Ты в моих руках.

За окном падал снег — крупный, медленный, тот самый, который в городе бывает редко, а в деревянном доме на окраине, который вы сняли чтобы отдохнуть от повседневной суеты, казался чем-то волшебным. Юрий спал, раскинувшись поперёк кровати, как будто всё ещё боролся за пространство на льду. Одна его рука лежала под твоей головой, вторая — на твоей талии, пальцы сами собой нашли край футболки и держались за него, словно боялись, что ты исчезнешь. Ты не двигалась, просто смотрела на него — на разметавшиеся по подушке светлые волосы, на спокойное лицо, которое на людях редко видело что-то кроме насмешки или сосредоточенности. — Ты дышишь слишком громко, — сказал он внезапно, не открывая глаз. — Я дышу носом. — Значит, сопишь. Ты фыркнула, попыталась вывернуться, но его рука на талии мгновенно сжалась крепче. — Не смей, у нас выходные. Никуда не надо вставать, лежи. — Юра, печку надо затопить, иначе замёрзнем. — Я согрею. Он наконец открыл глаза — зеленые, чуть сонные, но в них не было привычной холодной стали. Только что-то мягкое, почти уязвимое, что он показывал только тебе и только в такие минуты. — Иди сюда, — его голос сел после сна и звучал ниже, чем обычно, обволакивающе. Ты не сопротивлялась. Он притянул тебя к себе так, что твоя щека оказалась у него на груди, и ты услышала как бьётся его сердце — ровное, спокойное, живое, не такое быстрое как после тренировки или перед выходом на лёд. — Слушай, — сказал он тихо, водя пальцами по твоим волосам. — Мне вот нравится это все. — Что? — Твои волосы. Когда ты спишь, они пахнут яблочным шампунем. Я каждый раз жду утра, чтобы уткнуться в них носом. Ты подняла голову, чтобы посмотреть на него. Юрий редко говорил такие вещи прямо. Обычно он прятал чувства за язвительными замечаниями или делал вид, что ему всё равно. Но сейчас, в этом маленьком доме, где за окном был только лес и снег, а в мире — только вы двое, его лёд куда-то исчез. — Ты ждёшь утра, чтобы понюхать мои волосы? — переспросила ты с улыбкой. — Заткнись, — он прижал твою голову обратно к своей груди, но ты чувствовала, как губы трогает улыбка. — Я романтик, поняла? Цени. Через полчаса вы всё-таки встали. Юрий настоял, что топить печку будет сам, и теперь стоял перед ней на корточках, сосредоточенно подкладывая поленья с видом человека, познавшего этот мир. — Ты уверен, что знаешь, как это делается? — спросила ты, кутаясь в одеяло и наблюдая за ним с продавленного дивана. — Я фигурист, — буркнул он, не оборачиваясь. — Я умею работать в сложных условиях. — Топить печку и кататься на коньках — это немного разные навыки. — Не умничай, а. Он всё-таки зажёг огонь, и комната наполнилась треском дров и теплом. Юрий выпрямился, отряхнул колени и наконец посмотрел на тебя — в неровном свете пламени его лицо казалось почти нереальным, словно сошедшим с какой-то рождественской открытки. — Иди сюда, — сказал он, протягивая руку. Ты встала, подошла, и он тут же стянул с тебя одеяло, чтобы накинуть его на вас обоих. — Ты замёрзла, — констатировал он, проведя ладонями по твоим плечам. — Ничего страшного. — Для меня страшно. Он сказал это так просто, будто речь шла о сломанном коньке или проигранном соревновании. Будто твой холод был для него такой же реальной проблемой, как потерянные баллы. Ты посмотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет, но его лицо было серьёзным. — Юра… — Я серьёзно, — он притянул тебя ближе, укутал одеялом так, что вы оказались в одном коконе, и его дыхание коснулось твоей щеки. — Мне не нравится, когда тебе холодно. Или когда тебе грустно. Или когда ты смотришь на кого-то другого. Вообще, мне не нравится всё, что не «ты счастлива и рядом со мной». — Это прозвучало жутко собственнически, — прошептала ты, но руки сами обвили его шею. — Я и есть собственник, — он склонил голову, и его лёгкая щетина коснулась твоего виска. — Ты только сейчас поняла? Он поцеловал тебя нежно, совсем не так, как целовал на людях — там это были быстрые, почти невесомые касания, будто он пытается спрятать вашу любовь от публики, оставляя лишь для себя. Здесь, в полумраке, при свете печки и завывании ветра за окном, его губы двигались медленно, изучающе, будто он пытался запомнить тебя на вкус на тот случай, если когда-нибудь придётся расстаться. — Не думай о плохом, — прошептал он, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть тебе в глаза. — Я и не думала. — Врёшь. Я видел твои глаза. Ты думала: «Это слишком хорошо, это закончится». Ты промолчала, потому что он был прав. Юрий вздохнул, взял твоё лицо в ладони — осторожно, будто ты была чем-то хрупким, что он боялся разбить. — Слушай меня, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не знаю, что там будет через год или через десять лет. Но сегодня я здесь. С тобой. В этом дурацком доме, где нет нормального интернета и нужно затапливать печь. Но я никуда не уйду. Даже если ты попросишь. — А если вдруг попрошу? — Не попросишь, — он улыбнулся той своей редкой, настоящей улыбкой, от которой у тебя внутри всё переворачивалось. — Ты меня любишь. Я это вижу, и я тоже тебя люблю. Поэтому давай без трагедий и тревожности. Ты хотела сказать что-то, может быть, съязвить в ответ, но слова застряли в горле. Вместо этого ты просто прижалась к нему крепче, чувствуя, как его руки обхватили твою спину, как его сердце бьётся где-то совсем рядом, в унисон с твоим. Остаток дня прошёл в медленном, ничем не наполненном режиме, без привычной вам суеты. Вы пили чай с мёдом из небольших кружек, которые нашлись в шкафу. Юрий пытался научить тебя играть в карты, но через пятнадцать минут сдался, потому что ты «играешь, как троечник, который прогулял все уроки». Потом вы лежали на диване, накрытые одним пледом, и смотрели, как огонь съедает поленья, не говоря ни слова. — Юр? — позвала ты, когда за окном окончательно стемнело. — М? — Ты правда ждёшь каждое утро, чтобы уткнуться в мои волосы? Он повернул голову, посмотрел на тебя с выражением, которое нельзя было назвать иначе, чем нежностью. — Я жду каждое утро, чтобы проснуться и увидеть, что ты всё ещё здесь, — сказал он тихо. — А волосы — это бонус. Ты приподнялась на локте, чтобы посмотреть ему в лицо. Он не отвёл взгляд, не спрятал слова за очередной колкостью. — Ты становишься сентиментальным, Плисецкий. — Это ты на меня плохо влияешь, — он потянулся и поцеловал кончик твоего носа, потом щёку, потом уголок губ. — Превращаюсь в размазню. — Тебе идёт. — Никому не говори. — Это будет наш секрет. Он улыбнулся — открыто, светло, беззащитно. Таким его не видел никто. Таким он был только для тебя. За окном продолжал падать снег, печка тихо потрескивала, а в маленьком доме посреди заснеженного леса фигурист, который всю жизнь учился быть первым, наконец-то понял, что победа — это не золотая медаль. Победа — это когда ты просыпаешься в тёплой постели, чувствуешь знакомый запах яблочного шампуня, и тебе не нужно никуда бежать. — Я люблю тебя, — сказал он в темноту, когда вы уже лежали, переплетённые, убаюканные треском дров. — Я тоже тебя люблю. — Знаю, — он поцеловал твою макушку и притянул ближе. — А теперь спи. Завтра утром я снова буду нюхать твои волосы, и тебе придётся сделать вид, что ты не проснулась. — Зачем? — Чтобы я мог побыть романтиком без свидетелей. Ты тихо рассмеялась, уткнувшись носом ему в шею, и закрыла глаза. Снег падал, печка грела, а Юрий Плисецкий, олимпийский чемпион, гордость страны и главный зануда в твоей жизни, обнимал тебя так, будто ты была самым ценным, что у него когда-либо было. И, наверное, так оно и было.