать последний шаг в пропасть. В голове пронеслось отдаленное воспоминание, будто сквозь мыльную пелену я вспомнил, как он поцеловал меня ночью. Моя рука взметнулась в инстинктивной просьбе «не уходи».       Я идиот.       — Почему ты не удержал его?! — мой крик разрезал тишину в комнате словно хлесткий выстрел паутины. — Ты сам дал ему уйти!       Ощущение, будто мне дали потрогать солнце, но после первой же искры я отдернул руку.       ​Я обессиленно сполз по стене прямо под телевизором, проводя рукой по заплаканному лицу. Экран продолжал мигать, подсвечивая гостиную мертвенно-голубым светом, но для меня мир окончательно выцвел.       ​В кулаке я все еще сжимал этот проклятый листок. «Мне жаль».       ​— Ему жаль... — я издал сухой, надломленный смешок, который тут же перешел в судорожный всхлип. — Всем вам всегда, блять, жаль.       ​Посмотрел на свои дрожащие пальцы. Точно так же я сидел на полу в нашей прихожей десять лет назад. Мне было восемь, на мне была дурацкая пижама с супергероями, а в руках — записка от матери, оставленная на тумбе у зеркала.       Она не нашла в себе сил разбудить меня. Не нашла в себе сил обнять на прощание. Она просто выбрала самый легкий путь — исчезнуть в предрассветных сумерках, оставив после себя лишь холодный сквозняк из открытой двери и вечное «прости».       ​Питер поступил так же.       ​Он лечил мои раны, шептал, что я — самое ценное, что есть в его мире, а сам в это время уже паковал свои секреты в черный ящик. Он поцеловал меня на прощание, пока я спал, превратив наше самое сокровенное мгновение в предательство.       ​— Вы оба... одинаковые, — прохрипел я, закрывая глаза. — Вы любите только свою свободу. Свою чертову миссию. Свою «новую жизнь».       ​Мама ушла, чтобы не видеть во мне отца. Питер ушел... чтобы стать легендой? Чтобы оставить меня здесь, в этой пустой, пахнущей им квартире, задыхаться от осознания, что я снова — «балласт», который не стоит того, чтобы ради него остаться в живых? ​      Я вдруг ясно вспомнил холод его пальцев, когда он обрабатывал мою щеку. Он был таким осторожным, будто я действительно был из хрусталя. Но правда в том, что хрусталь не разбивается сам по себе. Его всегда кто-то роняет. ​      Мама уронила первой. Питер просто довершил начатое, вдребезги уничтожив то, что я по глупости назвал своим сердцем.       ​Взгляд упал на его перчатки, сиротливо лежащие на комоде. Красный спандекс выглядел насмешкой над моим горем. Я рванул к ним, схватил одну и прижал к лицу, пытаясь уловить хоть каплю его мятного, озонового запаха, но почувствовал только запах гари, который, казалось, просочился даже сквозь экран телевизора.       ​— Ненавижу тебя, — прошептал я в пустую перчатку, захлебываясь слезами. — Ненавижу за то, что заставил поверить. За то, что дал надежду. Лучше бы Макс забил меня до смерти в том переулке.       ​Я поднял голову и посмотрел на окно. Там, в серой дымке утра, Квинс продолжал жить. Люди шли на работу, машины гудели в пробках, не зная, что мой мир только что превратился в пепел.

🎓🎓🎓

      Университет встретил меня дешевой грустью и напускным сочувствием. Даже те, кто откровенно презирал Человека-Паука, после его смерти вдруг прониклись идеями, которые он нес в народ. Просто замечательно.       Телефон в кармане гулко вибрировал, напоминая о работе в «Дэйли Бигл», на которой меня «давненько не наблюдали». Отписав быстрое «прошу прощения, сегодня буду», я открыл свой шкафчик и громко выдохнул, глядя на помятое отражение в зеркале. Куда делся прилежный отличник Оскар? Скажу, что умер в порту, если кто спросит.       В рюкзаке до сих пор лежал тот самый блокнот, с которого вся эта история началась, и настойчиво жег мне спину, напоминая о незавершенности дела. Я сглотнул подступивший к горлу ком как раз в тот момент, когда мне на плечо обрушилась чья-то ладонь.       — Привет.       Я вздрогнул и обернулся. Это был Ландо Норрис, конечно, кто же, блять, еще. Вид у него был не особо лучше моего, но кто я такой, чтобы оценивать.       — Виделись, — сухо бросил я, грубо скидывая его руку. — Чего тебе?       — Хотел спросить, как ты, — неуверенно ответил он, взглядом выражая мне сочувствие. — Вы были близки с Пауком, вроде... Соболезную.       Я чудом сдержался, чтобы не закатить глаза.       — Очень трогательно, Ландо. Спасибо за театр одного актера, — прыснул ядом, и развернулся в сторону кабинета анатомии, попутно вспоминая, что вообще-то должен был ему помочь с тестом. — Да, кстати, Брауну сам контрольную напишешь. Это твоя плата за то, что благодаря мне ты еще не отчислен. Бонусом идет просьба не лезть ко мне. Всего доброго.

🎓🎓🎓

      Коридоры превратились в бесконечный, зацикленный лабиринт из шкафчиков, светлых стен и косых взглядов. Я плыл по ним, словно в толще воды: звуки доносились приглушенно, лица однокурсников расплывались в серые пятна. ​      Рутина стала моей единственной броней. Подъем. Ледяной душ, чтобы смыть ощущение фантомных поцелуев на коже. Чашка пустого кофе. Жареные зерна все еще были мне противны, но раз уж добивать себя, то по полной. И дорога в это здание, которое я теперь ненавидел всей душой.       ​Я стал тенью, но с острыми краями. На лекциях больше не тянул руку, не вступал в дискуссии. Сидел на самой последней парте, забившись в угол, и лихорадочно чертил в блокноте рваные, черные линии. Последняя запись датировалась первым апреля. Сегодня уже третье.       «02 апреля. Сегодня умер мой смысл жизни»       Стоило кому-то из бывших «друзей» попытаться заговорить со мной или, не дай бог, коснуться плеча, я взрывался тихим, ядовитым шипением.       ​— Оскар, ты вчера пропустил семинар по психоанализу, я могу скинуть конспект... — начала было староста, нерешительно замирая у моего стола. ​      — Оставь его себе, — отрезал я, не поднимая глаз от тетради. — Или сверни в трубочку и засунь поглубже. Мне плевать на Фрейда, когда реальность вокруг — сплошная клиника. ​      Она отпрянула, будто я ее ударил. Словестно так точно. И поделом. Мне не нужно было их сочувствие, их «понимающие» взгляды, которые были обусловлены директором по воспитательной работе. Мол, я депрессивный. Пофиг. Каждый раз, когда я видел по телевизору в холле университета репортажи из порта, которые крутили уже третий день, где все еще работали водолазы, внутри меня что-то скрежетало.       ​— Видели? — шептались за соседним столом. — Говорят, его тело так и не нашли. Унесло течением. Бедный парень...       ​Я сжимал ручку так сильно, что пластик трескался. Бедный парень. Мне хотелось закричать, что они даже не знали его имени. Они смеялись над его шутками, а потом шли домой и обсуждали, какой у него нелепый костюм. А теперь строят из себя святош.       ​Ландо появлялся в моем поле зрения постоянно, как назойливая муха и лишнее напоминание о моей слабости. Он больше не подходил вплотную, но я кожей чувствовал его пронзительный взгляд на затылке. Он следил за мной в столовой, стоял в тени колонн, когда я выходил после пар, даже на лекциях никакой передышки. ​      — Пиастри, — его голос догнал меня на выходе из библиотеки. — Ты не ешь уже второй день. Я видел, ты даже в буфет не заходил.       ​Я остановился, медленно повернув голову. Мой взгляд, тяжелый и пустой, прошил его насквозь.       ​— А ты у нас теперь личный диетолог или штатный преследователь, Норрис? — мой голос был похож на хруст битого стекла. — Следи за своим рейтингом и тем, как бы не вылететь из команды. Мой желудок — не твое дело. ​      — Оскар, я просто... — он запнулся, и на мгновение в его глазах промелькнула такая невыносимая боль, что я на секунду засомневался в своей ненависти. Всего на секунду. — Я просто хочу помочь. Тебе плохо, я же вижу.       ​— Мне замечательно, — съязвил я и сделал шаг к нему, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Знаешь, что самое смешное? Раньше я думал, что ты — самое худшее, что есть в моей жизни. Но теперь понимаю: ты — пустое место. Ты просто декорация. Так что будь добр, исчезни из кадра.       ​Я оставил его стоять на ступенях, чувствуя, как яд внутри меня приносит странное, болезненное удовлетворение. Я кусался, потому что мне было больно дышать. Я отталкивал всех, потому что боялся, что под этой колючей чешуей они увидят пепелище, если подойдут достаточно близко.       Ночи были самыми трудными. После работы я возвращался в его квартиру, но она больше не была убежищем. Садился у окна, выключал свет и часами смотрел на крыши Квинса.       ​Город всполошился. Преступность, почувствовав отсутствие своего главного врага, начала поднимать голову. В новостях все чаще мелькали сообщения о грабежах и стычках в темных переулках. И в каждой такой тени я пытался разглядеть его. Красный. Синий. ​      Но город оставался серым, тусклым. Мертвым.       Ты был моим Квинсом, Питер. Жаль, ты не впустил меня за ворота.       Оставаться в его квартире было сродни медленному самоубийству. Каждый раз, когда я открывал холодильник и видел там недоеденный сыр от пасты, или чувствовал на подушке едва уловимый аромат его шампуня, мне хотелось содрать с себя кожу. Квартира Питера стала музеем одного актера, где я был единственным посетителем, застрявшим в дне его гибели. ​      На четвертый день я собрал свои вещи. Их было немного — рюкзак, пара учебников и тот самый блокнот, ставший моим надгробием и единственной памятью о моем Герое. Я оставил ключи на кухонном островке — там, где он лечил мою щеку. ​      — Прощай... — прошептал я пустоте и закрыл дверь.       ​Возвращение в «родной» дом ощущалось как новое падение в ледяную яму. Здесь не пахло озоном. Здесь пахло дорогим полиролем для мебели, застоявшимся коньяком и безразличием.       ​Мой отец сидел в гостиной, изучая какие-то отчеты на планшете. Когда я вошел, он даже не поднял глаз. Лишь когда я скинул рюкзак на мраморный пол, он соизволил удостоить меня коротким кивком.       ​— Вернулся-таки, — его голос был сухим и ровным. — Надеюсь, твои каникулы в трущобах окончены. Вид у тебя паршивый, Оскар. Скажи мне, что ты не собираешься притащить в этот дом какую-нибудь заразу из тех подворотен, где ты шлялся.       ​Я ничего не ответил. Просто хотел дойти до своей комнаты и провалиться в сон без сновидений. Но отец не закончил. Он отложил планшет и кивнул в сторону работающего телевизора, где в сотый раз крутили кадры с маской в порту.       ​— Видел новости? Наконец-то Квинс может вздохнуть спокойно. Эту заразу в трико прибили, — он выдавил подобие довольной ухмылки. — Власть должна принадлежать закону и деньгам, а не клоунам, которые возомнили себя богами. Одним недоразумением меньше.       ​Я отчетливо почувствовал, как пузырь терпения внутри меня лопается с характерным звуком. Боль, которую я так старательно паковал в лед последние дни, вспыхнула сверхновой. Меня буквально затрясло от злости.       ​— Замолчи, — выдохнул я, останавливаясь у двери своей комнаты.       ​Отец удивленно вскинул брови.       — Что ты сказал?       ​— Я сказал: замолчи! — я обернулся, и, судя по тому, как он на секунду замешкался, мой взгляд сейчас был страшнее любого его выговора. — Д-да как ты можешь так говорить?! Этот «клоун» сделал для города больше, чем ты за всю свою жизнь, перекладывая бумажки из одной кучи в другую!       ​— Не смей повышать на меня голос, — отец медленно поднялся с кресла, и его лицо начало наливаться тяжелым, свинцовым гневом. — Этот мусор получил по заслугам. Он нарушал порядок. Он мешал бизнесу. Его смерть — лучшее, что случилось с Квинсом за этот год.       ​— Его жизнь — это единственное, что делало этот город живым! — крикнул я, чувствуя, как по щекам снова катятся обжигающие слезы. — Он был... он был человеком! А ты... ты даже не понимаешь, о чем говоришь! ​      — Я говорю фактами, Оскар. Ты всегда был слишком эмоциональным, прямо как твоя мать. Такая же бесхребетная натура, — он подошел ближе, обдавая меня запахом дорогого табака. — Радуйся, что теперь тебе не придется бегать за этим ничтожеством с камерой. Займись делом. Университет, счета, карьера. Паук мертв, и слава богу. Мир очистился от мусора.       ​Я удивленно смотрел на него и видел не отца. Лишь стену. Холодную, бездушную стену, о которую разбилась жизнь моей матери, а теперь разбивалась и моя. ​      — Ты прав, — прошептал я, и мой голос стал неестественно тихим, севшим. — Мир очистился. Но только в нем больше нет солнца. Осталась одна грязь. Такая же, как в этой комнате. ​      Я резко дернул ручку, игнорируя его крики о «неблагодарности». Захлопнув дверь своей комнаты, я рухнул на кровать, впиваясь пальцами в покрывало.       ​Слова отца — «мусор», «прибили», «недоразумение» — звенели в ушах, как удары молота, выбивая похоронный марш моей надежде на спокойную жизнь. Каждое слово было плевком на могилу Питера. На мою память о нем.       ​Я свернулся калачиком, кусая губы, чтобы не закричать в пустоту. В этом богатом доме я был один. Еще более одиноким, чем в пустой квартире Паркера. Но здесь хотя бы не пахло его цитрусовым шампунем. Только моим отчаянием.

🎓🎓🎓

      Нити нейлона с легкостью скользили между пальцами. Я перебирал в руке ту самую паутину, которую Питер оставил на моем окне в конце марта, уже полчаса, смотря в одну точку на соседнем здании. Весенний воздух был довольно прохладным, но мне было плевать, что я стою на балконе в одной футболке. Холод забирался под кожу, трепал волосы, пел свои мелодии на неизвестном мне языке.       — Мне так тебя не хватает, — бросил я в тишину ночи и поток ветра тут же разнес мои слова по крышам. — Оказывается, даже супергерои не держат обещания.       Он хотел меня уберечь. Решил за двоих. Только кому от этого лучше?       Я поднял взгляд вверх, где среди тяжелых туч, в проблесках темно-синего неба виднелась россыпь маленьких звезд. Таких далеких и таких ярких.       — Для меня ты будешь самой яркой звездой, Питер... — прошептал я себе под нос, глядя сначала в небо, потом на паутину, затем развернулся и исчез в одиночестве комнаты.