PurPose

      Егор простой парень. Ему семнадцать лет, он любит футбол, увлекается квилтингом и программированием, из-за чего в школе его даже прозвали нёрдом.       Несмотря на всю свою «простоту» и образ тихого, но спортивного ботаника, которого за задротство в школе, конечно же, подкалывали, жил Егор отнюдь не в хрущёвке. Их с матерью московская обитель представляла собой двухуровневый пентхаус в ЖК бизнес-класса. Панорамные окна выходили на «Москва-Сити», а на крыше была своя терраса, где Егор иногда, прячась от всех, крутил свои бумажные завитки для квиллинга или набрасывал код очередного пет-проекта.       Государственная школа была осознанным выбором матери — «чтобы не вырос мажором»; но вот только сама концепция «простоты» в её исполнении дала трещину, едва Егор перешёл в пятый класс.       Ольга Сергеевна, мать Егора, работала корпоративным юристом в крупной итальянской компании, представляя их интересы в России и странах СНГ. Бесконечные согласования с головным офисом в Милане, сопровождение сделок, языковые барьеры и разница в часовых поясах превращали её график в адскую мясорубку. Она пропадала в офисах и командировках неделями, а то и месяцами, а итальянские коллеги, известные своей любовью к долгим переговорам и аперитивам, частенько задерживали её до самого вечера. Её жизнь была расписана в календаре с точностью до пятнадцати минут, и на воспитание сына (в классическом понимании этого слова) у неё катастрофически не хватало ресурса — ни временного, ни эмоционального.       В попытках заглушить чувство вины за своё постоянное отсутствие мама выбрала самую токсичную, но наиболее распространённую в её кругу стратегию: гиперкомпенсацию материнской любви через материальные блага. Она щедро финансировала любые начинания Егора, но вместо живого участия предпочитала забрасывать его дорогими «игрушками».       Пока одноклассники Егора мучились с выбором между «Айфоном» прошлого поколения и китайскими аналогами, Егору просто ставили на стол последнюю модель «Про Макс» с формулировкой: «Это же базовые вещи». Его гардероб состоял не из масс-маркета, а из вещей, купленных в ЦУМе по совету персонального стилиста, нанятого матерью. «Dovresti essere presentabile, tesoro», — иногда говорила она, вручая ему пакет с логотипом Balenciaga, пока сама в это же время закрывала очередную трансграничную сделку с итальянскими партнёрами.       Но, как это часто бывает, за фасадом изобилия сквозила глубокая тоска. Егор, будучи парнем наблюдательным и эмпатичным, давно просёк эту схему. Он чётко осознавал: дорогой гаджет или брендовая толстовка — это не знак любви, а всего лишь индульгенция, которую мать покупает себе, чтобы не чувствовать себя ублюдочным родителем. В их отношениях образовалась зияющая пустота, которую невозможно было заполнить ни квадратными метрами в пентхаусе, ни нулями на чеке.       Они жили как два соседа по роскошной коммуналке: он — в своём мире, она — в своём. Их коммуникация часто сводилась к сухим уведомлениям в мессенджерах: «Деньги на карту кинула», «Заказала тебе новый мерч «Спартака», на тумбочке», «Oggi farò tardi, non aspettarmi». Егор не ждал. Он привык. Он варился в собственном соку, учась разбираться в людях гораздо лучше, чем в синтаксисе Python, просто потому, что людей вокруг было мало, а код был честен и предсказуем.       Несмотря на ориентиры матери, жизнь Егора вращалась по маршруту, который он сам для себя проложил, игнорируя мамины попытки навязать ему «правильный» круг общения из детей её коллег и партнёров.       Футбол был его отдушиной. Не какой-то там элитный спортклуб с личным тренером, а самая обычная коробка за соседним кварталом, где собирались пацаны из района попроще. Егор мог часами гонять мяч до темноты, пока фонари не начинали мерцать над полем. Здесь его не называли занудой — здесь ценили, как он отдаёт пас и режет зону. Он был своим среди тех, кто жил в панельках, и это давало ему то, чего не мог дать ни один пет-проект, — чувство нормальности. Возвращался он домой уже затемно, мокрый от пота и счастливый, игнорируя мамины сообщения, которые приходили одно за другим.       Другой точкой притяжения была библиотека. Не школьная, а городская — старая, с высокими потолками и запахом бумажной пыли, что на Очаковском шоссе. Егор мог зависнуть там до самого закрытия, устроившись в дальнем углу зала с ноутбуком. Там он закрывал школьные домашки, подтягивал алгоритмы или просто читал техническую литературу. Но главное — там царила тишина, которая контрастировала с пустотой пентхауса. Тишина осмысленная, живая, а не та, что возникает, когда ты один в огромной квартире, а мама снова в Риме на переговорах.       Почти всегда Егор был в наушниках. Не в тех дорогих «затычках», которые мать привозила из командировок, а в своих старых вакуумных, которые он сам выбрал, потому что они лучше держали батарею и не выпадали, когда бежишь с мячом. Наушники стали его личной бронёй, способом отгородиться от мира, когда он не хотел в него погружаться. В них он слушал либо лоу-фай плейлисты для кодинга, либо записи матчей «Спартака», если пропустил игру. Приглушённые биты, шорох винила, джазовые сэмплы — всё это создавало ощущение, что ты в своём пузыре, где никто тебя не дёргает и не спрашивает, почему ты не спишь. Иногда, если настроение было особенно меланхоличным, Егор сам набрасывал простые биты в FL Studio — без фанатизма, так, для себя, чтобы собрать трек под текущий вайб. Не то чтобы он всерьёз занимался музыкой, просто кайфовал от процесса: когда из ничего, из чужого фортепианного пассажа или случайно найденной голосовой вставки из старого фильма, собиралось что-то своё, текучее и честное. Он даже не сохранял бо́льшую часть этих набросков — важнее был сам момент, когда бит ловился и время переставало существовать. Но иногда — просто включал шумоподавление и наслаждался тишиной.       По сути, Егор существовал в трёх параллельных вселенных: дворовый футбол, библиотечное уединение и свой цифровой мир. И только в наушниках все эти вселенные обретали звук, который его устраивал.       С питанием у Егора сложилась своя, немного сюрреалистичная система. В их пентхаусе была огромная кухня, укомплектованная техникой, которой могли бы позавидовать владельцы небольших ресторанов. Но готовить на ней Ольга Сергеевна, разумеется, не умела и не имела ни времени, ни желания учиться. Поэтому ещё незадолго до рождения Егора она наняла повара — итальянца Джованни, который когда-то работал в ресторане при посольстве Италии в Москве.       Джованни приходил три раза в неделю, заполнял холодильник готовыми блюдами в контейнерах из матового стекла, раскладывал всё по полкам с педантичностью хирурга и оставлял подробные инструкции: что разогревать, в каком порядке, с каким соусом. Егор мог хоть каждое утро завтракать рикоттой с мёдом и домашней фокаччей, а на ужин есть ризотто с белыми трюфелями. Проблема была в другом — есть это в одиночестве за огромным обеденным столом, который был рассчитан на десять персон, было, мягко говоря, тоскливо.       Обычно Егор просыпался, когда матери уже не было дома. В тишине пентхауса он открывал холодильник, доставал контейнер с завтраком, который Джованни предусмотрительно подписал «colazione», и завтракал либо на террасе, если погода позволяла, либо сидя с ноутбуком за ку́хонным островком. С матерью они пересекались за завтраком, только если у неё случался редкий выходной, но тогда это выглядело так: она пила эспрессо из маленькой чашки, листая почту в телефоне, он ковырял свою фокаччу, и между ними царила та самая тишина, которую не заполняла даже дорогая посуда.       С обедами всё было куда проще. Поскольку Егор учился в обычной государственной школе, обедал он как все — в столовой. Серая гречка с непонятной котлетой, макароны с сыром, компот из сухофруктов — классика жанра. Он мог бы, конечно, попросить Джованни собрать ему ланч-бокс, но это было бы слишком палевно. Выпендриваться с домашней едой, когда у одноклассников «китчен» на столе, было себе дороже. Он и так уже выделялся одеждой, которую мать закупала в ЦУМе, хоть и пытался носить что-то попроще. Поэтому обед в столовой стал для него способом маскировки — такой себе социальный камуфляж, конечно. «Свой среди своих», даже если свои едят серую гречку.       Ещё у них был водитель на полставки — Сергей, молчаливый мужик на чёрном Mercedes V-класса. Мать настаивала, чтобы Егор пользовался машиной каждый день: безопасно, комфортно, не надо толкаться в метро. Но Егор пользовался этим сервисом крайне редко: только когда просыпал или когда на улице был жуткий ливень. В остальных случаях он предпочитал добираться сам: на метро или на автобусе. Причина была простой — он не хотел привлекать внимание. Подъехать к школе на чёрном минивэне с тонировкой, из которого выходит чувак в дорогих кроссовках — это верный способ заработать репутацию мажора, от которой потом не отмоешься. А Егору и так хватало прозвища «нёрд», второе клеймо «сынок олигарха» было ни к чему. Поэтому он выходил из дома пораньше, натягивал капюшон, втыкал наушники и растворялся в потоке утренней Москвы. Сергей иногда обижался, что его труд обесценивают, но Егор просто кивал и говорил: «Серёг, извини, сегодня сам».       Ужины. Самый грустный приём пищи. К вечеру Джованни обычно оставлял что-то основательное: лосось на гриле, пасту с морепродуктами или запечённую курицу с розмарином. Егор разогревал это в микроволновке, накладывал себе в тарелку и чаще всего ел перед телевизором. Иногда, если настроение было совсем никакое, он заказывал доставку пиццы или бургеров — назло всей этой итальянской кухне, которой его кормили по расписанию. Мать на ужин почти никогда не попадала: если она и появлялась дома, то ближе к полуночи, когда Егор уже спал или сидел в своей комнате с наушниками. Их ужины вдвоём случались раз в месяц, и это всегда было событие с привкусом неловкости: они сидели друг напротив друга, ели еду Джованни и мучительно подбирали темы для разговора, которые не скатывались бы в «как школа» и «деньги на карту кинула».       Среди всей этой архитектуры из контейнеров Джованни, пустых завтраков и одиноких ужинов в жизни Егора появился человек, который стал для него чем-то вроде якоря. И случилось это совершенно случайно.       Однажды в октябре, когда Москву накрыло промозглым дождём, Егор возвращался из школы. Он шёл в наушниках, слушая очередной лоу-фай микс, и почти не смотрел по сторонам, пока не заметил женщину лет шестидесяти, которая пыталась затащить в подъезд несколько тяжёлых пакетов из «Пятёрочки». Пакеты норовили порваться, авоська впивалась в ладонь, а дождь делал этот процесс совсем унылым.       Егор, который обычно старался не отсвечивать, в этот раз почему-то не прошёл мимо. Он снял наушники, подошёл и сказал: «Давайте помогу». Женщина (её звали Галина Петровна) сначала засмущалась, мол, что ты, парень, сам небось торопишься, но Егор уже взял два самых тяжёлых пакета и пошёл следом. Подъезд был старый, лифт пах капустой и ещё чем-то советским. Они поднялись на третий этаж, и Галина Петровна, открыв дверь, вдруг сказала: «Слушай, ты весь мокрый. Заходи, чай попьешь, согреешься».       И Егор зашёл.       Квартира была маленькой, с низкими потолками, старой мебелью и ковром на стене — всё, как в стереотипных представлениях о бабушкином жилье, но с одной оговоркой: там было тепло. Не от батарей, а от какой-то неуловимой атмосферы уюта, которую Егор никогда раньше не ощущал в собственном доме. Пахло пирогами и сушёными травами. На плите стояла кастрюля борща, в хлебнице лежал чёрный хлеб, на подоконнике — герань.       Галина Петровна, не спрашивая, налила ему тарелку борща, положила сметаны, отрезала толстый ломоть хлеба. «Ешь, ешь, у тебя же растущий организм», — проговорила она. И Егор ел. Он ел обычный домашний борщ с наваристым бульоном, который пах укропом и чесноком, и чувствовал, как что-то внутри него медленно оттаивает. Это была не еда Джованни, которая подавалась в идеальных пропорциях и с «правильными» соусами, от которых уже тошнило. Это была еда, в которую вложили руки и, возможно, душу. И рядом сидела женщина, которая не смотрела в телефон, не отвечала на рабочие чаты и не писала: «Деньги на карту кинула». Она просто сидела и смотрела, как он ест, и улыбалась.       После того дня Егор начал заходить к Галине Петровне регулярно. Сначала раз в неделю, потом чаще. Он помогал ей с тяжёлым — донести продукты, передвинуть мебель, разобраться с Wi-Fi, который она называла «этот ваш интернет». А потом просто заходил попить чаю. Они сидели на кухне, пили из милых кружек с кроликами, и Галина Петровна рассказывала ему про свою жизнь, про дочь, которая уехала в Питер и звонила раз в месяц, про мужа, которого уже десять лет как нет. А Егор рассказывал про футбол, про программирование, про то, как он крутит свои бумажные штуки. Галина Петровна называла квиллинг «эти ваши завитушки» и каждый раз просила показать новую работу.       Она стала для него кем-то вроде бабушки, хотя никакого родства между ними не было. Но Егор ловил себя на мысли, что именно здесь, в этой маленькой квартирке, он чувствует то самое, о чём пишут в книгах и показывают в фильмах, — домашнее тепло. Без пафоса, без брендовых пакетов из ЦУМа, без контейнеров с идеальной рикоттой. Просто борщ, чай в кружке и человек, которому ты небезразличен не за что-то, а просто потому что ты есть.       Мать, конечно, ничего не знала. Егор не рассказывал. Это было его личное пространство, его параллельная вселенная, куда Ольге Сергеевне вход был заказан. И когда в очередной раз приходило сообщение: «Деньги на карту кинула», — Егор забирал телефон, надевал старые кроссовки, которые не жалко, и шёл в сторону школы — не учиться, а к Галине Петровне, где его ждали горячий чай и разговор по душам.       В какой-то момент он поймал себя на мысли, что чувствует себя там в бо́льшей безопасности, чем в роскошном пентхаусе на энном этаже. Потому что дом — это не там, где квадратные метры и дизайнерский ремонт. Дом — это там, где тебя ждут. А в пентхаусе его никто не ждал. Там просто стояли контейнеры с едой.       В школе Егор придерживался одной линии. Он не лез в тусовки, не пытался пробиться в «элиту» класса, не участвовал в этих вечных раскладах, кто с кем дружит, а кто с кем враждует. Его корнер был на задней парте у окна, наушники в ушах, ноутбук на столе — идиллия, которую никто особо не нарушал.       К нему относились с лёгким недоумением. С одной стороны, чувак одевался явно дороже большинства, но при этом катался на метро, не выкупал всех на переменах и не пытался строить из себя мажора. С другой — он был тем самым нёрдом, который шарит в C++, постоянно торчит в библиотеке и увлекается каким-то бумагокручением, что для обычной госшки было, мягко говоря, нестандартно. Но Егора это устраивало. Он не искал дружбы в классе — у него был футбол за районом, библиотека и Галина Петровна. Школа была просто местом, где нужно отбывать повинность и в итоге получить аттестат.       В классе его не трогали. Не потому что боялись, а потому что Егор был из тех, кто просто не даёт повода. Не выёбывался, не выпендривался, на конфликты не напрашивался. С ним можно было списать информатику, попросить помочь с настройкой чего-нибудь, и он помогал без лишних вопросов. Но в столовку звать не звали, в общие чаты не добавляли, и Егора это, честно говоря, не парило.       Однако один случай всё же произошёл. Был у них в классе Владимир — классический школьный задира, который считал себя главным местным авторитетом. Володя был из тех, кто на правах «короля» позволял себе подкалывать всех, кто выбивался из общей массы. И вот как-то на большой перемене, когда Егор, как обычно, сидел в наушниках и что-то строчил в ноутбуке, Владимир решил развлечь публику.       — Эй, нёрд. — сказал он, выдернув один наушник из уха Егора, — Слышал, ты там бумажками крутишь, цветочки клеишь. Ты чё, девочка что ли? Может тебе ещё бисер подарить?       Класс замер. Кто-то хихикнул, кто-то напрягся, ожидая развязки.       Егор медленно повернулся. Никто из одноклассников никогда не видел его злым. Он вообще был спокойным как удав. Но в этот момент он посмотрел на Володю так, что у того на секунду слетела улыбка. Егор не повысил голоса, не сорвался на крик. Он просто взял свой наушник обратно, надел его на одно ухо, а вторым ухом слушал Владимира, и спокойно, почти буднично ответил:       — Слушай, Володя. Я понимаю, что у тебя проблемы с самооценкой и самоутверждаться за мой счёт — это самый простой способ почувствовать себя крутым. Но давай так: ты занимаешься своим делом, я занимаюсь своим. Мои увлечения тебя не касаются. Если хочешь поговорить о мужественности — можем встретиться после уроков на стадионе за школой. Я там с пацанами из района в футбол гоняю, если что. Можешь прийти, посмотреть, насколько я «девочка».       В классе повисла тишина. Владимир покраснел, открыл рот, чтобы что-то сказать, но Егор уже воткнул наушник обратно, развернулся к ноутбуку и демонстративно продолжил писать код, будто ничего не произошло.       Больше Владимир к нему не лез. И никто другой, кстати, тоже. Потому что Егор в этом коротком диалоге сделал две вещи: во-первых, пробил Володю на его же комплексах, не опускаясь до уровня оскорблений, а во-вторых, чётко дал понять, что если до дела дойдет, то за себя он постоять сможет.       После этого случая к Егору в классе стали относиться с уважением, хотя дистанцию он сохранил. Кто-то начал подходить с вопросами по информатике, кто-то спрашивал, как настроить бота в телеге. Парни из футбольной секции, узнав, что он гоняет на коробке в другом районе, предложили как-нибудь сыграть. Но близкой дружбы не случилось — Егор не пускал никого за свой периметр, а одноклассники, чувствуя эту невидимую стену, не настаивали.       Репутация Егора в классе незаметно, но ощутимо сдвинулась в другую плоскость. Он по-прежнему оставался тем самым тихим ботаником с задней парты, но теперь в этой тишине девчонки начали считывать что-то новое. То, как он осадил Владимира (без криков, без драм, одной только интонацией и парой точных фраз), выглядело в их глазах невероятно по-взрослому. Не «быкованием», а реальной уверенностью, которая в пятнадцать лет встречается не так часто.       Но настоящий переворот случился в десятом классе, когда Егор сделал химическую завивку.       Это не было попыткой привлечь внимание или вписаться в какие-то тренды. Просто ему надоело каждый раз укладывать вечно спадающие на лоб кудри, и он решил, что пусть будут кудри, раз природа всё равно к этому идёт. Результат превзошёл все ожидания. Его и без того неплохие от природы волосы превратились в густую, текстурированную копну, которая придавала его лицу какую-то небрежную, слегка артхаусную эстетику. В сочетании со спокойным взглядом и тем, как он носил свои вещи (даже когда пытался выглядеть проще, посадка и фактура выдавали дорогую базу), это создавало образ, который девчонки определяли одним словом — «вайбовый».       Началось всё с перешёптываний. Потом в мессенджеры Егора посыпались сообщения. Сначала просто: «Привет, как дела?» Потом с вопросами по учёбе, которые на самом деле были предлогом. Потом — откровенные: «Ты такой классный», «Мне нравится, как ты смеёшься». А однажды даже пришло что-то в духе: «Ты похож на тех парней из дорам, которые молчат и всех убивают взглядом».       Одноклассницы стали чаще заглядывать на заднюю парту, находить поводы подсесть рядом, попросить помочь с информатикой или просто поболтать. Кто-то приносил ему печеньки на перемене, кто-то звал гулять после школы, кто-то отправлял мемы и ждал, зацепит ли ответ.       Егор со всеми болтал. Легко, без напряжения, иногда даже с самоиронией. Он мог поддержать разговор о музыке, подкинуть ссылку на прикольный лоу-фай плейлист, объяснить что-то по матеше или просто посмеяться над какой-то школьной нелепостью. В его общении не было ни нарочитой холодности, ни фальшивой приветливости. Он просто был собой — спокойным, адекватным парнем, который не драматизирует и не пытается никому ничего доказывать.       Но когда разговор заходил в сторону романтики (признания, намёки, приглашения «просто погулять вдвоём») он мягко, но чётко расставлял границы. Не посылал, не игнорил, не делал вид, что не понял. Он говорил что-то вроде: «Слушай, ты классная, правда, но я сейчас не в том состоянии, чтобы куда-то двигать. Давай просто останемся друзьями, если тебе норм?» И это звучало настолько искренне, что обижаться было невозможно.       Девчонки вздыхали, обсуждали в своих чатах, почему он такой неприступный, строили теории — то ли у него травма какая-то, то ли он асексуал, то ли вообще тайно встречается с кем-то из старшей школы или вообще из другого района. Но правда была проще и сложнее одновременно.       Егору было не до романов. Не потому, что он был «сухарём» или фригидным. Просто вся его эмоциональная энергия уходила на то, чтобы выстраивать хоть какую-то устойчивую конструкцию внутри себя. Мать, которая дарила деньги вместо присутствия. Пентхаус, который не был домом. Одиночество, к которому он привык настолько, что начал его путать с комфортом. Ему было страшно подпустить кого-то ближе, чем на расстояние болтовни в школьном коридоре. Потому что близость означала уязвимость, а уязвимость по его опыту всегда приводила к тому, что тебя снова оставляют одного.       К тому же он помнил, как мать смотрела на мужчин, которые периодически появлялись в их жизни, — всегда с холодным расчётом, всегда с прицелом на выгоду. И он не хотел, чтобы кто-то смотрел на него так же. Или чтобы он сам научился так смотреть.       Поэтому он оставался в своей зоне комфорта: болтовня без обязательств, улыбки без продолжения, компания без вторжения в личное пространство. Девчонки со временем отставали, переключались на более доступных качков или принцев, но каждая из них, встретив Егора в коридоре, всё равно задерживала взгляд чуть дольше, чем того требовал общепринятый этикет.       Об отце Егор знал только по фотографиям, которые мать когда-то давно убрала в дальний ящик комода и больше никогда не доставала. Там, на выцветших снимках, был запечатлён молодой мужчина с уверенной улыбкой и цепким взглядом — Игорь Владимирович Соколовский, человек, который появился в жизни Ольги Сергеевны на четвёртом курсе юрфака и исчез из неё, едва Егору исполнилось полтора года.       Родители развелись, когда Егор был ещё младенцем. Ольга Сергеевна тогда только начинала карьеру, работала юристом в небольшой компании и рассчитывала на мужа. Но Игорь оказался не из тех, кто готов вкалывать ради семьи. Он хотел красивой жизни без обязательств — чтобы был статус, деньги, свобода, но без криков по ночам, без пелёнок и без необходимости отказываться от своих амбиций ради кого-то.       Когда стало понятно, что брак трещит по швам, Игорь начал действовать на опережение. Он не стал ждать, пока Ольга подаст на алименты или начнёт делить имущество. Вместо этого он задействовал свои связи (знакомого адвоката, который специализировался на семейных делах) и провёрнутую схему, которую в юридических кругах называют «грязным разводом».       Он подал в суд заявление о лишении его родительских прав. Добровольно. Звучит абсурдно, но в его случае это был продуманный ход. Игорь подготовил пакет документов, где указывалось, что он якобы страдает хроническим заболеванием, не позволяющим ему полноценно участвовать в воспитании ребёнка (поддельная медсправка от знакомого врача), а также предоставил фальшивые доказательства того, что Ольга Сергеевна якобы препятствует их общению и настраивает ребёнка против отца. Цель была циничной и простой: отказавшись от родительских прав официально, он снимал с себя любые обязательства — никаких алиментов, никакой моральной ответственности, никаких рисков, что его когда-нибудь привлекут к ответственности за неучастие в жизни сына.       Суд, учитывая «добровольность» его отказа и отсутствие возражений со стороны Ольги (которая была слишком измотана и запугана, чтобы ввязываться в затяжные разбирательства), удовлетворил иск. Игорь Соколовский был лишён родительских прав. Формально — по «уважительной причине», фактически — просто выпал из жизни ребёнка, как будто того никогда не существовало.       После этого он быстро провернул несколько удачных сделок, нашёл работу в международной компании и вскоре уехал в Нидерланды. Там, в Амстердаме, он и обосновался: купил квартиру в престижном районе, женился на голландке по имени Лизет, завёл двух детей — сначала девочку, потом мальчика. Его новая семья была идеальной картинкой: уютные воскресные завтраки, велосипедные прогулки по набережной, рождественские открытки с улыбающимися лицами. Вся эта эстетика благополучной европейской жизни, которую он выстроил, будто бы стерев черновик под названием «Москва».       Для Егора в этой картинке места не нашлось. Ни одного звонка, ни одного письма, ни одной попытки связаться. Игорь словно вычеркнул из памяти тот факт, что у него где-то в Москве есть старший сын. Возможно, он убедил себя, что поступил правильно — что так будет лучше для всех, что ребёнок не должен расти в атмосфере конфликта, что он, Игорь, «не создан для отцовства». А может быть, он просто был трусом, который выбрал самый лёгкий путь — стереть прошлое и начать с чистого листа. В любом случае, его поведение — это классический газлайтинг самого себя, когда удобная версия реальности заменяет реальность настоящую.       Егор узнал эту историю не от матери. Ольга Сергеевна никогда не рассказывала ему об отце сама — слишком болезненной была эта тема, слишком унизительным ощущалось то, как её использовали и выбросили. Он сложил пазл из обрывков: услышанный случайно ночной разговор матери с подругой, старые документы, которые однажды нашёл в шкафу.       К тому моменту, когда Егору исполнилось четырнадцать, он знал достаточно, чтобы сделать собственные выводы. И выводы эти были жёсткими: его отец — человек, который сознательно отказался от него, чтобы жить в своё удовольствие. Не потому, что не мог заботиться. А потому, что не хотел.       Это знание не вызывало у Егора острой боли. Скорее, оно сформировало внутри него глухую, цементную установку: рассчитывать можно только на себя. Если собственный отец, которого природа должна была запрограммировать на защиту своего ребёнка, выбрал предательство, то чего ждать от других? Это был такой себе trauma bond наоборот — не привязанность через боль, а полное отключение от потребности в чьём-то присутствии.       Иногда, очень редко, Егор открывал в телефоне инстаграм-аккаунт Лизет, который был открытым. Там были фотографии: улыбающийся Игорь на фоне каналов Амстердама, его сводные брат и сестра в школе, семейные ужины при свечах. Он смотрел на эти картинки без ненависти, скорее с отстранённым любопытством антрополога, изучающего чужую жизнь. В конце концов, этот человек не был ему отцом. Он был просто биологическим донором, который когда-то сделал выбор. И Егор, глядя на его счастливое лицо, каждый раз молча делал свой: «Я не буду таким. Я не буду человеком, который сбегает».

***

      Егор сам искренне верил, что его эмоциональный периметр надёжен, как фаервол на сервере. Девчонки, которые на него западали после истории с Володей и особенно после химзавивки, были для него чем-то вроде фонового шума — приятного, но незначительного.       И снова в начале десятого класса случилось то, что он не смог просчитать.       Её звали Виктория. Она перевелась к ним в середине сентября из другой школы — высокая, с короткой стрижкой и спокойным, чуть насмешливым взглядом. Виктория не пыталась вписаться в местные тусовки, не строила из себя никого. Она просто была. И в ней было что-то, что зацепило Егора с первой перемены, когда она села за соседнюю парту, достала старый потёртый ноутбук с наклейками инди-групп и, не глядя на него, спросила: «Ты вроде шаришь в питоне, можешь объяснить, почему у меня тут ошибка?»       Они начали общаться. Сначала по учёбе, потом — просто так. Вика оказалась той ещё загадкой: она слушала пост-рок, рисовала странные комиксы в блокноте, цитировала каких-то философов, о которых Егор даже не слышал, и при этом отлично разбиралась в футбольной тактике. С ней было легко и одновременно тревожно. Она первой вытащила его из библиотеки в антикафе, первой предложила остаться после уроков и просто поболтать на лавочке у школы. Она не делала громких признаний, не кидалась с объятиями, но её присутствие вдруг стало для Егора чем-то, без чего день казался пустым.       Егор поймал себя на том, что ловит каждое её сообщение, прокручивает в голове их разговоры, засыпает с мыслью о ней. Он стал реже ходить к Галине Петровне, пропустил пару футбольных вечеров, даже код перестал приносить то привычное удовлетворение. Все его мысли были заняты Викторией. В его голове поселился постоянный фоновый процесс, который жрал ресурсы — он анализировал каждую её фразу, каждый взгляд, пытался просчитать, что она чувствует, что значит эта пауза в переписке, почему она сегодня не села рядом.       Впервые в жизни Егор почувствовал себя дезориентированным. Он, который всегда всё контролировал, вдруг потерял управление. И это ощущение было одновременно пьянящим и пугающим. Ему казалось, что он влюбился. По-настоящему, впервые, без дураков.       Но Виктория, как выяснилось, была не из тех, кто готов надолго задерживаться на одном месте. Она общалась с Егором ярко, увлечённо, но ровно до того момента, пока ей это было интересно. А потом, без объяснений, без скандала, просто начала отдаляться. Сначала перестала писать первой, потом на сообщения отвечала односложно, потом на переменах снова села одна, сделав вид, что их двухмесячного сближения не существовало.       Егор пытался понять, что пошло не так. Перебирал их разговоры, искал красный флаг, который пропустил. В голове крутилось: может, он был слишком закрытым? Или, наоборот, слишком навязчивым? Может, она ждала от него какого-то шага, которого он не сделал? Он чувствовал себя глупо, по-детски беспомощно, и это бесило его больше всего.       Прошло несколько недель. Боль утихла, сменившись сначала глухой обидой, а потом — медленным, тяжёлым осознанием. Он сидел как-то вечером на кухне у Галины Петровны, пил чай с малиновым вареньем, и она, глядя на его понурое лицо, спросила: «Что с тобой, сынок?» Егор рассказал. Не всё, конечно, но достаточно.       Галина Петровна выслушала, помолчала, а потом сказала простую, но такую тяжёлую вещь: «Может, ты, Егор, не её полюбил. Может, ты полюбил то, как она заставила тебя себя чувствовать. Потому что когда тебе всю жизнь не хватает тепла, любой, кто протянет руку, кажется спасением».       Этот разговор перевернул в голове Егора что-то важное. Он начал разбирать свои чувства не как запутавшийся подросток, а с холодной аналитикой, к которой привык в коде. И постепенно картина сложилась.       Виктория появилась в момент, когда он был особенно уязвим: мать снова пропадала в командировках, в школе висело напряжение перед экзаменами, а Галина Петровна приболела, и Егор боялся за неё. В этот вакуум внимания и проникла Виктория — яркая, непохожая на других, говорящая с ним на одном языке. Она дала ему то, чего ему стабильно не хватало: избирательное внимание, интерес, чувство, что ты кому-то нужен не за что-то, а просто так.       Но это была не любовь. Это была реакция на долгий голод. Как если бы человек, который годами сидел на полуголодном пайке, вдруг получил доступ к шведскому столу — он набросился бы не потому, что это еда мечты, а потому что организм кричит: «Забирай, пока дают». Егор влюбился не в Викторию. Он влюбился в саму возможность быть кому-то важным.       Осознание было горьким, но терапевтичным. Он перестал винить себя за то, что «не дожал», перестал идеализировать Викторию и понял главное: его проблема была не в ней, а в том, что у него не было иммунитета к такому вниманию. Его эмоциональная система, как незащищённый сервер, подхватила первый же запрос, который показался ей безопасным.       После этого Егор стал спокойнее относиться к Виктории. Они остались в приятельских отношениях — он не держал зла, она не чувствовала вины. Но внутри себя он сделал важную заметку: в следующий раз, когда ему покажется, что он влюбился, стоит сначала проверить — это действительно она или просто очередная попытка заполнить пустоту, которую оставили мать с отцом.

***

      Это случилось в обычный вторник.       Егор вернулся из школы, как всегда, в наушниках, с ноутбуком в рюкзаке. Дома было тихо. Контейнеры Джованни стояли в холодильнике, Сергей, водитель, молча кивнул в прихожей и быстро вышел, что само по себе было странно — обычно он задерживался, пил кофе на кухне. Но Егор не придал этому значения.       Через час после его прихода раздался звонок в дверь. Не домофон, а именно звонок в саму квартиру — такое случалось редко. На пороге стояли двое: мужчина в строгом костюме и женщина с мягким, но очень серьёзным лицом. Они показали удостоверения. Егор не сразу понял, из какого они ведомства — российского или итальянского, потому что говорили они на смеси русского с казёнными формулировками, а в руках у мужчины была папка с гербовой печатью.       Его провели в гостиную, усадили на диван. Женщина села напротив, мужчина остался стоять у окна. Разговор был коротким, но каждое слово врезалось в память, как осколок.       — Егор, нам нужно сообщить Вам трагичную новость. Ваша мать, Ольга Сергеевна Булаткина, сегодня утром погибла в Милане. Обстоятельства смерти выясняются. Итальянская полиция проводит расследование. На данный момент мы не располагаем подробностями.       Слова падали тяжело, как бетонные плиты. Егор слышал их, но мозг отказывался собирать их в осмысленную картину. Он смотрел на женщину, на её сочувственное лицо, на папку с документами, и в голове билась одна единственная мысль: «У неё же сегодня была встреча. Она писала утром».       «Oggi farò tardi, non aspettarmi».       — Как это случилось? — спросил он; голос звучал чужим, будто принадлежал кому-то другому.       Женщина переглянулась с мужчиной. Тот качнул головой — не сейчас.       — Следствие только началось. Вам пока не стоит... Мы сообщим, как только появится официальная информация. Сейчас важно, чтобы Вы были с кем-то из близких. У Вас есть родственники в Москве?       Егор покачал головой. Бабушка умерла два года назад. Больше никого.       Они оставили ему визитки, номера телефонов, сказали, что свяжутся, и ушли. Дверь закрылась. В пентхаусе снова стало тихо.       Егор остался сидеть на диване. Наушники валялись на полу — он даже не заметил, когда снял их. В голове был вакуум. Не боль, нет. Боль придёт позже. Сначала — странное, почти физическое ощущение, что мир дал трещину. Что пять минут назад всё было как обычно: школа, Виктория, Галина Петровна, код, футбол. А теперь реальность разломилась надвое, и он оказался по ту сторону, где нет инструкций, нет алгоритмов, нет чёткого плана действий.       Он не знал подробностей. И это, наверное, было самым страшным. Воображение, которое он так хорошо научился контролировать в коде, теперь работало против него, подбрасывая обрывки: Милан, деловая встреча, что-то пошло не так. Убили. Слово было чудовищным, непомещающимся в сознании. Его мать, которая вечно пропадала на работе, которая откупалась деньгами и дорогими вещами, которая писала ему по-итальянски «не жди меня», — её больше нет.       Он не плакал. Он сидел на диване в огромной пустой квартире, смотрел на панорамные окна, за которыми горели огни Москвы, и чувствовал, как внутри него что-то беззвучно осыпается. Как будто фундамент, на котором он строил свою жизнь (даже если это был фундамент из одиночества и самозащиты) вдруг оказался пустотой.       Телефон завибрировал. Сообщение от Виктории: «Привет, что делаешь?» Он посмотрел на экран, но не ответил. Потом пришло сообщение от Галины Петровны: «Егорушка, зайдешь сегодня? Пирожков напекла». Он сжал телефон в руке и тоже не ответил. Не потому, что не хотел. Просто не знал, какие слова существуют для такого.       Через час позвонил кто-то из итальянской компании, где работала мать. Говорили по-русски с сильным акцентом. Что-то про несчастный случай, про то, что они содействуют следствию, про то, что пришлют представителя в Москву для оформления документов. Егор слушал вполуха, кивал, хотя его никто не видел. Ничего конкретного. Никаких деталей.       — Когда я смогу узнать, что произошло? — спросил он.       — Синьор, это вопрос к полиции. Расследование займёт некоторое время. Возможно, недели. Мы держим Вас в курсе.       Недели. Ему придётся жить с этим «не знаю» недели. С этой чёрной дырой в центре реальности, которая будет расширяться каждый раз, когда он попытается представить, что же случилось в Милане в то утро.       Ночью он не спал. Сидел на террасе, смотрел на огни города и думал. О том, что последний раз они виделись неделю назад. Она собиралась в командировку, торопилась, на ходу говорила: «Не забывай нормально есть, Джованни всё приготовил». Он кивнул, не отрывая взгляда от ноутбука. Она хотела его обнять, но он не заметил или сделал вид, что не заметил. Она ушла. Хлопнула дверь. И всё.       Теперь он прокручивал этот момент снова и снова, как зацикленный фрагмент кода, который не может выполниться. Почему он не поднял голову? Почему не сказал хоть что-то? Почему они жили как соседи по коммуналке, когда у них вообще-то была возможность быть семьёй?       Вопросы сыпались один за другим, и ни на один не было ответа.       А где-то в Милане итальянская полиция оцепила место преступления, следователи в белых комбинезонах собирали улики, и никто из них не знал, что в московском пентхаусе семнадцатилетний парень впервые в жизни остался по-настоящему один. Не в переносном смысле, как раньше, когда мать была просто далеко. А в прямом, абсолютном — таком, от которого не спасают ни наушники, ни код, ни футбольная коробка.       На рассвете он наконец написал Галине Петровне: «Галина Петровна, у меня случилось горе. Можно я приду?»       Ответ пришёл через минуту: «Конечно, сынок. Жду. Дверь всегда открыта».       Егор надел старые кроссовки, сунул в карман телефон без наушников и вышел на улицу. Он не знал, что будет дальше. Не знал, как жить с этой пустотой. Но знал, что есть одно место, где его хотя бы не будут спрашивать, в чём дело, а просто нальют чаю и скажут: «Ешь, силы нужны».       А подробности... Подробности придут потом. Когда-нибудь. Может быть, никогда. И, возможно, не знать их было даже милосерднее.

***

      На следующий день после того, как Егору сообщили о смерти матери, его жизнь превратилась в бесконечную череду звонков, визитов и официальных бумаг, которые нужно было подписывать, хотя он с трудом понимал, что в них написано.       Утром приехала женщина из органов опеки — Наталья Викторовна, невысокая, с уставшим лицом и профессионально-сочувственным голосом, который явно был отработан на десятках похожих случаев. Она сидела на кухне, пила чай (Егор машинально предложил, как учила Галина Петровна), и объясняла ему его же положение, как будто он был посторонним наблюдателем.       — Егор, тебе семнадцать. По закону, до восемнадцати ты считаешься несовершеннолетним, оставшимся без попечения родителей. Мы должны поставить тебя на учёт, оформить опеку. Есть ли у тебя родственники, кто мог бы взять на себя временную опеку?       — Нет. — ответил Егор; голос звучал глухо, будто из-под воды, — Никого.       — Ладно. Тогда мы будем оформлять предварительную опеку. Это формальность, но нужна. С тобой будет работать инспектор. Также к тебе должен прикрепиться психолог...       Егор кивнул, хотя не слышал половины. В голове билась одна мысль: «мать убили» — а эта женщина говорит про психолога и какую-то опеку.       Наталья Викторовна оставила ему кипу документов и визитку. Перед уходом она замялась у двери и сказала:       — Егор, я знаю, это сложно. Но тебе нужно будет прийти в отдел на следующей неделе, мы оформим все бумаги. Если будут вопросы — звони в любое время.       Она ушла. Егор остался сидеть за кухонным столом, глядя на контейнеры Джованни, которые никто не разогревал уже вторые сутки.

***

      Через два дня позвонили из посольства. Говорил мужчина с дипломатически выверенными интонациями, представился сотрудником консульского отдела.       — Егор Игоревич, мы занимаемся вопросом репатриации тела Вашей матери. Для этого нужно Ваше письменное согласие и копии документов. Также итальянская сторона запросила у нас информацию о ближайших родственниках. Мы передали им Ваши данные.       — Что случилось? — спросил Егор, — Как она погибла? Мне никто ничего не говорит.       — На данный момент следствие ведёт прокуратура Милана. Нам известно, что проводится судебно-медицинская экспертиза. Детали пока не разглашаются — это стандартная процедура. Как только появятся официальные результаты, мы Вас уведомим.       — Но это было убийство? Мне сказали «погибла». Это убийство?       Пауза. Дипломат подбирал слова.       — Обстоятельства выясняются. Предварительно — да, имело место насильственное действие. Но точную квалификацию даст итальянский суд. Я понимаю Ваше состояние, но сейчас важно заняться документами. Мы поможем с переводом и заверением. Вам нужно будет подписать несколько бумаг.       Егор записал адрес консульства, положил трубку и почувствовал, как внутри разрастается тяжёлая, липкая пустота. Насильственное действие. Убийство. Слова не становились понятнее от того, что их произносили официальным тоном.

***

      Через несколько дней в дверь пентхауса позвонили снова. На этот раз — двое мужчин в штатском с удостоверениями Следственного комитета. Старший, подполковник с усталым лицом и въедливым взглядом, представился следователем по особо важным делам.       — Егор, нам нужно с Вами поговорить. Мы проводим проверку по факту гибели Вашей матери. Вопросы стандартные, постарайтесь отвечать спокойно.       Они сели в гостиной. Следователь включил диктофон, назвал дату, время, свои данные, данные Егора.       — Когда Вы в последний раз общались с матерью?       — Неделю назад. Перед её отъездом в Милан.       — Она говорила Вам о целях поездки?       — Рабочая встреча.       — Она упоминала о каких-либо конфликтах, угрозах, проблемах на работе?       — Нет.       — Может быть, она говорила о ком-то, кто мог желать ей зла?       — Нет. Она вообще мало говорила о работе.       — Вы знаете её коллег, партнёров, клиентов?       — Нет.       Следователь делал пометки в блокноте, поглядывая на Егора с профессиональным любопытством — как тот держится.       — Егор, у меня к Вам личный вопрос. — сказал он, выключив диктофон, — У Вас есть кто-то, кто мог бы сейчас за Вами присматривать? Формально вы несовершеннолетний, и мы обязаны убедиться, что Вы в безопасности.       — Есть женщина. — сказал Егор, — Галина Петровна. Она живёт рядом со школой. Я к ней часто хожу.       — Она может подтвердить, что Вы с ней в контакте? Мы должны это зафиксировать.       — Да.       Следователь записал адрес и номер телефона. Перед уходом он сказал:       — Мы направили запрос итальянским коллегам о правовой помощи. Как только получим ответ — я Вам позвоню. Но Вы должны понимать: основное расследование ведут итальянцы. Они не обязаны делиться с нами всей информацией, особенно на раннем этапе. Мы можем только запрашивать и ждать.       — Сколько это может занять?       — Недели. Месяцы. Иногда — дольше.       Он ушёл, оставив после себя запах табака и ещё один слой неопределённости.

***

      Вечером того же дня Егор сидел на кухне у Галины Петровны. Она молча поставила перед ним тарелку с горячим супом, потом села напротив и спросила:       — Что говорят?       Егор рассказал. Про опеку, про консульство, про следователя, про то, что никто не знает, что на самом деле случилось, и никто не может сказать, когда узнает.       Галина Петровна слушала, теребя край фартука. Потом вздохнула:       — Значит, так. С опекой этой — я, конечно, не родственница, но если надо будет подтвердить, что ты не один, я пойду куда скажешь. А пока — ты будешь есть нормально, спать нормально и не сидеть в этой огромной квартире один. Понял?       — Понял, — сказал Егор, и почему-то именно от этих простых слов («ты будешь есть нормально») у него впервые за эти дни защипало в носу.       Он не заплакал. Но впервые почувствовал, что плакать можно.

***

      В школе Егор появился через неделю. Он не хотел объяснять, не хотел, чтобы к нему подходили с соболезнованиями, которые будут звучать фальшиво от людей, которые его почти не знают. Виктория написала: «Ты куда пропал?» Он ответил: «Семейные обстоятельства, потом расскажу». Она не стала давить.       В учительской уже знали — директору позвонили из опеки. Классная руководительница вызвала его на разговор, сказала что-то про «сочувствие» и «если нужна помощь», но Егор отделался дежурным «спасибо, я справлюсь».       Он действительно старался справляться. Каждый день после школы — к Галине Петровне. Потом домой, в пустой пентхаус, где всё ещё стояли мамины вещи, где на тумбочке в прихожей лежала её визитка, где в холодильнике ждали своего часа контейнеры Джованни, которые он теперь даже не мог открыть.       Сергей, водитель, приезжал через день, спрашивал, не нужно ли чего. Егор говорил, что ничего не нужно. Однажды Сергей, обычно молчаливый, задержался на пороге и сказал:       — Егор, Ольга Сергеевна... Она очень переживала, что мало с тобой времени проводила. Она мне говорила. Она хотела после этой командировки... Ну, изменить что-то. Просто не успела.       Егор кивнул. Закрыл дверь и долго стоял в прихожей, глядя на мамины туфли, которые она забыла в коридоре перед отъездом.       Через месяц пришло письмо из итальянского консульства. Официальное уведомление о результатах первичного расследования. Бумага была на двух языках — итальянском и русском. Егор прочитал её три раза, но в голове застряло только одно слово: «omicidio». Убийство.       Всё остальное (даты, номера статей, формулировки) расплывалось. Подробностей не было. Только то, что расследование продолжается, что подозреваемые не установлены, что о дальнейших результатах сообщат дополнительно.       Егор положил письмо в ящик стола, где уже лежали визитки следователя, опекунши и консула. Закрыл ящик и надел наушники.       Лоу-фай плейлист играл то же, что и всегда. Но теперь даже музыка звучала иначе. Словно в ней появилась какая-то новая, тяжёлая текстура — как шум, который не убирается эквалайзером.       Он не знал, найдут ли того, кто это сделал. Не знал, узнает ли сам когда-нибудь правду. Но знал одно: его жизнь теперь разделилась на «до» и «после», и между этими двумя точками была чёрная дыра, которую не заполнить ни кодом, ни футболом, ни даже пирожками Галины Петровны. Только терпеть. И ждать.

***

      Сразу после известия о смерти матери карта Егора, на которую она переводила деньги, перестала работать. Банк заблокировал все счета Ольги Сергеевны, включая те, с которых шло финансирование его расходов. Он узнал об этом в самый неподходящий момент — когда попытался расплатиться в супермаркете по дороге от Галины Петровны. Терминал выдал ошибку. Егор повторил попытку. Та же история.       Он вышел из магазина с пустыми руками и ощущением, что земля уходит из-под ног ещё на один этаж вниз.       Через неделю после того, как органы опеки поставили Егора на учёт, ему объяснили: он имеет право на пенсию по потере кормильца. Сумма оказалась скромной — чуть больше пятнадцати тысяч рублей в месяц. В Москве на эти деньги можно было существовать, но не жить. Егор подал документы, и через месяц начались начисления.       Впервые в жизни он всерьёз начал считать деньги. Отказался от доставки еды, перестал покупать кофе в автомате, в столовой брал только самое дешёвое. Одежду не покупал вообще — мать оставила после себя достаточно, чтобы не думать об этом ближайший год.       Через месяц после смерти пришло время идти к нотариусу. Егор собрал все документы, которые смог найти: свидетельство о смерти (пока предварительное, выданное ЗАГСом на основании итальянских бумаг), выписки из банков, документы на квартиру. Нотариус, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и острым взглядом, приняла его без очереди.       — Ты единственный наследник. — сказала она, просматривая документы, — Вступать в наследство можно через шесть месяцев. Но я могу выдать тебе постановление на снятие средств со счетов матери для покрытия неотложных нужд. Ты несовершеннолетний, без средств к существованию. Это твоё право.       Она объяснила, что для этого нужно: заявление, справка из банка об остатках, документ из опеки, подтверждающий, что он не обеспечен. Егор кивнул, записал всё в телефон и вышел. Через три недели он получил разрешение и смог снять со счетов матери сумму, которой хватило бы на полгода относительно спокойной жизни. Это был первый вздох облегчения за долгое время.       Самая сложная часть оказалась связана с Италией. У Ольги Сергеевны были там счета — зарплатные, накопительные, возможно, даже небольшая квартира в Милане, которую компания предоставляла для командировок. Чтобы получить доступ к ним, Егору нужно было: получить свидетельство о праве на наследство в России, перевести его на итальянский, заверить апостилем, найти итальянского адвоката, который будет представлять его интересы, и подать документы в итальянский суд.       Следователь, который вёл его дело, посоветовал ему адвоката в Милане — женщину по имени Сильвия, специализирующуюся на наследственных спорах с международным элементом. Егор связался с ней по видеосвязи. Сильвия говорила по-русски с сильным акцентом, но была терпелива и объясняла всё медленно.       — Это займёт время. — сказала она, — Итальянская бюрократия медленная. Но Ваши права будут защищены. Ваша мать была гражданкой России, но работала в Италии. Мы должны будем подтвердить, что Вы — единственный наследник. Это возможно. Но нужно ждать.       Егор нанял Сильвию. Деньги на её гонорар он взял из тех, что разрешил снять нотариус. Это было страшно — тратить крупные суммы на то, что могло не принести результата месяцами. Но другого выхода не было.

***

      Пока решались все эти юридические вопросы, Галина Петровна делала то, что умела лучше всего: кормила Егора и не давала ему провалиться в отчаяние. Она не лезла в его финансовые дела, не задавала лишних вопросов. Просто каждое утро отправляла ему сообщение: «Сынок, сегодня суп с фрикадельками. Заходи после школы».       Он заходил. Ел. Сидел на её старой кухне, слушал, как она рассказывает про соседей, про кота, который поселился в подвале, про сериал, который она смотрит по вечерам. В эти моменты он мог на несколько часов забыть о том, что его жизнь превратилась в бесконечную череду визитов к нотариусу, переписки с итальянским адвокатом и ожидания новостей от следователя.       Однажды, когда он особенно остро чувствовал эту несправедливость: что у него есть пентхаус, но нет денег на карте, что он наследник, но не может распоряжаться, что мать оставила ему всё, но на самом деле ничего, потому что всё заморожено, — Галина Петровна сказала:       — Ты не думай об этом. Всё наладится. Я в твои годы вообще на одной картошке жила. А у тебя голова на плечах есть, руки-ноги на месте. Остальное — дело времени.       Он улыбнулся. Впервые за долгое время.

***

      Когда следователь сообщил Егору, что для ускорения процедуры итальянская сторона настаивает на визуальном опознании, Егор сказал только одно:       — Я поеду.       Наталья Викторовна из опеки попыталась возразить: мол, ты несовершеннолетний, это психотравмирующий опыт, нужен сопровождающий взрослый. Но Егор стоял на своём. Он чувствовал, что если не сделает этого сам, то потом эта недосказанность, этот незакрытый гештальт будет грызть его изнутри годами.       В итоге нашли компромисс: его сопровождал Сергей, водитель, который знал Ольгу Сергеевну много лет и вызвался помочь. Опека дала письменное разрешение. Галина Петровна собрала ему рюкзак с пирожками и строго наказала:       — Ты там держись. И звони каждый день. Я без тебя тут с ума сойду.       Милан встретил Егора серым небом и моросящим дождём. Город, который мать так любила и который стал местом её смерти, выглядел чужим, враждебным, каким-то декоративным. Сергей снял две комнаты в недорогом отеле недалеко от центра. Егор почти не спал первую ночь — смотрел в потолок и прокручивал в голове последнее сообщение матери: «Oggi farò tardi, non aspettarmi».       Утром в холле их встретила Сильвия:       — Сегодня мы едем в Istituto di Medicina Legale. Там Вы подпишете документы, затем Вас проводят в комнату для опознания. Я буду рядом. Если Вам станет плохо — скажите, мы сделаем паузу. Это не слабость. Это человеческая реакция.       — Я справлюсь, — заверил её Егор.       Он сам не знал, откуда в нём эта странная, почти ледяная уверенность. Где-то глубоко внутри он понимал, что это защита: организм включил режим «бей или беги», и он выбрал «бей».       Институт судебной медицины оказался серым зданием с высокими потолками и запахом формалина, который пробивался даже через маску, которую ему выдали на входе. Их провели в комнату ожидания с пластиковыми стульями и плакатами на итальянском о правах граждан.       Через пятнадцать минут пришёл сотрудник в белом халате и жестом пригласил следовать за ним.       Комната для опознания была небольшой, с белыми стенами и стеклянной перегородкой. За стеклом, на металлическом столе, под простынёй, лежало тело. Лицо было открыто. Итальянские эксперты сделали всё возможное, чтобы минимизировать видимые повреждения, но Егор всё равно заметил — лёгкая асимметрия, след, которого не было раньше.       Он смотрел на лицо матери. Оно было спокойным. Таким спокойным, каким он его никогда не видел при жизни — без вечной озабоченности, без взгляда в телефон, без спешки. Она выглядела так, будто наконец-то остановилась. И эта мысль почему-то оказалась самой тяжёлой.       — Это Ваша мать? — спросил переводчик, зачитывая формальный вопрос.       Егор открыл рот. Голос не слушался. Он сглотнул, собрал волю в кулак и ответил:       — Да.       Он назвал дату рождения, место работы, особые приметы — всё, что требовалось. Голос звучал ровно, будто он сдавал экзамен. Только руки дрожали, и он сунул их в карманы куртки, чтобы никто не видел.       Процедура заняла минут десять. Когда всё закончилось, Егор вышел в коридор и прислонился спиной к холодной стене. Сильвия что-то говорила ему, но слова не доходили. Он кивнул, сделал несколько глубоких вдохов и почувствовал, как внутри него что-то переключается. Как будто он миновал точку невозврата, и теперь можно двигаться дальше. Или, по крайней мере, пытаться.

***

      Тело Ольги Сергеевны вернули в Москву через три недели. За это время Егор успел через нотариуса получить разрешение на снятие средств и организовать всё необходимое. Галина Петровна подключила свою соседку, которая когда-то работала в ритуальном агентстве, — так удалось избежать многих бюрократических затыков и не переплатить за то, что можно было сделать дешевле.       Похороны прошли на небольшом кладбище под Москвой. Егор выбрал место рядом с могилой бабушки — ему казалось, что маме было бы спокойнее рядом с её мамой.       Людей пришло немного. Несколько коллег из итальянской компании — они прилетели специально, говорили что-то соболезнующее на смеси русского и итальянского. Сергей стоял в стороне, молчал и курил одну за другой. Классная руководительница привела с собой двоих одноклассников — Егора и так, чтобы было кому поддержать, хотя он сам почти никого не замечал.       Пришла Виктория. Она стояла чуть поодаль, в чёрном пальто, смотрела на Егора и не решалась подойти. Потом всё-таки подошла, молча взяла за руку и так стояла до конца церемонии. Он не отдёрнул руку, хотя обычно не любил прикосновений. В этот раз было можно.       Галина Петровна держалась до последнего. Когда начали опускать гроб, она отвернулась и заплакала. Егор обнял её за плечи (худенькие, дрожащие) и сказал:       — Всё, баб Галя, всё.       Она кивнула, вытерла глаза и прохрипела:       — Поехали домой. Я суп сварила.

***

      Это случилось через четыре дня после похорон матери.       Он сидел на кухне, пил чай и смотрел в одну точку на стене. Пентхаус был пуст, если не считать коробок с мамиными вещами, которые он начал разбирать и бросил на середине. В холодильнике теперь стояли только продукты, которые он купил сам — Галина Петровна научила его выбирать простые вещи. Контейнеры Джованни он выбросил в день похорон, даже не открывая.       Звонок в дверь прозвучал неожиданно. Егор не ждал никого — Галина Петровна предупреждала, когда шла, а сегодня не предупреждала. Он подошёл к домофону, нажал кнопку.       — Кто?       — Ким Тэхён. Нам нужно поговорить.       Голос был спокойным, с лёгким акцентом. Егор на секунду замер — имя ничего ему не говорило. Он нажал кнопку открытия двери, скорее из автоматизма, чем из осознанного решения.       Через минуту в дверь позвонили. Егор открыл.       На пороге стоял мужчина, от которого трудно было оторвать взгляд, даже в такой момент. Высокий, под метр восемьдесят, наверное, с широкими плечами, которые угадывались даже под строгим тёмным пальто. Лицо с чёткими, почти графичными чертами, смольные волосы, уложенные небрежно, но со вкусом. Он выглядел лет на двадцать пять, не больше, но в осанке и взгляде чувствовалась какая-то зрелая, отточенная собранность. Тренированное тело угадывалось в каждом движении — плавном, экономном, без лишних жестов. Красивым его можно было назвать только в том смысле, в каком красива хищная кошка: опасно, собранно, с прицелом на результат.       В руках — кожаная папка. Внешность азиатская, но русский язык — чистый, хотя и с акцентом, который выдавал в нём иностранца.       Кажется, всё только начинается.