Только для одного

Джонатан открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в побеленный потолок, где уже начинал брезжить сероватый предрассветный свет. Сердце все еще колотилось где-то в горле — привычный уже ритм, с которым он просыпался после очередного видения. За месяцы, проведенные здесь, он почти свыкся с тем, что это возвращается. Иногда чаще, иногда реже, но всегда без предупреждения. Он провел ладонью по лицу, стирая остатки липкой тяжести, и повернул голову. Тедди спал на левом боку, вернее — на животе, уткнувшись лицом в стену, полностью отключившись от мира. Видна была только линия спины — крепкая, смуглая, с рельефно проступающими позвонками, да темная макушка с вечно взлохмаченными после сна завитками. Голова повернута так, что серьга в ухе смотрела прямо на Джонатана, поблескивая в полумраке. Простыня сбилась куда-то на талию — в комнате стояла та особая тропическая жара. Вентилятор под потолком лениво перегонял горячий воздух, справляясь со своей задачей откровенно плохо. Экваториальная ночь не давила, просто обволакивала, лишний раз напоминая, где они находятся. Джонатан задержал взгляд на знакомой линии позвоночника, на том, как ровно и глубоко поднимаются и опускаются лопатки. Тедди дышал спокойно, размеренно — ему ничего не снилось. И от этого почему-то тоже становилось спокойнее. В горле пересохло. Джонатан прислушался к себе — воды хотелось сильнее, чем додумывать то, что уже отступило. Он бесшумно приподнялся на локте, свел ноги с кровати, поставил ступни на прохладный деревянный пол. На нем были только легкие боксеры. Поднялся и, стараясь не скрипнуть половицами, побрел на кухню. Дом стоял на холме посреди густого леса — пальмы пробивались сквозь буйство лиан и цветов, ветви тянулись к стенам, но в этом не было ничего угрожающего, скорее наоборот: создавалось ощущение, что строение давно стало частью пейзажа, его естественным продолжением. Ни соседей, ни дорог, ни случайных взглядов — только деревья, плотной стеной обступившие поляну. Джонатан убедился в этом в первые же дни: на много миль вокруг ни души. Дорога, ведущая к дому, была расчищена ровно настолько, чтобы при необходимости спуститься в город, но не настолько, чтобы привлекать внимание — узкая колея, петляющая между стволами, о которой посторонний не догадается. Идеальное убежище. Где-то далеко внизу угадывалось море — его не было видно из окон, но в тишине иногда доносился глухой, ровный рокот, будто сама земля дышала где-то там, за горизонтом. Кухня встретила его прохладой кафеля — приятный контраст после душной спальни. Джонатан налил воды из-под крана и, все еще неся стакан, двинулся обратно. В спальню зашел уже на ходу, пригубив воду. Вкус был чуть солоноватый, здешний, но холод приятно оседал в горле, смывая остатки ночной сухости. Не останавливаясь, прошел через комнату к деревянной двери на террасу — толкнул, и она поддалась без звука, спасибо дому, который скрипел только там, где нужно. Вышел босиком на потемневшие от времени и влажности доски. Рассвет только начинался. Небо над холмом еще не определилось — серое, с лиловыми прожилками у горизонта, оно медленно, нехотя наливалось теплом. Где-то за стеной леса уже занимался день, но здесь, на высоте, утро задерживалось, будто тоже не спешило прогонять ночь. Воздух был влажный, пропитанный запахами мокрой листвы и цветущего чего-то терпкого — той особенной смесью, которая бывает только в тропиках на рассвете. Джонатан сделал глоток, другой — и обернулся. Через открытую дверь террасы спальня просматривалась как на ладони. Тедди лежал все так же — распластанный по постели, занявший заметно больше половины, с одной рукой, засунутой под подушку. Темная макушка темнела на фоне сбившихся белых простыней, серьга в ухе поймала первый свет и горела теплой золотой точкой — маленький золотой огонек в глубине спальни, к которому Джонатана тянуло необъяснимо, как мотылька к пламени. Джонатан замер со стаканом, глядя на него через порог. До ломоты в пальцах хотелось подойти, наклониться, вдохнуть тот запах, которым за месяцы пропиталась их постель — запах Тедди, сна, их двоих, въевшийся в простыни и подушки. Обхватить со спины, уткнуться лицом в взлохмаченные завитки на затылке, прижаться губами к теплой коже. Но стоило коснуться — Тедди проснется. И в глазах снова включится тот самый радар: где опасность, все ли чисто, можно ли расслабиться. Даже здесь. Даже с ним. Даже спустя столько месяцев. Глупо, наверное. Столько времени прошло, а Джонатан всё ещё не мог привыкнуть, что теперь можно. Касаться просто так, без причины. Что никто не следит, никто не использует это против них. Что они сами больше не играют роли и не используют это против друг друга. Что Тедди жив, рядом и никуда не денется. Руки сами тянулись — скользнуть по пояснице, замереть на загривке, прижать к себе на лишнюю минуту. Но ещё сильнее тянуло смотреть. Вот так, пока Тедди не видит, пока его тело не помнит о том, что надо быть настороже. Может, оно и к лучшему, что просыпаешься ты другим. Джонатан отвернулся к рассвету. Сделал последний глоток, поставил стакан на перила, облокотился. Небо медленно наливалось светом, пальмы чернели на фоне, где-то в чаще ухал сонный пересмешник. Странное дело. Большую часть жизни он проносил чужие лица. Примерял, носил, сбрасывал, коллекционируя биографии, как другие коллекционируют почтовые марки. Был ночным администратором в отелях, где улыбка стоила ровно столько, сколько требовалось, чтобы ей поверили. Был швейцарским банкиром со счетами, которых не существовало, и репутацией, которую нельзя было проверить. Был англичанином с акцентом, выверенным до последней гласной, открывающим двери, в которые потом входили другие. Был американцем с юга и американцем с севера. Был любовником для тех, кто ждал любви. Был солдатом для тех, кто вел войну. Был лжецом, предателем, убийцей — по обстоятельствам, по приказу, по необходимости. Кем угодно, только не собой. Себя он прятал так далеко, что, кажется, забыл дорогу назад. С Джет всё было красиво. Молодые, подстать друг другу — они смотрелись идеально. Настолько, что он сам почти поверил. С Софи он стал тем, кого она хотела видеть в свои последние ночи. Под каждой маской прорастал новый человек, новая жизнь. И он всерьёз думал, что это и есть любовь. Что умеет. Что просто так выходит: всегда невовремя, всегда чуть мимо. А потом появился Тедди. Сын человека, которого Джонатан должен был уничтожить. Цель, которую надо было нейтрализовать. Но всё пошло не по плану. В джунглях, когда Роупер наставил пистолет ему в лоб, Джонатан прыгнул не думая. Тело сработало быстрее головы. Потому что впервые миссия перестала быть единственным, что имело значение. Что-то пошло вразрез — и этим чем-то был Тедди. Он и сам до сих пор не мог признаться себе, чем это было уже тогда. В те мгновения он просто действовал. Настолько инстинктивно, что другого варианта просто не существовало. Но Роупера больше нет. Джонатан ждал пустоты. Думал, что Роупер — тот, кто вёл его, кого он инстинктивно ждал годами, с кем сосуществовал в смертельном равновесии — оставит след. Что будет странно без него. Что будет почти не хватать этого напряжения, этой игры, что гнала его вперёд, как охотничьего пса гонит азарт погони. Ничего. Ни пустоты. Ни скуки. Ни даже облегчения — просто тишина. Ричард Роупер ушел, не оставив после себя даже тени. Но лишь изредка, краем сознания мысль: неужели всё? Неужели можно просто жить? А жить действительно можно было. Даже если Джонатан забыл как. Или вовсе не знал никогда. Теперь учился заново. Он снова обернулся, глянул в спальню. Тедди всё так же мирно спал — тёмной грудой на сбитых простынях. Джонатан усмехнулся сам себе — просто поймал себя на том, что улыбается. В груди разлилось тепло — густое, тягучее. Благодарность. Такая огромная, что, казалось, не умещалась в рёбрах. Кому? Судьбе? Случаю? Тому, что он тогда прыгнул? Тому, что Тедди не умер? Всему сразу. И ничему конкретно. Он поднял к небу глаза — с выдохом, от которого что-то в груди отпустило. Розовое только начинало распускаться, лиловое ещё не отступило — они смешивались на горизонте, как акварель по мокрому. День ещё не наступил, только обещал жаркий полдень. И вдруг память вернула. Те ночи. Первые. Когда кошмар приходил снова и снова — Роупер целится, пуля входит аккурат Тедди в лоб, а Джонатан рвётся и не успевает, вечно не успевает. Он просыпался с криком, застрявшим в горле, весь в липком поту, с колотящимся сердцем и обострившейся болью — в свежезашитом плече, которое пробило пуля Роупера и в залеченном боку после побоев. И Тедди каждый раз оказывался рядом. Материализовывался в дверном проёме, бесшумный, как зверь, и смотрел своими большими глазами. Но взгляд был мягким. Удивительно мягким для человека, которого жизнь научила только скалиться. И внутри этого взгляда — чувство вины, глубоко запрятанное, но всё равно различимое. И страх. Тоже глубокий. Тоже различимый. Тедди волновался. Не за себя — за Джонатана. Они оба странным образом всё ещё винили себя — за то, что когда-то вообще в это ввязались, что так всё получилось. Только вот там, в том взгляде, почти не было Тедди. Там был только Эдуардо. Тот, кого Джонатан видел так редко, что научился ловить эти мгновения и прятать глубоко внутри. Ради этого стоило просыпаться. И дело было не в том, что взгляд был красив — хотя да, большие карие глаза, обрамлённые густыми тёмными ресницами, тёплый свет от только что включенного светильника, тени на резных скулах. В Тедди было что-то от старых фотографий, от крови, в которой смешались континенты, — острые линии, полные губы, порода, проступающая даже в полумраке. А потому что в этом взгляде была вся правда об Эдуардо. Та самая диковатая нежность, которую он так тщательно хоронил внутри себя, — почти осязаемая, та, о которой никто не догадывался. В эти минуты Эдуардо казался настолько моложе своих лет, настолько беззащитнее, что Джонатан каждый раз удивлялся. И то самое, почти детское, почти ранимое желание — заботиться о ком-то, быть нужным, быть любимым, любить и знать, что не оттолкнут. То, с чем люди рождаются и что годами вытравливают из тех, кому не повезло с самого начала. И эта преданность — каким-то невообразимым, несправедливым чудом — доставшаяся ему, Джонатану. Тому, кто меньше всех её заслуживал. Тому, кто явился в его жизнь под чужим именем, с чужой историей и всё разрушил. И всё равно — выпала. Именно ему. А потом они просто обнимались. Тедди позволял — легко, без сопротивления. Просто прижимался и замирал в кольце рук, и Джонатан обнимал его — крепко, мягко. Тедди был горячим — всегда, будто печка, и Джонатан льнул к этому теплу, утыкался носом в изгиб шеи, в волосы, в плечо, и дышал, пока кошмар не схлынет, по капле растворяясь в этом ровном жаре. Тедди легонько гладил его по волосам — медленно, успокаивающе, перебирал пальцами короткие пряди, от чего по коже бежали мурашки. И шептал что-то на испанском — тихо, тягуче, почти без смысла, Джонатан не разбирал слов. Важен был сам голос — низкий, обволакивающий, от которого внутри всё отпускало само собой. Они лежали так подолгу — молча, не шевелясь, просто чувствуя, как чужое дыхание подстраивается под своё. В этом было что-то почти неловкое — но именно в этой неловкости было столько тепла, столько взаимной беззащитности, что никто из них не пытался это прервать. Часто так и засыпали. А спустя какое-то время Тедди и вовсе перестал уходить в свою комнату. Спал с Джонатаном. В такие ночи Джонатан чувствовал что-то странно-отчаянное, почти иррациональное. Эгоистичное желание спрятать Тедди ото всех. Оставить только для собственных глаз. Потому что этот мир не заслуживал его. Потому что этот безнадёжный уродливый мир разорвёт эту нерастраченную нежность, осквернит, использует против него, как использовал все эти годы. Наутро, когда они спускались в город по петляющей дороге, Тедди снова смотрел на мир с настороженностью. Будто каждая тень могла напасть, каждый прохожий — оказаться угрозой, каждая машина — везти тех, от кого они ушли. Пистолет под футболкой, на поясе, привычно оттягивал ремень — Тедди никогда не выходил без него. Даже в город, даже за продуктами, даже когда вокруг были только пальмы и пыль. Это был не вопрос к Джонатану. Это был взгляд человека, который слишком долго выживал в одиночку. И Джонатан понимал. Понимал, что это, вероятно, никогда не уйдёт до конца. Что привычка ждать подвоха въелась в Тедди глубже, чем любые шрамы. Мир для него был местом, где каждый может предать. И одно дело — доверять Джонатану. И совсем другое — доверять этому миру. Но им, по правде, и не нужен был этот чёртов мир. У них был свой — выстроенный из того, что осталось. Из пепла, грязи и скудного света их прошлых жизней, из крови, пролитой в джунглях, из насилия, через которое они прошли и которое оставили за порогом. Из той веры, которую вложили друг в друга. Из привязанности, которая вопреки всему проросла в сердце Эдуардо и расцвела там, как сад, который столько лет ждал чужого дождя, а оказалось, нужны были только руки, что буду беречь, а не срывать. Раньше Джонатан полагал, что привязанность — не для него. Что его удел — любить слишком поздно или под чужой личиной, любить так, что это не идет в зачет. Что он обречен вечно оставаться чужим в собственных же чувствах. А потом выяснилось: умеет. Может. Просто никто не будил в нем этого раньше. И теперь он будет делать всё, чтобы Эдуардо мог быть уверен в них обоих. Не ради долга или чувства вины. А потому что не кто-то другой, а именно Джонатан хотел этого — так, как будто бы не хотел ничего до. Со стороны спальни донесся негромкий шорох. Джонатан не обернулся сразу — прислушался. Шаги — босые по деревянному полу, сонные, чуть тяжеловатые. Потом тепло прижалось к спине, руки легли на талию, обхватили, потянули ближе. Горячие со сна губы ткнулись в затылок — и замерли. Джонатан расслабился, чуть повернул голову, подставляя шею. Губы так и остались — не двигались, просто грели кожу ровным, сонным дыханием. Тогда он сам развернулся в кольце этих рук, чувствуя, как обнаженное тело Тедди прижимается к нему вплотную. Тот спал голым — сбрасывал все, когда ночная духота становилась совсем невыносимой. Тедди стоял перед ним, освещенный первым скудным светом, и Джонатан каждый раз заново не верил, что это его. Что можно видеть это каждое утро. Что все это — ему. Волосы растрепались за ночь — черные завитки мягко вились, спадали на лоб, торчали на затылке забавными вихрами. Глаза — карие, огромные, еще с поволокой сна — смотрели немного настороженно, но мягко. Лицо — точеное, злое, нежное одновременно. Губы полные, припухшие со сна. Воплощение всего лучшего, что могла дать колумбийская земля и кровь. Ее мальчик. Его мальчик. — Почему ты поднялся? — голос низкий, с хрипотцой. Джонатан не ответил. Просто смотрел — секунду, другую. Тедди под этим взглядом менялся — настороженность сменялась волнением, той самой тревогой, что всегда просыпалась в нем, когда с Джонатаном было что-то не так. А вместе с тревогой проступало другое — удивительное, бережное, что было только для Джонатана. Рука Тедди скользнула вверх, пальцы нащупали ребра. Там, где уже зажило, но все еще ныло к перемене погоды или при особо сильных нагрузках. Там, куда Тедди бил тогда — по-настоящему, со всей силы, чтобы Кабрера поверил. — Опять снился тот, неправильный я, м? — спросил тихо, подняв глаза. Пальцы продолжали мерно, очень нежно гладить кожу, будто лишний раз проверяли, не разошелся ли старый шов. Джонатан на миг замер — перед глазами мелькнуло: Роупер целится, пуля входит Тедди ровно между глаз, а он бежит и не успевает. Снова. Всегда не успевает. — Нет, — сказал он. — Нет. Тедди смотрел долго, изучающе. Джонатан видел, что тот не верит. Видит, что глаза все еще чуть влажные. Видит то, чего сам Джонатан иногда не замечает. Но ради них двоих Тедди кивнул — коротко, будто принял к сведению. — В горле пересохло, — добавил Джонатан. — Пришлось выбраться на кухню. Тедди привычно угукнул, почти без звука, давая знать, что услышал. Убрал руку с ребер, перевел на поясницу. Пальцы задвигались — массировали, гладили, успокаивали. Джонатан подался вперед — мягко, почти безвольно, словно тело само искало опору. Качнулся к Тедди, позволяя себе просто упасть в это тепло, и уткнулся носом куда-то в висок, в скулу, в горячую кожу у глаза. — Просто попить, значит, — в голосе Тедди прорезалась усмешка. Он чуть отстранился, заглянул Джонатану в глаза, но рука его так и осталась лежать на пояснице — пальцы продолжали лениво, рассеянно гладить кожу. — А я уж думал, может, Мэттью Эллис решил, что с него хватит, и собрался наутёк. Джонатан нахмурился. — Мэттью Эллис? — Ну да. Вспомнил, наверное, что у него где-то во Франции семья, и решил, что хватит здесь прохлаждаться. — У Мэттью Эллиса нет семьи, — возразил Джонатан. — И я просто ходил на кухню. — Звучит как классическое прикрытие, — Тедди покачал головой с напускной серьёзностью. — Воды ему захотелось. А сам, наверное, уже билеты в телефоне искал. — Телефон на тумбочке. — Значит, подготовился заранее. Оставил, чтобы я не догадался. Джонатан фыркнул. — Я даже штаны не надел. — Ещё более хитрый ход. Усыпить бдительность. Чтобы я думал: ну куда он денется в одних боксерах? — И сработало? — Не совсем, — Тедди усмехнулся. — Я почему-то всё ещё здесь. И ты тоже. — Провал операции. — Полный. Мэттью Эллис — худший беглец, которого я видел. — Наверное, просто не хотел убегать по-настоящему. Тедди посмотрел на него долго, потом чуть склонил голову. Рука замерла на секунду — и снова продолжила своё ленивое, успокаивающее движение. — Не хотел? — Не хотел, — тихо ответил Джонатан. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Шутка схлынула, оставив после себя только тишину и утро, что-то ещё. Тедди больше не улыбался. Смотрел спокойно, внимательно, без минувшей игры. — Тедди, — начал Джонатан. — ¿Sí? — Тебе хорошо со мной? Тедди замер. Секунду смотрел на него так, будто проверял, не шутит ли. Потом чуть приподнял брови, и лицо его приняло то самое редкое выражение — смесь легкого недоверия и теплой, почти ласковой насмешки, от которой у Джонатана внутри всегда что-то смещалось. Будто Тедди говорил: «Ты серьёзно спрашиваешь меня об этом?» — но без осуждения, без упрека. Только это тихое, согревающее удивление. — Я... — Джонатан запнулся. — Я просто хочу знать, что ты не жалеешь. Что не жалеешь, что остался со мной, Эдуардо. И опустил взгляд. Сам не понял почему — просто не выдержал, сдался чему-то. Слишком открыто Тедди смотрел, слишком легко мог увидеть то, что Джонатан сам в себе до конца не разобрал. Он просто хотел уверенности. Хотел знать наверняка, что Тедди не проснется однажды и не поймет, что все это ошибка. Что не думает так уже сейчас. Что не исчезнет так же внезапно, как появился — слишком долго все остальные исчезали. Слишком долго исчезал он сам. Это было почти болезненное желание — услышать, убедиться. Особенно когда Тедди смотрел так, как сейчас. — Посмотри на меня. Тедди взял его за подбородок, чуть приподнял — твердо, но без лишнего нажима. Джонатан послушно поднял глаза. Тедди смотрел спокойно. Просто смотрел, и в этом взгляде было что-то большое, тёплое, глубокое — то, что было только Джонатана. — Iluminas mi vida, Jonathan, — сказал Тедди. — Siempre me siento bien contigo. Nadie me ha dado lo que me has dado tú. Ты освещаешь мою жизнь, Джонатан. Мне всегда хорошо с тобой. Никто никогда не давал мне того, что дал ты. Джонатан слушал. Слова оседали где-то внутри — не больно, но тяжело, будто их там давно ждали. Он моргнул раз, другой. В глазах не щипало — просто стало тесно в груди, и он сглотнул, прогоняя лишнее. Тедди ждал. Не отводил взгляда. Джонатан выдержал паузу, давая себе секунду. Чтобы не сорваться на что-то, о чем потом пожалеет. — Что ты сказал в конце? — спросил он негромко, чуть нахмурившись. Голос предательски дрогнул, и он это заметил, но виду не подал. — Я не совсем разобрал. Испанский всё ещё давался с трудом — слишком мало времени прошло, слишком много другого занимало голову. Он уловил «nadie», уловил «dado», но целое сложилось не сразу. Тедди рассмеялся — коротко, тепло, той самой усмешкой, от которой Джонатан каждый раз чувствовал себя немного не в своей тарелке, но не в плохом смысле. — Nadie me ha dado lo que me has dado tú, — повторил он медленно, почти по слогам, глядя прямо в глаза. — Никто никогда не давал мне того, что дал ты. Помолчал секунду, потом качнул головой, пряча улыбку: — Маттео, Маттео. Ты зачем язык учишь? Чтобы только я тебе комплименты делал? Джонатан усмехнулся — чуть виновато, но довольно. — Учитель слишком отвлекает, — пробормотал он, отводя взгляд. Тедди хмыкнул. — Я — отвлекаю? Я, между прочим, бесплатно работаю. И очень стараюсь быть педагогичным. — Ты стараешься, — Джонатан снова посмотрел на него, и в глазах уже заплясали смешинки. — А вчера, когда я перепутал «caliente» и «calor», ты надо мной смеялся так, будто это лучшее, что случилось в твоей жизни. — Потому что это было лучшее, что случилось в моей жизни за последние сутки, — невозмутимо ответил Тедди. — И вообще, я смеялся не как учитель. А как… заинтересованное лицо. — Заинтересованное лицо, — повторил Джонатан, качая головой. — Ты даже уроки превращаешь в… Он запнулся. — Во что? — Тедди приподнял брови, и в глазах его заиграли знакомые опасные чертики. Джонатан выдержал паузу. Секунда, другая. Взгляд скользнул по лицу Тедди, задержался на губах, потом снова встретился с глазами. — В то, из-за чего я ничего не запоминаю. Тедди усмехнулся, проводя пальцем по его скуле — легко, почти невесомо, но от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Бедный мой Маттео, — в голосе его смешались смех и неподдельная нежность. — Такой сложный учитель попался. — Самый сложный, — подтвердил Джонатан, чувствуя, как внутри разливается тепло, но уже немного другое — горячее, требовательное. — Но я справляюсь. — Справляешься? — Тедди склонил голову набок, разглядывая его с притворной строгостью, хотя глаза уже выдавали смех. — Судя по твоему испанскому — не очень. — Зато я хорошо справляюсь с другим, — сказал Джонатан, невольно прижимаясь ближе. Тедди фыркнул — довольно, самодовольно, всем своим видом говоря: «Ну конечно, я знаю». И в этом коротком звуке было столько теплого превосходства, что Джонатан по-человечески не удержался. Ночная духота наконец отпустила — к утру с моря потянуло прохладой, воздух на террасе стал почти свежим, влажным, но дышать можно было свободно. В постели они последние часы почти не касались друг друга — слишком жарко было даже для простых прикосновений. А здесь, на ветру, хотелось наверстать. Джонатан шагнул вперед — мягко, но без колебаний, разворачивая Тедди и прижимая спиной к деревянной балке, что поддерживала крышу. Тедди приподнял брови — в этом жесте смешались легкое удивление и откровенный интерес. Сопротивляться не думал — наоборот, подался навстречу, давая себя прижать. С его губ сорвался тихий, сдавленный звук, когда Джонатан наклонился и провел языком у того за ухом — так, от чего Тедди всегда заводился. Не спеша. Смакуя. Джонатан целовал его шею — медленно, со вкусом, чувствуя, как под губами бьется пульс. Ключицы, грудь, спускаясь все ниже, не пропуская ни сантиметра смугло-медовой, горячей кожи. Тедди дышал все чаще — с каждым движением дыхание сбивалось, становилось короче, горячее. Пальцы вплелись в короткие волосы Джонатана. Джонатан опустился на колени. Член Тедди уже стоял — он провел ладонью по внутренней стороне бедра, заставляя Тедди вздрогнуть, и только потом взял в рот. Глубоко. Медленно. — Маттео... — выдохнул Тедди почти стоном, расслабленно запрокидывая голову к балке. Пальцы в волосах сжались ощутимее — не направляя, просто держа. Джонатан двигался ритмично, вбирая до основания, чувствуя, как член упирается в горло. Он слышал, как дыхание Тедди сбивается все сильнее, и от этого сам заводился еще больше. Тедди дышал уже рвано, тяжело — Джонатан чувствовал это по тому, как напряглись его бедра, как член дернулся во рту. И когда стало понятно, что Тедди уже близко, тот дернул его за волосы — не жестко, но красноречиво. Он послушно замер, позволяя Тедди двигаться самому. Тот задавал ритм — несколько глубоких, размеренных толчков, и Тедди кончил ему в рот, с хриплым выдохом, запрокидывая голову. Доверяющий. Открытый. Абсолютно его. Джонатан сглотнул, поднялся на ноги. Тедди все еще стоял, прижатый спиной к балке, грудь вздымалась, глаза прикрыты, губы приоткрыты, на лбу выступила легкая испарина. Первое солнце уже по-настоящему золотило его кожу, делая и без того красивого человека почти нереальным — скульптурным, словно выточенным из теплого камня. Джонатан смотрел и не мог насмотреться. Он сделал полшага назад, собираясь что-то сказать, но Тедди открыл глаза. Секунду смотрел на него мутным, еще не вернувшимся взглядом, а потом — без единого слова — рванул Джонатана за плечи, разворачивая и прижимая его самого к балке. — Думал, я оставлю тебя так? — выдохнул Тедди куда-то в шею, покусывая, втягивая кожу, оставляя влажные следы. Рука скользнула вниз, ныряя в боксеры. Джонатан всхлипнул — от неожиданности, от того, как хорошо, от того, что Тедди знал его тело не хуже своего. Движения были уверенными, ритмичными — Тедди дразнил, доводил, покусывал мочку, шею, ключицы, пока Джонатан не начал выдыхать его имя куда-то в воздух. Он кончил быстро — слишком сильно сам возбудился за эти минуты. Выдохнул что-то бессвязное, отдаваясь в ладонь Тедди, чувствуя, как тот придерживает его за поясницу второй рукой. Несколько секунд они стояли так, тяжело дыша, прижатые друг к другу. Тедди небрежно вытер руку о свои бедра, придвинулся ближе, просто держа Джонатана, пока дыхание того не выровнялось. Джонатан поднял глаза. Тедди смотрел на него — тепло, сыто, с той мягкостью глубоко внутри. Джонатану хотелось сказать. Боже, как ему хотелось сказать. Что Тедди — первый, с кем он начал понимать, где кончаются чужие лица и начинается он сам. Что боится — до сих пор боится, что однажды утром в этих прекрасных глазах снова появится та настороженность, тот молчаливый вопрос, обращённый к нему: «Ты настоящий сегодня или опять маска?». Что виноват. За всё, что было в джунглях, за каждый удар, за каждую ложь. И благодарен — так, что слова не помещаются в груди. — Тедди, я... — начал он, чувствуя, как всё это рвётся наружу. Тедди прижал палец к его губам. Внутри боролись облегчение и лёгкое разочарование. Глупо и неуместно лезть с признаниями сейчас. Но Джонатан ничего не мог с собой поделать. Слишком много всего в нём было. Тедди смотрел серьёзно, но в глазах было то, что жило там только для Джонатана. Смотрел так, будто сам Джонатан был ответом на вопросы, которые не нужно задавать, на ответы, которые не нужно говорить. Потом потянулся и успокаивающе поцеловал его в висок, задержавшись губами на секунду дольше, чем необходимо. — Пойдём, Маттео, — сказал негромко. — Солнце только встало. Надо ещё поспать. Джонатан выдохнул. Кивнул, чуть опустив голову. Тедди был прав, сегодня им предстоял долгий день. Спуститься в город, встретиться с нужными людьми, разобраться с предполагаемо теми, кто всё ещё искал Роупера, не зная, что его больше нет. Переговоры, деньги, бумаги — всё то, что могло потребовать ясной головы и спокойных рук. Джонатан вдруг подумал, что, возможно, он слишком усложняет. Что всё это время пытался подобрать слова, выстроить правильные фразы, объяснить то, что Тедди и так знал без всяких объяснений. Может, всё было куда проще. Может, языком любви Тедди был секс? Что ж, Джонатан вполне мог работать с этим. Определённо мог. На самом деле ему не на что было жаловаться. Они молча двинулись обратно в спальню. У корзины для белья Джонатан задержался — стянул грязные боксеры, бросил внутрь. Хотел уже к комоду за свежими, но Тедди, уже забравшийся в постель, протянул на ощупь руку и потянул его за запястье. — Иди сюда, — выдохнул низко. — Не надо ничего. Джонатан шагнул к кровати, забыв про чистое белье. Лёг на спину, но Тедди тут же развернул его, укладывая на бок, и придвинулся сам — так, что грудь Тедди оказалась у его спины, а тёплое дыхание где-то у затылка. Не вплотную — в комнате всё ещё было душновато, — но достаточно близко, чтобы чувствовать присутствие. Рука Тедди легла поперёк его талии, тяжёлая и спокойная. Джонатан замер на секунду, прислушиваясь к себе. Тело приятно тяготело, веки снова слипались — освобождение сделало своё дело, выключая все лишние мысли. Он медленно накрыл ладонь Тедди своей, чувствуя, как большой палец Тедди сразу отозвался — лёгкое движение по костяшкам, вверх-вниз, успокаивающее. Слова подождут. Тедди они не нужны — но Джонатан однажды скажет их всё равно. С террасы уже затекало утро. Занимался рассвет — небо наливалось персиком, лиловые тени стаивали с пальм, где-то внизу море за песчаной полосой дышало всё громче, просыпаясь. Где-то закричала первая птица, ей отозвалась другая, и перекличка поплыла над островом. Ветер качнул листья, и в комнату затек густой, сладкий запах цветущего табако и влажной земли. Джонатан провалился в сон, даже не заметив границы. Жаркая кубинская ночь отступила, уступая место тем первым, приятно нежарким часам. До самого пробуждения ему ничего не снилось.