Актер

Впереди стоял дом — ни дверей, ни окон, только вход, висящий как очередная пасть в пустоту. Что-то подсказало мне идти внутрь, ведомое холодным шёпотом граммофона. Вход был открыт, но это было лишь подобие открытости. Стены, осыпающиеся гнилой и сырой краски, были изъедены плесенью, из тёмных трещин сочилась жизнь грибов. Я достиг двери, и резкий, пронзительный щелчок разрезал тишину, за которым последовал щелчок и выстрел. Что-то в этой квартире с треском на кафель с звонким и финальным стуком. Я шагнул внутрь, и моему взору предстала жуткая картина. На полу, среди разлетающихся осколков, лежал мужик. Его голова была пробита, мозг, пульсируя, стекал по стене. Все части его тела были чудовищно заменены на протезы — грубые, бездушные механизмы, изъеденные ржавчиной. Но эта мерзость была лишь бледным оттенком того, что ждало впереди. Мёртв так мёртв. Какая мне разница? — Какая обидная ирония, — раздался голос, холодный, как сталь. — Самурай решил уйти сам, предпочитая смерть перерождению. Жалкое ничтожество, не сумевшее принять новую реальность. Но вот и наш последний актёр пожаловал. Пройди вперёд, там твой ждёт стол и последняя реликвия. Взгляни на неё и узришь, кем ты был и кем стал. В глубине комнаты, освещённая единственной лампочкой, свисающей, словно петля, над столом. Вокруг лампочки кружили мотыльки, их мотыльковые жизни — слабое эхо забвения. На столе лежал листок, рядом — стакан с мутной водой и небольшое зеркальце. На листке было написано: «Произнеси вслух, если жаждешь знать, кем ты был. Из джинсового кармана достань карточку и сделай глоток воды. Твоя любимая София… Объект 176». — София… — прошептал я, голос дрожал, словно под воздействием невидимой силы. — До всего этого хаоса… Я тебя не слышал. — Вдали завыли сирены, предвестники неизбежного. — Ладно, к чёрту. Объект 176. — Я сделал два глубоких, отчаянных глотка. Память обрушилась волной. Начало цикла жизни, первые неуверенные шаги, годы обучения — всё возвращалось, искажённое, чужое. Друзья детства… Дима — тот самый толстяк, который был моим другом детства, он и был барменом, который наливал мне в баре каждый день… И с тем же осознанием приходит его убийство тем самым автоматом, который я не убираю с момента убийства. — Блять, стоп! На коже обожгло. Порезы, раны, вчера ещё стёртые из сознания, запульсировали болезненным жаром. Левая рука… три пальца… их больше нет. Их отрезала София. Тупым лезвием. Раз за разом. И я… я позволил этому случиться. Я сдался. Я сказал «да». Я буду играть. Воспоминания рвали разум на части. Глоток воды напомнил рту о новом… На зеркале было видно не моё уже лицо… Лицо Софии. Моя маска. Её лицо. Я смотрел на себя — и видел её. Мой разум, словно разбитое стекло, разлетался от ужаса. Взгляд упал на оружие… — Да, блять! Мозг отказывался воспринимать, перерабатывать тот поток информации, что захлестнул его. — Блять, блять! Я не хотел быть игрушкой, марионеткой в чужих руках! Но когда я посмотрел в зеркало ещё раз, я не увидел там себя. Я увидел только её. И в этот момент я понял, что меня больше нет. Я сам стал ею. Её игрушкой. Её сестрой. Её вещью. Истерический хохот Софии эхом отразился от стен. Разум… разорвало, мозг, мысли… чувства боли, хоть и пробудились, были невыносимо слабыми, словно прикосновение ядовитого шипа. Звук сирен теперь был у самых дверей. Голос Софии, словно приговор, прозвучал: — Сестрёнка! Выходи, я жду! Её слова, гипнотизирующие, заставили меня встать. Движения были механическими, я шёл к выходу, словно кукла на ниточках. Подъезд встретил меня тремя фигурами в чёрной форме, держащими на мушке. Рядом стоял оператор с камерой. Их лица были скрыты масками, яркий свет автоматов бил в глаза. Один из них произнёс что-то неразборчивое, и я замер. Тело перестало подчиняться. Он повторил, и мои руки выпрямились вперёд. Эти непонятные слова действовали сильнее всякой боли, подчиняя, заставляя подчиняться. Один из них подошёл, накинул наручники, и новая команда заставила меня идти. Я больше не чувствовал себя человеком. Мозг пытался думать, но мысли были пусты, разум уничтожен. Я — пустая оболочка. У выхода из подъезда меня ждала она, моя хозяйка, с лучезарной улыбкой. — Ты первая моя сестрёнка, которая не сломалась, — прошептала она, и слёзы счастья потекли по её щекам. — Вот наш главный актёр! Победитель всего шоу! Моя сестра! Наше шоу ещё далеко от финала. Участники шоу оставили вам видеообращения… Не прощаемся, завтра продолжение нашего остросюжетного шоу! — Конец эфира! — выкрикнул мужчина с камерой. София тут же переключила своё внимание на меня, обняла. — Я люблю тебя! Ты казался таким слабым вначале, но, увидев, какой идеальной оболочкой ты стала, я не могу нарадоваться! Она отпустила меня. — Но мой папа кое-что спланировал для тебя. Он сказал, что ты — идеальная оболочка. Пойдём, сядем в машину, я всё расскажу в дороге. Я сел в машину, но не ощущал ничего. Ничего человеческого во мне не осталось. Я просто существую, но не осознаю — ни зачем, ни для чего. Мозг уничтожен. Я — больше не человек. Я не знаю, кто я. Наступил рассвет. Нежный, яркий. Город, ещё вчера серый и мрачный, начал обретать краски. Там, где ещё вчера люди умирали ради забавы, уборщики уже стирали следы. Пели соловьи, свежо и мелодично. Город просыпался. Мы все — куклы в этом жестоком мире. И пока мы живём в иллюзии гармонии и любви, истинное зло никогда не спит, реализуя свои самые безумные желания. У зла нет конца. Мотыльки всё так же кружили у лампочки в той комнате. Их танец не прекращался. Как и моё существование — пустое, бесконечное, лишённое смысла. Моя история завершилась в тот момент, когда я вышел из бара. Кто знает… может, если бы я не пошёл в тот бар в роковой день, всё было бы иначе. Но это знает только Бог. Хоть моё тело и было живым, но я ничего не понимал уже, словно был мёртвый. Вернувшись назад в студию, я просто делал вещи по команде Софии. Последние мысли уходят… моё существование… останется… Может, когда-нибудь София и расскажет что-нибудь обо мне кому-нибудь… либо же моя история будет лежать где-нибудь на стеллаже с документами… Разум, последние мысли и хоть какие-то соображения окончательно покинули меня…