Домой

Федор возвращается домой. Родной подъезд, весь изрисованный и провонявший. Родной, насколько это возможно. Федор возвращался сюда раз за разом. Здесь было ощущение, что его ждут. Что он нужен. По крайней мере, ему каждый раз это внушали, преданными глазами благоговейно глядя на него. Достоевский достает ключи. Они привычно лежат в боковом кармане большого, старого и очень уставшего рюкзака. Временами казалось, что он коричнево-серый не потому, что так было задумано производителем, а потому, что за все годы верной службы его так ни разу и не постирали. Холодный металл обжигает руку неприятно — или нет? Ладонь зажимает ключи покрепче. Те на первый взгляд идеально входят в замочную скважину, и Достоевский делает проворот. Достоевский попытался сделать проворот. Ключи останавливаются. Федор вытаскивает их, по-глупому оглядывает, и пытается провернуть то же действие снова. Вновь ничего. Замок сломался, что ли? Или с ключами что? * * * Николай старался о Федоре не вспоминать. Раз за разом происходило одно и то же, и каждый раз казалось, что это конец. А потом тот возвращался как ни в чем не бывало, и Николай улыбался, обнимал, искренне радовался чужой снисходительной усмешке и зарывался в объятия как можно крепче. Он решил, что этого больше не произойдет. Проснувшись однажды очередным приятным весенним утром, Гоголь не ощутил ничего, кроме холода на спальном месте рядом. Начало марта давало о себе знать: свежий воздух из окна, мягкие лучи солнца, пробивающиеся сквозь стекла, щебетание птиц, этот особый весенний запах и на душе абсолютно ничего, кроме опустошения. Во всем этом весеннем цветении не было места для него — обычно яркого и сияющего — унылого и серого, без даже намека на блеск в глазах.  Тогда было принято решение, что хватит. Гоголь стал слушать музыку. Громко, подпевая, придерживая кухонную лопатку как микрофон, что всегда бесило соседа. Стал принимать душ по сорок минут, а ванну по полтора часа, не отказывая себе в удовольствии почитать, наполнить ванну пахнущей пеной и поставить ароматизированные свечи, если было настроение. Начал смотреть только те фильмы и сериалы, которые нравились ему — в основном это были комедии и драмы. Засыпал когда хотел, открыв окно нараспашку, и просыпался рано утром, не стесняясь нежиться в постели. А потом настал апрель. Его день рождения прошел так, как хотел этого он. Близкие друзья были рядом. Они гуляли с самого утра до позднего вечера, у них была ночевка, они до отвала наелись самой вкусной едой. Они дрались подушками. Они пили вино, пиво, кто-то достал водку, играли в карты на желание и раздевание. И никому не было скучно. Никто не говорил, что слишком громко. Никого не тошнило после выпитого. Никто не говорил, что устал. Никто не просил пойти спать пораньше. И никто не вспоминал про Федора. И Николай выполнил одно из своих самых заветных желаний: стал жить счастливо. * * * Гоголь сладко потягивается в спине. По правде, он не думал, что в выходной день его кто-то потревожит, еще и столь рано, но навязчивая трель дверного звонка не давала спокойно продолжить спать. Николаю пришлось встать и нехотя открывать дверь. Пожалуй, тот, кого он увидел, был неожиданным гостем. Это даже странно: еще около двух месяцев назад Николай бы не впал в легкий шок, а восторженно подошел бы ближе и обнял. Федор выглядел слегка озадаченно — такое выражение редко проскакивало на его лице — но в целом он выглядел как обычно. Ну, как обычно после своих путешествий, если это так можно назвать. — Привет? — все же начинает Николай: это молчание становится неловким. Достоевский будто отмирает. Он улыбается уголками губ, подходит немного ближе. — Привет, Коль. Не представляешь, дверь не смог открыть: наверное, что-то с ключами или… — Я сменил замок. — перебивает Гоголь, выйдя немного вперед и не давая Федору зайти на порог квартиры. Ступор. Достоевский смотрит удивленно — это выражение лица еще более редкое, чем озадаченность — и останавливается. Николай почти видит, как в его голове крутятся шестеренки, а система дает сбой. — Почему? Были какие-то проблемы с… — Да, были. Но проблемам свойственно уходить. — Гоголь усмехнулся, без единой злобной нотки, склонив голову на бок. — Здорово. Ну, что от проблем избавился. За завтраком расскажешь? — чуть ли не впервые Достоевский искренне задал вопрос, очевидно ожидая, что его пропустят. Временами Николай задумывался о том, действительно ли человек может быть таким непроходимым, или это просто образ, удобное амплуа. — За каким завтраком? — Что, еды дома нет? Коль, не ожидал. Ты же обычно… — Федор, мы больше не завтракаем вместе. Достоевский смотрит искренне ошеломленно. Физически слышен звук разгрома, и Гоголь не станет скрывать, что сейчас упивается этим. — Мы не завтракаем вместе. Еще задолго до того, как ты ушел в этот раз. Наверное, могу предположить, с самого начала нашего сожительства. — Николай, ты чего? Все же было нормально. Мы ведь не ссорились, не ругались. — О, ну да… — Николай смеется почти искренне. — Ты же, наверное, привык, что жизнь тут без тебя останавливается. Так вот… в этот раз так не пройдет. — Да о чем ты? — Федор, кажется, начинает нервничать, и это забавляет только больше. — Я всегда возвращался. Мы были вместе, и у нас все было хорошо... — У нас? У нас никогда и ничего не было хорошо. А у тебя… у тебя — да. — Гоголь пожимает плечами, на встречный полувозмущенный взгляд продолжая: — У тебя всегда был запасной ночлег. У тебя была еда, хорошие условия, секс в любое время. Спасибо, что временами докидывал на коммунальные услуги. Но больше не нужно. Теперь тут нет выделенного для тебя места. — Ты не можешь так просто отшвырнуть меня. — Достоевский качнул головой, нахмурившись, потер переносицу двумя пальцами. — Мы жили тут вместе. Куча наших совместных вещей, Николай. Воспоминания, время, что мы тут… все, что у нас было, и ты так просто… Боже. Тебя ведь всегда все устраивало. Ты никогда не жаловался! — Да, не жаловался. А еще просил хотя бы предупреждать меня, когда уходишь. Куда уходишь. Просил не делать так. Настаивал делиться своими мыслями и переживаниями, я умолял тебя обращаться ко мне, а не убегать черт пойми куда! И что? Хоть одна из просьб выполнена? Я получил взамен хоть что-то, помимо всего того мусора из неуважения, наплевательского отношения и пренебрежения мной? Минута тишины длилась слишком долго. Неуютно и почти неловко снова. — Ладно, я… Извини. Извини, хорошо? Я признаю, что поступал не очень хорошо. — Нет, Федор. На этот раз не извиню. Николай делает шаг назад и тянет за собой дверь, но Федор перехватывает ее за ручку с внешней стороны, не давая закрыть. Гоголь чувствует рокочущее раздражение под горлом. — Николай, пожалуйста. — тот самый тон, которому раньше было невозможно отказать, сейчас кажется Николаю жалким писком. — Я перестану уходить так часто. И буду тебя предупреждать, и говорить с тобой, и… Коль, ты же знаешь, что я тебя люблю? Ай. Больно. Сердце кольнуло слишком остро. Слова, что Николай слышал так редко и по праздникам сейчас сорвались с губ Достоевского так просто и естественно, что Гоголь поверил. «Я тебя люблю» не звучало с губ Достоевского почти никогда. Иногда Николай думал, что ему просто послышалось. В минуты, когда Федор снисходительно позволял ему быть ближе, сердце Николая находило ложный покой. Он боялся спугнуть это. Он жаждал этого. Жил жаждой. И ему это дали. Сейчас. Вот он, этот свет в конце тоннеля. Федор стоит перед ним и извиняется. Упорно не хочет уходить и отрываться, говорит, что любит. Делает то, что раньше мог бы посчитать унижением. Дает Николаю все то, чего так сильно хотелось. Может быть, даже хочется до сих пор. Почти поверил. Но воспоминания и боль дали ему отрезвляющую пощечину быстрее, чем свершилась глупость. — Вероятно, в твоем понимании использование — то же, что и любовь. — Николай, я не желаю тебе зла. Никогда не желал. Ты же мне веришь? Коль… прошу. Дай мне второй шанс. — Второй шанс я давал тебе тогда, когда ты использовал свой десятый. Новая попытка закрыть дверь не увенчалась успехом. — Гоголь, мать твою! — Николай впервые видит его таким. — Ты не можешь так поступить. Я тебе не… — Могу. — обрывает снова Николай, непривычно спокойным для себя тоном. — Вообще-то, вполне могу. Квартира юридически полностью моя, я ее владелец. Вещи в ней мои. А, ну… твои… что же, я соберу твои вещи для тебя. Завтра утром заберешь. Дверь с хлопком закрывается. Пространство рвется подобно бумаге. Федор остается один. В груди впервые за долгое время что-то болезненно заныло, и он почувствовал, что что-то потерял. * * * Николай тихо выдыхает, прикрывая глаза. Ну, что ж. Его любимые блинчики сами себя не приготовят, да и чай сам по себе не заварится. И он делает это только для себя. Он свободен.